Регистрация  |  

 

AUTOBIOGRAPHY OF A YOGI

by

Paramanansa Yogananda

 

With a Preface by W Y. Evans-Wentz, M.A., D.Litt, DJSc.

 

"Except ye see signs and wonden, ye wiu not believe." — John 4:48

 

 

SELF-REALIZATION FELLOWSHIP

Publishers

Los Angeles,

California 1969

 


 

Парамахамса Йогананда

 

Автобиография

ЙОГА

 

Вы не уверуете, если не увидите знамений и чудес.
От Иоанна 4.48

 

Москва

Издательство «Сфера»

Российского Теософского Общества

1995


 


оглавление

Предисловие к американскому изданию

Предисловие к настоящему изданию

Глава 1 Родители и ранние годы жизни

Глава 2 Смерть матери и мистический амулет

Глава 3 Святой с двумя телами

Глава 4 Неудавшийся побег в Гималаи

Глава 5 "Благоухающий святой" показывает чудеса

Глава 6 Свами Тигр

Глава 7 Левитирующий святой

Глава 8 Великий ученый Индии Джагдиш Чандра Бос

Глава 9 Блаженный приверженец и его космический роман

Глава 10 Я встречаю своего учителя Шри Юктешвара

Глава 11 Двое мальчишек без гроша в Бриндабане

Глава 12 Годы в доме учителя

Глава 13 Неспящий святой

Глава 14 Опыт космического сознания

Глава 15 Похищение цветной капусты

Глава 16 Как мы перехитрили звезды

Глава 17 Шаши и три сапфира

Глава  18 Магометанин-чудодей

Глава 19 Учитель, находясь в Калькутте, является в Серампуре

Глава 20 Мы не посещаем Кашмир

Глава 21.Мы посещаем Кашмир

Глава 22 Сердце каменного изваяния

Глава 23 Я получаю университетскую степень

Глава 24 Я становлюсь монахом Ордена Свами

Глава 25. Брат Ананта и сестра Налини

Глава 26 Учение крия-йоги

Глава 27.Создание школы йоги в Ранчи

Глава 28 Каши, вновь рожденный и найденный

Глава 29 Рабиндранат Тагор и я сравниваем школы

Глава 30 Закон чудес

Глава 31. Беседа со святой матерью

Глава 32 Рама, воскресший из мертвых

Глава 33 Бабаджи — современный йог, равный Христу

Глава 34 Материализация дворца в Гималаях

Глава 35 Христоподобная жизнь Лахири Махасая

Глава 36 Интерес Бабаджи к Западу

Глава 37 Я еду в Америку

Глава 38 Лютер Бербанк — святой средь роз

Глава 39 Тереза Ньюмен — католичка-стигматка

Глава 40 Я возвращаюсь в Индию

Глава 41 Идиллия в Южной Индии

Глава 42 Последние дни с учителем

Глава 43 Воскресение Шри Юктешвара

Глава 44 С Махатмой Ганди в Вардха

Глава 45 Бенгальская "Мать, проникнутая блаженством'

Глава 46 Женщина-йог, которая ничего не ест

Глава 47 Я возвращаюсь на Запад

Глава 48 Энсинитас в Калифорнии

Глава 49 Годы 1940 - 1951

ЙОГ ПОСЛЕ СМЕРТИ, КАК ПРИ ЖИЗНИ

От издательства


 


 

"Выражаю глубокую признательность за то, что вы передали мне внутреннюю благодать обаятель­ного очарования этого мира".

Томас Манн

 

"Как рассказ очевидца необычайной жизни и глубочайшей мудрости эта книга имеет непреходя­щее значение как в наше время, так и в будущем".

В.И.Эванс-Вентц

 

"Как яркий свет в ночи светит, так и Йогана-нда осветил собой этот мир. Явление столь вели­кой души на Землю крайне редко и происходит лишь тогда, когда у людей возникает в этом реаль­ная потребность".

Его Святейшество Шанкарачарья Канчипурам

 

"Редчайшая драгоценность, достойная уваже­ния благодаря своему величию, значимость кото­рой мир еще должен разглядеть. Парамахамса Йогананда — идеальный представитель славы древней Индии, заключающейся в ее мудрецах и провидцах".

Свами Шнвананда

В 1977 году правительство Индии выпустило эту памятную марку в ознаменование двадцать пятой го­довщины махасамадхи Парамахамсы Йогананды. К этой дате правительство также опубликовало брошю­ру с его жизнеописанием, в которой, в частности, го­ворилось:

"Идеал любви к Богу и служение человечеству нашли полное выражение в жизни Парамахамсы Йогананды... Хотя большая часть ее прошла за преде­лами Индии, тем не менее он по праву занимает свое место среди наших великих святых. Его дело продол­жает развиваться и светится все ярче, продолжая и поныне отовсюду притягивать людей к пути духовно­го прогресса".

 

Благодарность

Выражаю свою глубокую признательность мисс Л.В.Пратт (госпожа Тара Мата) за гигантскую работу, проделанную ею при редактировании рукописи дан­ной книги. Моя благодарность адресована также мистеру К.Ричарду Райту за разрешение использо­вать выдержки из его индийского путевого дневника, а также доктору В.И.Эвансу-Вентцу не только за пре­дисловие, но и за сделанные им замечания и под­держку.

28 октября 1945 год

Парамахамса Йогананда


Памяти ЛЮТЕРА БЕРБАНКА американского святого посвящается

Флаг Индии, вновь обретшей независимость в 1947 году, имеет полосы насыщенного шафранового цвета, а также бе­лого и темно-зеленого цвета. Темно-синяя Дхарма чакра (Ко­лесо Закона) — это репродукция изображения, выбитого на ка­менной колонне, воздвигнутой в III веке до Р.Х. императором Ашокой в Саранате.

Колесо было избрано символом вечного закона спра­ведливости и вместе с тем как дань памяти самому про­славленному монарху в мире. "Его сорокалетнее царство­вание беспримерно в истории,— пишет английский исто­рик Г.К.Роулинсон.— В разные времена его сравнивали с Марком Аврелием, святыми Павлом и Константином. За 250 лет до Христа Ашока имел мужество выразить свой ужас и раскаяние за итоги успешных военных кампаний и сознательно отверг войну как средство политики".

Владения, унаследованные Ашокой, включали Индию, Непал, Афганистан и Белуджистан. Первый интернацио­налист, он посылал религиозные и культурные делегации со многими подарками и благословениями в Бирму, Цей­лон, Египет, Сирию и Македонию.

"Ашока, третий царь династии Маурьев, был... одним из величайших царей — философов истории,— заметил ученый П.Массон-Орсел.— Никто так не соединял в себе энергию и благожелательность, справедливость и милосер­дие, как он. Будучи жиным воплощением своего времени, он встает перед нами как вполне современная личность Наслаждаясь величайшей материальной властью во время своего длительного правления, он творил то, что представ ляется нам простым желанием провидца,— мирную жизнь За пределами своих обширных владений он также творил то, что является мечтой многих религий,— универсальный порядок, порядок, охватывающий все человечество".

Дхарма (космический закон) имеет целью счастье всех живых существ. В своих эдиктах, выбитых на камне и ка­менных столбах, сохранившихся до наших дней, Ашока. движимый любовью, объясняет подданным своей необъят­ной империи, что счастье коренится в морали и благочес­тии.

Современная Индия, стремясь восстановить высокое положение и процветание, которые сопутствовали ей ты­сячелетиями, своим новым флагом воздает должное памя­ти Ашоки — "монарха, возлюбленного богами".

В.И.Эванса-Вентца магистра искусств,
доктора литературы, доктора наук
из колледжа Иисуса в Оксфорде,
автора книг: Тибетская книга мертвых,
Великий тибетский йог Миларепа,
Тибетская йога и тайные учения
и других

 

Ценность "Автобиографии" Йогананды неуклон­но возрастает, ибо это одна из немногих книг на анг­лийском языке о мудрецах Индии, написанная не журналистами или писателями-иностранцами, но од­ним из их круга, иначе — это книга йога о йогах. Как рассказ очевидца о необыкновенной жизни и не­обыкновенной силе святых современной Индии эта книга имеет непреходящее значение. Пусть же каж­дый читатель воздаст благодарность и уважение это­му блестящему автору, с которым я имел радость об­щаться как в Индии, так и в Америке. Необычный документ о его жизни, несомненно, наиболее ярко раскрывает глубины индусского ума и сердца и ду­ховный мир Индии, чем какой-либо другой опубли­кованный на Западе.

Мне посчастливилось встретиться с одним из муд­рецов, о жизни которого рассказывается в этой кни­ге,— со свами Шри Юктешваром Гири. Портрет поч­тенного святого был частью фронтисписа моей книги "Тибетская йога и тайные учения"[1]. Я встретил Шри Юктещвара в Пури, в Орисе на берегу Бенгальского залива. Он возглавлял один тихий ашрам близ побе­режья и главным образом был занят духовным обуче­нием группы юных учеников. Шри Юктешвар про­явил живой интерес к тому, как живут люди в Соеди­ненных Штатах и на всем Американском континенте, а также в Англии, и спросил меня о деятельности в далекой стране, в частности в Калифорнии, его глав­ного ученика Парамахамсы Йогананды, которого он горячо любил и которого направил на Запад в качест­ве своего посланника в 1920 году.

Шри Юктешвар отличался спокойствием и обла­дал ласковым голосом, был приятен в общении и до­стоин почтения, которое непроизвольно оказывали ему его последователи. Всякий, кто его видел и знал, из его ли окружения или со стороны, относился к нему с глубоким уважением. Я живо припоминаю его высокую, прямую атлетическую фигуру монаха в одеянии шафранового цвета, отреченного от мирских поисков, когда он стоял у входа в дом, приглашая меня войти. Волосы его были длинные и слегка вью­щиеся, а лицо украшала небольшая борода. Тело его было мускулистым, но тонким, а поступь — энергич­ной. Местом своего земного пребывания он избрал святой город Пури, куда ежедневно приходили па­ломники к знаменитому храму Джаганатх — "Влады­ка мира" группы набожных индусов, представителей любых областей Индии. В Пури в 1936 году Шри Юк­тешвар закрыл свои смертные очи для картин этого преходящего мира и ушел с сознанием, что его во­площение доведено до триумфального завершения.

Я рад, что в состоянии подтвердить письменно не­сомненность этого свидетельства о возвышенном ха­рактере и святости Шри Юктешвара. Будучи доволен пребыванием вдали от людей, он отдавался открыто и спокойно той идеальной жизни, которую .описал те­перь на века его ученик Парамахамса Иогананда.

"Нам зачастую кажется, что вокруг не осталось ни одного дракона, ни единого рыцаря, ни одной прин­цессы, очаровывающей в загадочном лесу оленей и бабочек своей улыбкой.

Мы часто считаем, что наш век лишен границ и приключений. Судьба — это где-то за горизонтом, а светящиеся призраки исчезли навсегда.

Какая радость узнать, что ты ошибаешься! Прин­цессы и рыцари, чары и драконы, тайны и приключе­ния... они не только рядом с тобой сейчас, они все и не думали покидать землю.

Наш век, конечно, поменял одежды. Драконы за­маскировались в костюмы правительственных чинов­ников, в платье неудач и экипировку катастроф. Об­щественные демоны набрасываются на нас, как толь­ко мы осмеливаемся поднять глаза от земли или по­вернуть направо там, где нам велели повернуть нале­во. Внешность стала столь обманчивой, что принцес­сы и рыцари могут быть сокрыты как друг от друга, так и от самих себя.

И все же Хозяева Подлинной Реальности приходят к нам во снах, чтобы сказать, что мы никогда не те­ряли своих щитов от драконов, что мы наполнены го­лубым пламенем для изменения нашего мира по соб­ственному желанию. Интуиция нашептывает истину: мы — не прах, мы — волшебники!"

Эти строки, написанные Ричардом Бахом в преди­словии к одному из своих произведений — "Мост через Бесконечность", будут актуальны всегда, ибо многие позволяют себе быть увлеченными проявле­ниями видимого мира феноменов и настолько погру­жаются в водоворот "жизни", что не замечают истин­ного очарования божественного творения, присутст­вующего всегда и везде.

Из любви к людям Бог во все исторические перио­ды посылал на землю к Своим заблудшим творениям пророков. Наше время и в этом отношении ничем не хуже. Парамахамса Йогананда — один из таких по­сланников, исполнявший большую часть своей дхар-мы вдали от родины, неся свет любви и мудрости Индии далеко на Запад, в Америку. Его призыв к ду­ховному воскрешению подхватили многие, однако для читателя нашей страны он остается личностью, известной лишь узкому кругу.

Россия, идущая длительным историческим путем тяжелейших испытаний на материальном и духовном плане бытия, обретает сейчас реальную возможность прийти к новой жизни и, может быть, даже дать не­ожиданный пример миру.

Именно в это время многие, сознательно или не­осознанно обращаясь к поискам ответов на животре­пещущие вопросы в сфере духовного, испытывают потребность в самореализации в самых различных направлениях. И тут в огромном количестве появля­ются всяческие школы "белых" и "черных" магий, экстрасенсов, различных оккультных учений и тече­ний, единственной целью которых является исполь­зование этого гигантского потенциала в целях своего собственного выживания, но на самом деле далеких от реальной духовности, истинной мудрости. Необ­ходимость таких течений очевидна, ибо те, кто со­блазнился и пошел этим путем, находя его удобным и пытаясь увлечь других, тем самым предъявляют свою истинную сущность, неизвестную, возможно, иногда даже им самим. Они бесплодны, как мулы, их время приходит к концу. А те, которые, даже изначально соблазнившись, одумались и повернулись лицом к Свету Истинной Любви, являются реальными твор­цами будущего, грядущей эпохи духовности. И по­этому очень важно, особенно в это время, сделать правильный выбор, а выбранное и есть проявление внутренней сути. Однако боязнь сделать неверный выбор не может являться оправданием того, что он либо не делается вовсе, либо происходит метание от одной крайности к другой.

На рубеже XX века начал осуществляться один из замыслов Бога для этого времени — несение духов­ности древней Индии на Запад с целью восстановле­ния гармоничной связи с попранной дхармой — кос­мическим законом. Для этого в конце прошлого века Он указал на этот замысел Своим посланникам, на­чавшим подготовку к его осуществлению. Одним из ярчайших избранников для претворения этой миссии был Парамахамса Йогананда. Сложно представить, чтобы без прямого вмешательства Бога один человек в течение одной жизни смог провести некоторое время с поистине огромным числом святых людей, врачей, научных, культурных и религиозных деяте­лей, великих йогов, великих христиан. Да, воистину такое дается для осуществления Великой Миссии! И, как нам кажется, Парамахамса Йогананда с триумфом справился с ней. Кроме того, своим светом он ярко дополнил свет плеяды великих учителей Индии нашего времени, таких, как Шри Рамакришна Пара-махамса, свами Вивекананда, Ауробиндо Гхош, Шри Рамана Махариши, Лахири Махасая, Шри Юктешвар Гири, Махатме Ганди, и многих, многих других.

Феномен Автобиографии заключается еще и в том, что величайший из аватар — Бабаджи впервые по­зволил открыть себя миру на страницах именно этой книги. Сам по себе этот факт указывает на значи­мость миссии Парамахамсы Йогананды, описываю­щего с позволения Махаватара множество случаев общения с ним. Феноменальность этого явления не­выразима, ее невозможно, да и не должно объять умом. Но обещание, данное великим йогом и засви­детельствованное другими, что он никогда не поки­нет этого мира,— беспрецедентно. Однако как же греет оно сердце! Насколько сильно от него веет бо­жественной Любовью, насколько дорого становится ощущение себя сыном заботливого, нежного, любя­щего Отца или Матери или другом Друга (как кому ближе), но в любом случае рождается радостное ощу­щение родства с Великой Семьей, делающее тебя всегда доступным, открытым для Нее и неприступ­ным для всего дурного, наносного.

Из множества книг о йоге и йогах эта книга являет редчайший случай, когда описывается столь длинная преемственность династии великих учителей Индии, перенимавших эстафету света, мудрости и любви, а именно: Бабаджи — Лахири Махасая — Шри Юкте­швар Гири — Парамахамса Йогананда. Благодаря де­ятельности Обществ Самопознания в Америке (Self-Realization Fellowship, 3880 San-Rafael Avenue, Los Angeles, California 90065, USA) и Йогода Сатсанга в Индии, основанных Парамахамсой Йоганандой в 1925 году, ныне возглавляемых его ученицей, прези­дентом Шри Дая Матой, этот свет не угас и поныне.

Все, что написано здесь, происходило на самом деле. В достоверности изложенного материала нет сомнений, а потому от самого читателя зависит, что и как он воспримет, сможет ли он ощутить всем су­ществом, что подвигнуло Автора отразить свой Свет в словах на бумаге. Может быть, именно в отблесках этого Света любовь Читателя пойдет рядом с ним по удивительным страницам удивительной жизни.

Рубен Захарбеков

Карта Индии до 1947 года. Некоторые области на северо-западе и северо-востоке теперь находятся в составе Пакистана.

Долгое время характерной чертой индийской куль­туры были поиски конечных истин и сопутствующие этому взаимоотношения: ученик — гуру[2].

Мой собственный путь привел меня к Христопо-добному святому, чья жизнь является памятником на века. Он был одним из великих учителей, составляю­щих истинное богатство Индии. Являясь в каждом поколении, они служили своей стране надежной за­щитой от участи Вавилона и Египта.

Я вижу, как мои самые ранние воспоминания ох­ватывают анахроничные черты предшествующего во­площения. Ясные картины воспоминаний приходили ко мне из далекой жизни, когда я был йогом[3] в Гима­лайских снегах. Эти проблески прошлого, благодаря не имеющей измерения связи, давали мне возмож­ность видеть и будущее.

Из памяти не исчезла унизительная беспомощ­ность детства. Я с обидой осознавал неспособность ходить и свободно проявлять себя. От понимания те­лесной немощи волны мольбы поднимались во мне. Моя высокоэмоциональная жизнь мысленно выража­лась в словах множества различных языков. Среди такого внутреннего замешательства ухо постепенно привыкало к окружающим звукам бенгальского язы­ка моего народа. Сфера подвижного разума ребенка, искренне считающего себя ограниченным игрушка­ми и пальцами стоп!

Психическое брожение и беспомощность тела провоцировали приступы крика. Своим горем я вы­зывал общее замешательство членов семьи. Но во мне теснятся и более счастливые воспоминания: лас­ки матери и первые попытки проковылять или пролепетать фразу. Эти триумфы, обычно скоро забывае­мые, тем не менее являются естественной опорой уверенности в себе.

Моя память о предыдущих жизнях не есть что-то уникальное в этом мире. Известно, что самосознание многих йогов не прерывается драматическими пере­ходами от "жизни" к "смерти" и обратно. Если чело­век — это только тело, тогда смерть тела означает аб­солютный конец его существования. Однако если пророки тысячелетия назад говорили истину, то че­ловек по существу — это бестелесная и вездесущая душа.

Хотя это и необычно, но ясные воспоминания дет­ства не являются столь редкими. Путешествуя по раз­ным странам, я слышал об очень ранних глубоких воспоминаниях от многих мужчин и женщин.

Я родился в четверг, 5 января 1893 года в Горакх-пуре, расположенном в северо-восточной Индии близ Гималайских гор. Здесь прошли мои первые во­семь лет. Нас было восемь детей: четыре мальчика и четыре девочки. Я, Мукунда Лал Гхош[4], был вторым сыном и четвертым ребенком.

И отец и мать были бенгальцы, одаренные свыше, оба происходили из касты кшатриев[5].Их взаимная любовь, спокойная и достойная, никогда не выража­лась фривольно. Совершенная гармония, существо­вавшая между родителями, являлась центром покоя для периодически возникающей суматохи восьми юных жизней.

Отец, Бхагабати Чаран Гхош, был добр, серьезен, временами суров. Горячо любя его, мы, дети, тем не менее сохраняли почтительное расстояние. Сильный математик и логик, он руководствовался в основном интеллектом. А вот мать была царицей сердец и учила нас только любовью. После ее смерти отец стал проявлять больше внутренней нежности. Я замечал тогда, что взгляд его часто, казалось, преобразовы­вался во взгляд матери.

От матери мы, дети, вкусили раннее горько-слад­кое знакомство со священными писаниями. Она уме­ло подбирала самые разные эпизоды из Махабхаратыи Рамаяны[6], соответствующие всем случаям воспита­ния. Наказания наши сопровождались поучениями из древнего эпоса.

Повседневным проявлением уважения к отцу со стороны матери был обычай тщательно одевать нас после полудня, чтобы мы приветствовали его по воз­вращении со службы. Он занимал довольно высокое положение, нечто вроде вице-президента одной из крупнейших железнодорожных компаний Индии — Бенгал-Нагпур Рэйлуэй. Работа его была связана с переездами, и наша семья в период моего детства жила в нескольких городах.

Мать всегда была готова помочь нуждающимся. Отец тоже был склонен к доброте, но его уважение к правилам и порядку соотносилось с семейным бюд­жетом. Однажды за две недели мать истратила на еду для бедных больше, чем составлял месячный доход отца.

— Все, чего я прошу,— это то, чтобы ты проявляла благотворительность в разумных пределах.

Даже этот мягкий упрек от мужа был горек для нее. Ни одним словом не намекнув детям о размолв­ке, она спокойно вызвала экипаж.

— До свидания, я ухожу к маме.— Древний ульти­матум!

Мы разразились воплями. Тут вовремя явился дядя матери, он шепнул отцу какой-то мудрый совет, припасенный, несомненно, с древних времен, после чего отец сказал несколько примирительных слов, и мать, к нашей радости, отпустила извозчика. Так за­кончилась единственная размолвка между моими ро­дителями. Но я припоминаю и один типичный диа­лог.

— Дай мне, пожалуйста, десять рупий для только что пришедшей несчастной,— убедительным тоном попросила мать, улыбаясь.

— Почему десять? Одной достаточно.— В оправ­дание отец добавил: — Когда мой отец, дедушка и бабушка внезапно умерли, я впервые вкусил бед­ность. Единственное, что у меня было на завтрак пе­ред тем как отправиться за несколько миль в шко­лу,— это один маленький банан. Позже, в универси­тете, я был в такой нужде, что обратился к богатому судье за помощью в одну рупию в месяц. Он отказал, заметив, что и одна рупия имеет значение.

— Как горько тебе вспоминать отказ в этой ру­пии! — Сердце матери отличалось мгновенной логи­кой.— Ты хочешь, чтобы и эта женщина тоже с горе­чью вспоминала отказ в десяти, которые ей крайне необходимы?

— Ты победила! — Незабываемым жестом побеж­денного он открыл бумажник.— Вот десять рупий. Передай их с добрыми пожеланиями от меня.

Отец имел склонность сначала на всякое новое предложение говорить "нет". Его отношение к незна­комой женщине, так быстро завоевавшей симпатию матери, было примером обычной осторожности. Ан­типатия к мгновенному одобрению — в действитель­ности, лишь дань принципу "адекватного обдумыва­ния". Я всегда находил, что отец был разумен и бес­пристрастно уравновешен в решениях. Если я мог подкрепить многочисленные просьбы одним-двумя аргументами, он всегда выполнял их — будь то экс­курсия во время каникул или новый мотоцикл.

Отец был строгим сторонником дисциплины для своих детей в их ранние годы, но его отношение к самому себе было поистине спартанским. Он, напри­мер, никогда не посещал театр, а искал отдыха в раз­ных духовных занятиях и в чтении Бхагавадгиты[7].Избегая всякой роскоши, он носил одну пару башма­ков, пока они не изнашивались окончательно. Его сыновья купили автомобили, когда они стали попу­лярны, но отец для своей ежедневной поездки на Службу вполне довольствовался трамваем.

Накапливание денег ради власти было чуждо его натуре. Однажды после организации им Калькуттского городского банка он отказался от своей доли ак­ций, ибо он просто хотел выполнять в свободное вре­мя какой-то гражданский долг.

Несколько лет спустя после того, как отец ушел на пенсию, для проверки книг компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй из Англии прибыл бухгалтер. Изумленный ревизор обнаружил, что отец никогда не обращался за премиями. "Он работал за троих! — заявил бухгал­тер.— Ему полагается выплатить сто двадцать пять тысяч рупий (сорок одна тысяча двести пятьдесят американских долларов) в компенсацию за не взятые им вовремя деньги".

Должностные лица преподнесли отцу чек на эту сумму. Он думал об этом так мало, что даже не упо­мянул об этом дома. Много позже младший брат Бишну, заметивший большей вклад на банковском счету, спросил отца о его происхождении.

— К чему окрыляться материальной выгодой? — сказал отец.— Тот, кто ищет уравновешенности, ни­когда не будет ликовать от прибыли или горевать из-за потери. Он знает, что человек приходит в этот мир без гроша и уходит, не имея ничего.

В начале своей совместной жизни мои родители стали учениками великого учителя Лахири Махасая из Бенареса. Это общение укрепило от природы аске­тический темперамент отца. Мать однажды сделала моей старшей сестре Роме удивительное признание: "Твой отец и я живем как муж с женой лишь раз в год, чтобы иметь детей".

Отец встретился с Лахири Махасая благодаря Аби-нашу Бабу[8], служащему филиала компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй. В Горакхпуре Абинаш Бабу расска­зывал мне захватывающие истории о многих индий­ских святых, неизменно завершаемые провозглаше­нием высшей славы своему гуру.

Однажды летним днем, когда мы праздно сидели у нас во дворе, он спросил у меня, слышал ли я когда-нибудь о тех необычных обстоятельствах, в результа­те которых мой отец стал учеником Лахири Махасая. В благоговейном ожидании я отрицательно покачал головой. Он начал рассказ:

 «Несколько лет назад, еще до твоего рождения, я попросил своего начальника, твоего отца, дать мне недельный неоплачиваемый отпуск для того, чтобы я мог посетить гуру в Бенаресе. Твой отец поднял этот план на смех.

— Вы собираетесь стать религиозным фанати­ком? — спросил он.— Если вы хотите идти вперед, сосредоточьтесь на своей службе.

В тот же день, уныло плетясь домой по лесной тропе, я встретился с твоим отцом, сидевшим в па­ланкине. Отпустив слуг и экипаж, он пошел рядом, стараясь утешить меня и раскрывая преимущества борьбы за мирской успех. Но я слушал его безучаст­но. Мое сердце повторяло: "Лахири Махасая! Я не могу жить, не видя тебя!"

Тропинка привела нас на край спокойного поля, где лучи вечернего солнца уже увенчали светящейся короной высокую зыбь дикой травы. Восхищенные, мы молчали. Вдруг там, в поле, всего в нескольких метрах от нас возникла фигура великого гуру![9]

— Бхагабати, вы слишком суровы к вашему служа­щему! — раздался его голос, поражая слух.

Он исчез столь же таинственно, как и появился.

— Лахири Махасая! Лахири Махасая! — восклицал я, упав на колени.

Несколько минут твой отец оставался неподвиж­ным от изумления, а затем произнес:

— Абинаш, я не только даю вам отпуск, но и сам беру его, чтобы завтра отправиться в Бенарес. Я дол­жен познакомиться с великим Лахири Махасая, спо­собным материализоваться по своей воле, чтобы вступиться за вас! Я возьму жену и попрошу этого учителя вести нас по его духовному пути. Вы сопро­водите нас к нему?

— Конечно!

От чудесного ответа на молитву и быстрого благо­приятного оборота событий радость переполняла меня.

Вечером следующего дня твои родители и я сели на поезд. Приехав в Бенарес на следующий день, мы проехали некоторое расстояние на телеге, запряженной лошадьми, а затем прошли узкими улочками к уединенному дому гуру. Войдя в маленькую гости­ную, мы остановились перед учителем, сидевшим в обычной позе лотоса. Он сощурил проницательные глаза и посмотрел на твоего отца:

— Бхагабати, вы слишком суровы к своему служа­щему!

Это были те же слова, что он сказал два дня тому назад на сельском поле. Затем добавил:

— Я рад, что вы позволили Абинашу посетить меня и что вы с женой сопровождаете его.

К великой радости твоих родителей он посвятил их в духовную практику крия-йоги[10] С памятного дня того видения твой отец и я, как братья по ученичест­ву, стали близкими друзьями. Лахири. Махасая про­явил определенный интерес к твоему рождению. Не­сомненно, твоя жизнь будет связана с ним. Благосло­вение учителя не может, не сбыться».— На этом Аби-наш Бабу закончил рассказ.

Лахири Махасая покинул этот мир вскоре после того, как в него явился я. Его портрет в изысканной рамке всегда украшал наш семейный алтарь в разных городах, куда отец переезжал по службе. Много раз утром и вечером мы с матерью медитировали перед импровизированной святыней, поднося цветы, смо­ченные в ароматной сандаловой пасте. Ладаном и миррою, а также объединенными молитвами воздава­ли мы почести божеству, нашедшему полное выраже­ние в Лахири Махасая.

Его портрет имел исключительное влияние на мою жизнь. Я рос, и вместе со мной росли мысли об учи­теле. В медитациях я часто видел, как его фотографи­ческий образ выходит из маленькой рамки и, прини­мая живую форму, сидит передо мной; когда же я пы­тался коснуться стоп его светящегося тела, он менял­ся и вновь становился портретом. С моим переходом от детства к отрочеству Лахири Махасая из маленько­го образа, заключенного в рамку, преобразился в живое присутствие святости. Я часто молился ему в минуты испытания или смущения, обнаруживая в себе его утешающее руководство.

Сначала я переживал, что он уже оставил физичес­кую жизнь, однако когда стала открываться его тай­ная вездесущность, то переживания оставили меня. Тем из учеников, которым слишком хотелось увидеть его, он часто писал: "Зачем приходить и смотреть на мои кости и мясо, когда я всегда в сфере вашегоку-тастха (духовного зрения)?"

Мне было около восьми лет, когда я был благо­словлен чудесным исцелением через фотографию Ла-хири Махасая. Этот случай усилил мою любовь.

В нашем семейном имении Ичапур, в Бенгалии, я был поражен азиатской холерой. Состояние было безнадежным: врачи ничего не могли сделать. Мать, находившаяся у постели, постоянно заставляла меня смотреть на портрет Лахири Махасая, висящий на стене над головой. ,

— Поклонись ему мысленно! — Она знала, что я был слишком слаб даже для того, чтобы поднять руки для приветствия.— Если ты действительно проявишь свое благоговение и внутренне преклонишься перед ним, твоя жизнь будет спасена!

Пристально глядя на его фотографию, я внезапно увидел ослепительный свет, обволакивающий тело и всю комнату. Тошнота и другие не поддающиеся кон­тролю явления исчезли, мне стало хорошо. Тут же я почувствовал себя настолько сильным, что смог на­клониться и коснуться стоп матери в благодарность за ее безмерную веру в гуру. Мать несколько раз при­жалась головой к маленькому портрету:

— О вездесущий учитель, благодарю тебя, что твой свет исцелил сына!

Мне стало ясно, что она тоже видела свет, благо­даря которому я тотчас выздоровел от смертельной болезни.

Эта фотография — одна из самых больших цен­ностей, которыми я владею. Подаренная моему отцу самим Лахири Махасая, она содержит священную вибрацию. История происхождения этой фотографии не менее удивительна. Я слышал ее от ученика гуру, брата моего отца — Кали Кумар Роя.

Из нее следует, что учитель был против фотогра­фирования. Несмотря на его протест, однажды сни­мок группы с его учениками и Кали Кумара Роя все же был сделан. Фотограф был поражен, обнаружив, что на пластинке, на которой были ясные изображе­ния всех учеников, в центре, где он не без оснований ожидал найти контуры Лахири Махасая, не было ни-

чего, кроме пустоты. Этот феноменальный случай широко обсуждался.

Один из учеников, отличный фотограф Ганга Дхар Бабу, хвастался, что неуловимому образу учителя от него не убежать. На следующее утро, когда гуру сидел в позе лотоса на деревянной скамье у плетня, Ганга Дхар Бабу возился со своим оборудованием. Приняв все предосторожности для успеха, он отснял двенад­цать фотопластинок. На каждой из них он нашел от­печаток деревянной скамьи и плетня, но тело учите­ля отсутствовало и здесь.

Со слезами на глазах и уязвленной гордостью Ган­га Дхар Бабу разыскал гуру. Прошло много часов, прежде чем Лахири Махасая прервал свое молчание полным смысла замечанием:

— Я — Дух. Может ли твоя камера отразить Везде­сущее Незримое?

Вижу, что не может. Но, святой господин, я от всей души желаю иметь портрет вашего телесного храма. До сегодняшнего дня мое видение было огра­ниченным, я не понимал, что вы полностью Живой Дух!

— Тогда приходи завтра утром. Я буду тебе пози­ровать.

На следующий день фотограф вновь пустил в ра­боту свою камеру. На сей раз святое изображение, более не сокрытое таинственной невосприимчивос­тью, отчетливо проступило на пластинке. Никогда более учитель не позировал для какого-либо другого портрета; по крайней мере, никакого иного портрета я не видел.

Репродукция фотографии демонстрируется в этой книге. Светлая кожа Лахири Махасая, обычные для множества людей черты едва ли говорят о принад­лежности к конкретной расе. Пылкая радость связи с Богом проявляется в несколько загадочной улыбке. Глаза полуоткрыты, чтобы показать условную на­правленность на преходящий внешний мир, и также полузакрыты, указывая на поглощенность внутрен­ним блаженством. Предающий забвению бренные со­блазны земли, он каждое мгновение был внимателен к духовным проблемам ищущих, обращавшихся к его щедротам.

Спустя короткое время после исцеления силой портрета гуру, у меня было впечатляющее духовное видение. Однажды утром, сидя на своей кровати, я вошел в глубокую концентрацию.

"Что скрывается за темнотой закрытых глаз?" — этот глубокий вопрос овладел разумом. Вдруг внут­реннему взору явилась сильнейшая вспышка света. Божественные образы святых, сидящих в медитации в горных пещерах, образовали подобие миниатюрных кинокадров на большом сияющем экране внутри моего лба.

— Кто вы? — спросил я вслух.

— Мы — гималайские йоги.— Необычную реак­цию трудно описать, сердце мое трепетало.

— О, я жажду отправиться в Гималаи и стать по­добным вам!

Видение пропало, но серебристые лучи расходи­лись в расширяющиеся до бесконечности круги.

— Что за чудное зарево? — спросил я.

— Я — Ишвара[11]. Я есть Свет.— Голос был подо­бен раскатам грома.

— Я хочу быть единым с Тобой!

Из этого медленно гаснущего божественного экс­таза я вынес неизменно вдохновляющую идею — поиск Бога. "Он — вечная, вечно новая радость!" Это воспоминание надолго пережило день экстаза.

Возникает другое раннее воспоминание — в точ­ности такое, каким оно было, ибо по сей день я ношу .его след. Мы со старшей сестрой Умой ранним утром сидели под деревом ним на нашем участке в Горакх-пуре. Она помогала изучать бенгальский букварь, а мое внимание в это время было увлечено попугаями, клюющими поблизости спелый плод маргоза.

У Умы на ноге был нарыв. Жалуясь на него она до­стала баночку с лечебной мазью. Я тоже немного на­мазал лечебным средством свое предплечье.

—  Зачем ты мажешь лекарство на здоровую руку?

— Я проверяю мазь, ибо чувствую, что завтра у меня здесь будет нарыв.

— Ты — маленький лгунишка!

— Сестра, не называй меня этим словом, до тою пока не увидишь, что случится завтра.— Возмущение овладело мной.

На Уму это не подействовало, и она трижды по­вторила свою насмешку. Непреклонная уверенность звучала в голосе, когда я медленно сказал:

— Силой своей воли я заявляю, что завтра у меня на руке точно в этом месте будет большой нарыв, а твой вздуется вдвое больше теперешнего.

Утро застало меня со здоровенным нарывом на указанном месте, размеры нарыва Умы удвоились. Пронзительно крича, сестра бросилась к. матери:

— Мукунда стал колдуном!

Мать сказала мне, что я никогда более не должен пользоваться силой слов для причинения вреда. Я всегда помню ее совет и следую ему.

Мой нарыв был вылечен оперативным путем. От надреза доктора остался заметный шрам. На правом предплечье я по сей день ношу постоянное напоми­нание о силе чисто слова человека.

Те простые и, казалось бы, безобидные слова, об­ращенные к Уме, сказанные с глубокой внутренней концентрацией, обладали скрытой силой, достаточ­ной, чтобы, подобно бомбе, взорваться и произвести определенный, хотя и вредный, эффект. Позже я понял, что взрывная вибрация слов может быть мудро направлена на освобождение жизни от труд­ностей и действовать без шрамов или упреков[12].

Наша семья перебралась в город Лахор, располо­женный в штате Пенджаб. Там я приобрел портрет богини Кали[13], олицетворяющей Божественную Мать. Он освящал маленькую неофициальную святыню на балконе дома. Ко мне пришла уверенность, что лю­бая из просьб, произнесенных мною в этом месте.увенчается успехом. Однажды, стоя здесь с Умой, я следил за двумя мальчиками, запускающими воздуш­ных змеев над крышами двух зданий, отделенных от нашего дома очень узким переулком.

— Отчего у тебя такой умиротворенный вид? — Ума игриво толкнула меня.

— Просто я думаю, как чудесно, что божественная Мать дает мне все, чего бы я ни попросил.

— Я думаю, что Она даст тебе тех двух змеев! — иронизируя, сказала сестра.

— А почему бы и нет? — Я начал тихо молиться об этом.

В Индии разыгрывают соревнования со змеями, нитки которых покрыты клеем с толченым стеклом. Каждый игрок своей ниткой старается перерезать нитку соперника. Сорвавшийся змей несется над крышами, поймать его — большая забава. Поскольку Ума и я были на балконе, казалось невероятным, что какой-нибудь упущенный змей попадет нам в руки, ибо нитка, естественно, потянула бы его поверх крыши.

Игроки, стоящие поперек улочки, начали состяза­ние. Одна из ниток была перерезана, и змей немед­ленно полетел в моем направлении. От внезапного ослабления ветерка на миг он остался недвижим. Этой паузы было достаточно для того, чтобы нитка зацепилась за кактус, растущий на кровле противо­положного дома. Образовалась отличная длинная петля для того, чтобы схватиться за нее. Я вручил трофей Уме.

— Это просто необыкновенная случайность, а не ответ на твою молитву. Если и другой змей попадет к тебе в руки, тогда я поверю.— В темных глазах се­стры отражалось большее изумление, чем в ее словах.

Я продолжал молиться с возрастающей интенсив­ностью. Сильный рывок второго игрока кончился внезапной потерей его змея. Он полетел ко мне, тан­цуя на ветру. Мой добрый помощник — кактус — опять свернул нитку змея в нужную петлю, благодаря которой его стало возможно поймать. Я преподнес Уме второй трофей.

— В самом деле, Божественная Мать тебя слушает! От всего этого мне жутко! — Сестра умчалась прочь, как испуганный олень.

Самым большим желанием матери была женитьба старшего брата. "Ах, когда я увижу лицо жены Анан-ты, для меня это будет раем на земле!" — Я часто слышал, как мать этими словами выражает сильное чувство семейной преемственности, характерное для Индии.

Во время помолвки Ананты мне было одиннадцать лет. Мать находилась в Калькутте, с радостью наблю­дая за приготовлениями к свадьбе. Отец и я остава­лись в нашем доме в Барейли, в Северной Индии, куда отца перевели из Лахора через два года.

Прежде я был свидетелем пышных брачных цере­моний двух старших сестер — Ромы и Умы, но для Ананты, как старшего сына, планы были разработа­ны с особой тщательностью. Мать то и дело радушно принимала многочисленных родственников, еже­дневно прибывавших в Калькутту из дальних мест. Она размещала их с удобствами в большом недавно приобретенном доме по Амхерст стрит, 50. Все было готово: деликатесы для банкета, яркий трон, на кото­ром брата должны были перенести к дому невесты, ряды красочных огней, картонные мамонты, слоны и верблюды, английский, шотландский и индийский оркестры, церемониймейстеры, жрецы для древних торжественных церемоний и ритуалов.

Отец и я, в праздничном настроении, предполага­ли присоединиться к семье во время церемоний. Од­нако незадолго до этого торжественного дня возник­ло видение, повергшее меня в отчаяние.

Это было в Барейли, в полночь. Я и отец спали на веранде нашего дома, когда меня разбудило странное трепетание сетки от москитов над постелью. Тонкие занавески раздвинулись, и я увидел любимый образ матери.

"Разбуди отца! — голос ее был подобен шороху.— Садитесь на первый поезд в четыре часа утра. Если хотите меня увидеть, поторопитесь в Калькутту!" — Фигура двойника исчезла.

— Отец, отец! Мать умирает! — мой ужасающий крик мгновенно разбудил его. Я с рыданиями про­бормотал роковые вести.

— Не обращай внимания на эти галлюцинации.— Отец проявил характерное для него отрицательное отношение к новой ситуации.— У твоей матери от­личное здоровье Если поступят какие-нибудь дур­ные вести, мы выедем завтра.

— Ты никогда не простишь себе того, что не от­правился сейчас! — Страдание заставило меня горь­ко добавить: — И я никогда не прощу!

Грустное утро принесло точное известие: "Мать опасно больна, свадьба откладывается, приезжайте немедленно".

Отец и я выехали сильно встревоженные. По пути на станции пересадки нас встретил один мой дядя. В нашу сторону с грохотом мчался поезд, увеличиваясь на глазах. От внутреннего смятения у меня возникло внезапное желание броситься на рельсы. Уже лишив­шись, как я чувствовал, матери, мне было безмерно трудно выносить сразу же опустевший мир. Я любил ее как самого дорогого друга на земле. Ее утешающие черные глаза были моим прибежищем в пустячных трагедиях детства. Я остановился, чтобы задать во­прос дяде:

— Она еще жива?

— Конечно, жива! — ответил он сразу, заметив на моем лице отчаяние.

Но я почти не поверил. Когда мы добрались до дома в Калькутте, нам лишь осталось предстать перед гнетущей тайной смерти. Я впал в почти безжизнен­ное состояние. Прошли годы, прежде чем в мо.е серд­це пришло какое-то примирение. Мои стоны, про­рвавшись через самые врата небес, наконец вызвали отклик Божественной Матери. Ее слова окончатель­но исцелили кровоточащие раны: "Это Я храню тебя жизнь за жизнью в нежности многих матерей. Узнай в Моем взоре те черные глаза, те утраченные пре­красные глаза, что ты ищешь!"

Вскоре после кремации горячо любимой матери отец и я вернулись в Барейли. Каждый день рано утром я совершал трогательное паломничество к большому дереву шеоли, бросавшему тень на ровную лужайку перед нашим домом, покрытую зеленой и золотистой травой. В поэтические минуты я думал, что белые цветы шеоли с добровольным благоговени­ем простираются над травяным алтарем. Слезы сме­шивались с росой, и при этом часто виделся стран­ный свет иного мира, появляющегося с зарей. Меня

охватывали острые приступы пылкого стремления к Богу. Я чувствовал могучее влечение к Гималаям

Один из моих двоюродных братьев сразу же после своего путешествия по святым горам навестил нас в Барейли. Я жадно внимал его рассказам о высокогор­ном жилище йогов и свами[14].

— Давай сбежим в Гималаи.

Это предложение, сделанное мною однажды Двар-ке Прасаду, старшему сыну хозяина нашего дома в Барейли, впоследствии принесло одни неприятности. Он открыл этот план моему старшему брату, как раз приехавшему повидать отца. Вместо того чтобы слег­ка подшутить над мечтою маленького мальчика, Ананта решил меня высмеять:

— Мукунда, где твое оранжевое одеяние? Без него ты не можешь быть свами!

Но меня при этих словах охватило необъяснимое возбуждение. Они вызвали ясную картину: я — монах, скитающийся по Индии. Возможно, эти слова пробудили воспоминания прошлой жизни; во всяком случае стало ясно, с какой естественной легкостью носил бы я наряд этого основанного в древности мо­нашеского ордена. Однажды утром, болтая с Двар-кой, я ощутил обрушившуюся как лавина любовь к Богу. Собеседник лишь отчасти заметил это по не­обычному для меня красноречию, но я радостно вни­мал самому себе.

Днем я сбежал в Найнитал, расположенный у под­ножия Гималаев. Ананта решительно отправился в погоню. Меня заставили вернуться в Барейли. Един­ственно доступным осталось обычное паломничество на заре к дереву шеоли. Сердце оплакивало двух моих матерей: человеческую и божественную.

Трещина в семейном укладе, оставленная смертью матери, была невосполнима. В оставшиеся почти со­рок лет жизни отец никогда более не женился. При­няв на себя трудную роль отца и матери для своих ма­леньких детей, он стал заметно нежнее и доступнее, спокойно и проницательно решая разные семейные проблемы. После нескольких часов службы он удалялся в свою комнату, как отшельник в келью, зани­маясь в сладкой безмятежности крия-йогой. Через продолжительное время после смерти матери я попы­тался нанять прислугу-англичанку, которая могла бы сделать жизнь отца более уютной. Но он покачал го­ловой:

— Служение мне окончилось с уходом твоей мате­ри.— Глаза его были исполнены вечной преданнос­ти.— Я не приму услуг какой-либо другой женщины.

Через четырнадцать месяцев после ухода матери я узнал, что она оставила мне важное послание. Анан-та, находившийся у ее смертного одра, записал ска­занное. Несмотря на то, что она просила открыть мне послание через год, брат с этим задержался. Скоро он должен был уехать из Барейли в Калькутту, чтобы же­ниться на девушке, выбранной для него матерью[15]. Однажды вечером брат подозвал меня:

— Мукунда, я вынужден передать тебе необычные вести,— в тоне Ананты слышалось смирение.— Мои опасения усилились из-за твоего стремления поки­нуть дом. Но, во всяком случае, ты сердишься с бо­жественным пылом. На днях, поймав тебя на пути к Гималаям, я пришел к выводу, что более не должен откладывать осуществление своего торжественного обещания.— Брат вручил мне маленький ящичек и послание матери.

«Дорогой сынок Мукунда, пусть эти слова будут последним благословением! — писала мать.— Настал час, когда я должна рассказать о многих необычных событиях, сопутствующих твоей жизни. Еще когда ты был грудным младенцем, я первой узнала предопре­деленный тебе путь. В этом возрасте я принесла тебя в дом моего учителя в Бенаресе. Почти полностью скрытая группой учеников, я едва видела Лахири Ма-хасая, сидевшего в глубокой медитации. Похлопывая тебя, я молилась, чтобы великий гуру даровал тебе благословение. Когда моя тихая благоговейная про­сьба усилилась, он открыл глаза и сделал мне знак приблизиться. Стоявшие впереди расступились, и я склонилась к святым стопам. Лахири Махасая взял тебя на колени, положив руку на твой лоб на манер духовного крещения, и сказал:

— Маленькая мать, твой сын будет йогом. Как ду­ховный двигатель, множество душ направит он в Царство Божие.

От радости, что тайная молитва принята всеведу­щим гуру, сердце мое сильно билось. Незадолго до твоего рождения он сказал, что ты будешь следовать его путем. Позже, сын мой, когда из соседней комна­ты я и твоя сестра Рома смотрели на тебя, больного, неподвижно лежащего в постели, мы, так же как и ты, видели Великий Свет. Личико было озарено, а в голосе звучала твердая решимость, когда ты сказал, что отправишься в Гималаи в поисках Бога.

Таким образом, дорогой сын, я убедилась, что путь твой находится вдали от стремлений мира. Од­нако самое удивительное событие в моей жизни, явившееся дальнейшим подтверждением написанно­го, произошло позже, именно оно побуждает меня к этому посланию со смертного одра. Это была беседа с одним мудрецом в Пенджабе. Когда мы жили в Лахо­ре, однажды утром в мою комнату вошел слуга со словами:

— Госпожа, пришел какой-то странный садху[16].

Эти простые слова тронули меня до глубшш души. Сейчас же выйдя поклониться посетителю и скло­нившись к его стопам, я почувствовала, что передо мной поистине божий человек.

— Мать,— сказал он,— великие учителя хотят, чтобы ты знала, что твое пребывание на земле будет весьма недолгим, следующая болезнь окажется пос­ледней[17].

Наступило молчание, во время которого я не ощу­тила никакой тревоги, но лишь вибрацию великого покоя. Наконец он снова обратился ко мне:

— Тебе суждено быть хранительницей некоего се­ребряного амулета. Я не дам его тебе сегодня; для того, чтобы подтвердить истинность моих слов, он сам собой материализуется в твоих руках завтра во время медитации. На смертном одре ты должна пору­чить своему старшему сыну Ананте хранить этот аму­лет в течение года, а затем передать твоему второму сыну. Мукунда узнает его значение от великих учите­лей. Он должен получить его к тому времени, когда будет готов оставить все мирские упования и начать энергичные искания Бога. Через несколько лет, со­служив свою службу, амулет исчезнет. Если даже его хранить в самом тайном месте, он вернется туда, от­куда пришел.

Я предложила святому милостыню[18] и склонилась перед ним в великом почтении. Не приняв предло­женное, он удалился с благословением. На следую­щий вечер, когда я, сложив руки, сидела в медита­ции, между моими ладонями материализовался се­ребряный амулет точно так, как предсказал садху. Он дал знать о себе холодным, гладким прикосновением. Я ревниво хранила его более двух лет, а теперь пере­даю на хранение Ананте.

Не горюй обо мне, так как я передана моим вели­ким гуру в руки Бесконечного. Прощай, дитя мое, »Космическая Мать защитит тебя».

При виде амулета свет озарения сошел на меня, многие дремлющие воспоминания пробудились. Круглый, и по-старинному причудливый, он был по­крыт санскритскими письменами. Я понял, что он пришел от учителей из прошлых жизней, которые не­зримо направляли мои стопы. Действительно, в нем был некий отдаленный смысл, однако полную сущ­ность амулета раскрыть невозможно[19].

Как он в конце концов исчез при глубоко несчас­тливых обстоятельствах и как утрата амулета стала предвестником обретения мною гуру, я расскажу в другой главе.

Но маленький мальчик, которому помешали осу­ществить попытку достичь Гималаев, ежедневно уно­сился вдаль на крыльях своего амулета.

Глава 3 Святой с двумя телами

— Отец, если я пообещаю не убежать, можно мне совершить туристическую поездку в Бенарес?

Отец редко препятствовал моему пристрастию к путешествиям. Еще когда я был мальчиком, он разре­шал мне посещать многие города и места паломниче­ства. Обычно меня сопровождали друзья, один или более. Мы путешествовали очень удобно, по билетам первого класса, обеспечиваемым отцом. Его положе­ние железнодорожного служащего вполне удовлетво­ряло кочевников в семье.

Отец обещал должным образом рассмотреть мою просьбу. На следующий день он подозвал меня и протянул билет до Бенареса и обратно, немного денег и два письма.

— У меня есть деловое предложение к бенаресско-му другу Кедару Натху Бабу,— сказал он.— К несчас­тью, я потерял его адрес. Но, думаю, ты сможешь передать это письмо через нашего общего друга — свами Пранабананду. Свами, мой брат по ученичест­ву, достиг духовной высоты. Тебе будет полезно его общество; эта вторая записка послужит рекоменда­цией.— Глаза его блеснули, когда он добавил: — Смотри, больше никогда никаких побегов из дома!

Я отправился в путь с пылом своих двенадцати лет (хотя возраст и позже не мешал испытывать удоволь­ствие от новых картин и незнакомых лиц). Прибыв в Бенарес, я сразу отправился к жилищу свами. Вход­ная дверь была открыта, и я направился к обширной, наподобие зала, комнате на втором этаже. Довольно полный человек, в одной лишь набедренной повязке, сидел на слегка приподнятом помосте в позе лотоса. Его голова и лицо без единой морщинки были чисто выбриты, на губах играла блаженная улыбка. Чтобы рассеять мысль о том, что я ворвался без приглаше­ния, он приветствовал меня как старого друга:

Баба ананд (будь счастлив, дорогой).

Приветствие в его голосе, похожем на детский," прозвучало искренне. Я преклонил колена и коснул­ся его стоп.

— Вы свами Пранабананда? Он кивнул.

— А ты сын Бхагабати? — слова его прозвучали прежде, чем мне удалось достать из своего кармана письмо отца. В изумлении я передал рекомендатель­ную записку, казавшуюся теперь лишней.

— Конечно, я разыщу для тебя местонахождение Кедара Натха Бабу,— вновь поразил меня своим яс­новидением святой.

Затем он мельком взглянул на письмо и сделал не­сколько лестных замечаний в адрес моего отца:

— Ты знаешь, я получаю две пенсии. Одну — бла­годаря рекомендации твоего отца, у которого я ког­да-то работал. Другую — благодаря рекомендации моего Отца Небесного, ради Которого я сознательно завершил свои профессиональные обязанности.

Это замечание показалось мне весьма туманным.

— Какого рода пенсию, сэр, вы получаете от Не­бесного Отца? Он что, бросает деньги к вашим сто­пам? — Свами засмеялся.

— Я имею в виду пенсию безмерного покоя — на­граду за много лет глубокой медитации. Теперь я ни­когда не нуждаюсь в деньгах. Мои малые материаль­ные нужды вполне обеспечены. Позже ты поймешь смысл этой пенсии.

Внезапно прекратив беседу, святой стал величест­венно неподвижным, окутанным атмосферой сфинк­са. Сначала глаза искрились, как если бы наблюдали нечто интересное, потом потухли. Я был в замеша­тельстве от его немногословия, ведь он еще не ска­зал, как встретиться с другом отца. С некоторой тре­вогой я осмотрел пустую комнату, где, кроме нас, ни­кого не было. Мой блуждающий взгляд упал на его деревянные сандалии, лежавшие под скамейкой.

Чото Махасая[20], не волнуйся. Человек, которого ты ищешь, придет через полчаса.— Йог читал мои мысли — дело не слишком трудное в тот момент!

Он снова впал в молчание. Когда часы показали, что тридцать минут прошли, свами очнулся.

— Я думаю, что Кедар Натх Бабу уже у дверей,— сказал он.

Я услышал, как кто-то поднимался по ступенькам. В полном недоумении в мыслях пронеслось: "Как можно, никого не посылая, вызвать друга моего от­ца? Свами со времени моего прихода ни с кем ни о чем не разговаривал, кроме меня!"

Молча выйдя из комнаты, я стал спускаться по лестнице, встретив на полпути худого светлокожего человека среднего роста. Казалось, он торопится.

— Вы Кедар Натх Бабу? — в моем голосе звучало волнение.

— Да. А ты сын Бхагабати, ожидающий здесь встречи со мной? — Он дружески улыбнулся.

— Сэр, каким образом вы пришли сюда? — Я по­чувствовал замешательство от его необъяснимого присутствия.

«Сегодня все таинственно! Менее часа тому назад, когда я как раз окончил купание в Ганге, ко мне при­близился свами Пранабананда. Не понимаю, как он узнал, что я был там в это время.

— Сын Бхагабати ждет тебя в моем доме,— сказал он.— Пойдем со мной?

Я охотно согласился. Когда мы вместе с ним от­правились, свами в своих деревянных сандалиях странным образом сумел меня опередить, хотя на мне были вот эти прочные туфли. Внезапно остановив­шись, он задал мне вопрос:

— Сколько времени понадобится вам, чтобы до­браться до моего дома?

— Около получаса.

— Мне нужно сейчас кое-что сделать,— загадочно взглянув, сказал свами.— Я должен вас опередить. Вы присоединитесь ко мне у меня дома, где сын Бха­габати и я будем вас ждать.

Прежде чем я успел возразить, он быстро промчал­ся мимо меня и исчез в толпе. Как можно скорее я пришел сюда».

Это объяснение только увеличило мое недоуме­ние. Я спросил:

— Давно ли вы знаете свами?

— В прошлом году мы встречались несколько раз, а в этом ни разу. Я был очень рад вновь увидеть его сегодня у гхата, где купался.

— Не могу поверить своим ушам! Я что, схожу с ума? Он почудился, или вы действительно его виде­ли, касались руки, слышали звук голоса, шагов?

— Не понимаю, к чему ты клонишь! — вспыхнул он.— Я не лгу. Неужели не понятно, что я мог узнать, что ты ждешь меня в этом доме, только от свами?

— Да, но ведь с тех пор, как я сюда пришел около

часа тому назад, свами Пранабананда не уходил с моих глаз ни на минуту.

Я рассказал ему все, как было, и повторил свой разговор со свами. Его глаза широко раскрылись.

— Живем мы в этот материальный век или спим? Никогда в жизни я не ожидал стать свидетелем тако­го чуда! Мне казалось, что этот свами — обычный че­ловек, а теперь оказалось, что он в состоянии мате­риализовать еще одно тело и действовать через него!

Мы вместе вошли в комнату святого. Кедар Натх Бабу показал на туфли под скамейкой:

— Смотри-ка, это те же самые сандалии, что были на нем, когда он внезапно появился у гхата,— шеп­нул он.— Кроме того, на нем была лишь набедренная повязка, как сейчас.

Когда гость склонился перед святым, тот повер­нулся ко мне с хитрой улыбкой:

— Почему ты так этому удивляешься? Тонкое единство нематериального мира не скрыто от истин­ных йогов. Одновременно я вижусь и беседую с уче­никами в далекой Калькутте, Подобно этому и они способны преодолевать сложности любого важного дела волевым усилием.

Вероятно, стараясь возбудить духовный пыл в юной груди, свами рассказал о своих способностях астрального "радио" и "телевидения"[21]. Но вместо энтузиазма ощущался лишь благоговейный страх. По­скольку мне было предопределено предпринять иска­ния божественного через определенного гуру — Шри Юктешвара, которого еще не повстречал, я не чувствовал склонности признать Пранабананду своим учи­телем. Взглянув на него с сомнением, я желал по­нять, кто передо мной: он или его двойник.

Свами, стараясь развеять беспокойство, устремил на меня проницательный взгляд и вдохновенно заго­ворил о своем гуру:

— Лахири Махасая был величайшим йогом из всех, кого я знал. Он был самим Богом во плоти.

Если ученик, подумал я, мог по собственной воле материализовать еще одну физическую форму, какие же чудеса могли быть доступны учителю? И свами поведал мне, сколь бесценна помощь гуру.

«Обычно я и другой ученик медитировали каждую ночь по восемь часов,— начал он,— днем мы работа­ли в управлении железной дороги. Находя трудным продолжать канцелярскую службу, я желал посвятить все время Богу. Восемь лет я ежедневно медитировал по полночи. Успехи были прекрасные, потрясающие духовные откровения озаряли разум. Но между мной и Бесконечным постоянно оставалась небольшая за­веса. Казалось, что даже при сверхупорстве конечное необратимое единство окажется недоступно. Однаж­ды вечером я пришел к Лахири Махасая и попросил его божественного вмешательства. Мои назойливые просьбы продолжались всю ночь:

— Ангельский гуру, мои духовные страдания за­ключаются в том, что я не могу больше выносить жизни, не встретив Великого Возлюбленного!

— Что я могу поделать? Тебе необходимо медити­ровать более глубоко,— ответил он.

— Я взываю к Тебе, мой Господь Бог! Я вижу Тебя материализованным перед собой в физическом теле, благослови меня, чтобы я мог воспринять Тебя в Твоей бесконечной форме!

Лахири Махасая сделал милостивый жест рукой:

— Можешь идти и медитировать. Я ходатайствовал за тебя перед Брахмой[22].

В безмерном душевном подъеме вернулся я домой. В медитации той ночью страстная цель моей жизни  была достигнута. Теперь я непрерывно наслаждаюсь этой духовной пенсией. Никогда с того дня Всебла­гой Творец не оставался сокрытым от моих глаз ка­кой-либо завесой заблуждения».

Лицо Пранабананды было залито божественным светом. Покой иного мира вошел в мое сердце, весь страх рассеялся.

Святой поведал нам еще кое-что:

«Через несколько месяцев я вновь пришел к Лахи-ри Махасая и попытался поблагодарить за бесценный дар. Затем упомянул еще об одном:

— Божественный учитель, я больше не могу рабо­тать в конторе. Пожалуйста, освободи меня. Я посто­янно опьянен Брахмой.

— Обратись за пенсией к своей компании.

— Какую же мне указать причину столь раннего оформления пенсии?

— Расскажи им о том, что ты чувствуешь.

На следующий день я заявил в компании о жела­нии уйти на пенсию. Доктор просил обосновать мою преждевременную просьбу. Я сказал, что во время работы чувствую ощущение давления, поднимающее­ся по позвоночнику[23]. Пронизывая все тело, оно дела­ет меня непригодным к работе[24].

Без дальнейших вопросов врач настоятельно реко­мендовал уход на пенсию, которую я вскоре получил. Я знаю, что божественная воля Лахири Махасая дей­ствовала через доктора и железнодорожных служа­щих, включая твоего отца. Они автоматически пови­новались руководству великого гуру и освободили меня для жизни в неразрывном общении с Возлюб­ленным».

После необычного откровения свами Пранабанан-да снова впал в длительное молчание. Когда я ухо­дил, почтительно коснувшись его стоп, он дал мне свое благословение:

— Твоя жизнь связана с путем йоги. Я вновь увижу тебя с твоим отцом позже.

С годами эти предсказания сбылись[25].

Кедар Натх Бабу шел рядом со мной в надвигаю­щихся сумерках. Я передал ему письмо отца, которое он прочитал под уличным фонарем.

— Твой отец предлагает мне занять одну долж­ность в Калькуттском управлении его железнодорож­ной компании. Как приятно предвкушать по крайней мере одну из .пенсий, которыми располагает свами Пранабананда! Но это невозможно. Я не могу оста­вить Бенарес. Увы, два тела пока не для меня!

— Под каким-нибудь незначительным предлогом выйди из класса и найми экипаж. Остановись в пере­улке, где никто из моего дома не сможет тебя уви­деть,— это были мои последние указания Амару Ми-теру, товарищу по школе, намеревавшемуся сопро­вождать меня в Гималаи.

Для побега мы выбрали следующий день. Предо­сторожности были необходимы, ибо мой брат Ананта бдительным оком следил за мной. Он был полон ре­шимости расстроить планы побега, которые, по его мнению, целиком занимали меня. Амулет, словно ду­ховная закваска внутри меня, оказывал свое дейст­вие. Среди гималайских снегов я надеялся найти учи­теля, чей лик являлся в видениях.

Наша семья жила теперь в Калькутте, куда переве­ли отца на постоянную работу. Следуя патриархаль­ному индийскому обычаю, Ананта привел жену в наш дом. Там, в маленькой мансарде, я медитировал каж­дый день, подготавливая свой разум к поиску божест­венного.

Памятное утро наступило с дождем, не сулящим ничего хорошего. Заслышав на улице стук колес эки­пажа, я поспешно завязал в шерстяное одеяло пару сандалий, две набедренные повязки, нитку с молит­венными четками и один экземпляр Бхагавадгиты. Сбросив этот узел вниз из своего окна на третьем этаже, я сбежал по ступенькам лестницы и прошел мимо дяди, покупавшего рыбу у двери дома.

— Ты чего так взволнован? — его взгляд подозри­тельно скользнул по моей персоне.

Я уклончиво улыбнулся и вышел в переулок. По­добрав узел, с осторожностью заговорщика я присо­единился к Амару. Путь лежал через торговый центр — Чандни Чоук. Несколько месяцев мы эконо­мили деньги, которые нам давали на завтрак в школе, '••гобы купить европейскую одежду. Зная, что Ананта 'Сгко может сыграть роль детектива, мы думали про­вести его европейским нарядом.

По пути на станцию мы заехали за моим двоюрод­ным братом Джотином Гхошем, он был новообра­щенным и стремился к поиску гуру в Гималаях, я

просто называл его Джатинда. Он надел новый кос­тюм, который мы предварительно подготовили, наде­ясь, что здорово замаскировались. Нами овладело приятное настроение.

— Все, что теперь надо,— это брезентовые туф­ли.— Я отвел друзей в обувную лавку, выставлявшую обувь на резиновой подошве,— предметов из кожи, получаемой убийством животных, не должно быть в этом путешествии. Я остановился на улице, чтобы снять кожаный переплет с Бхагавадгиты и кожаные ремешки с солнцезащитного шлема.

На станции мы купили билеты до Бурдвана, где намеревались пересесть на Хардвар, расположенный у подножья Гималаев. Как только поезд тронулся, я высказал несколько сладких предвкушений.

— Только представьте себе! — воскликнул я,— нас будут обучать учителя, и мы испытаем транс Косми­ческого Сознания. Плоть будет заряжена таким маг­нетизмом, что дикие животные Гималаев, находясь около нас, будут как ручные. Тигры, как смирные до­машние кошечки, будут ожидать ласки!

Это замечание, рисующее, как мне казалось, и ме­тафорически, и в буквальном смысле слова чарую­щую перспективу, вызвало у Амара восторженную улыбку. Однако Джатинда отвел глаза в сторону окна, глядя на убегающий ландшафт.

— Деньги надо разделить на три части,— этим предложением Джатинда прервал долгое молчание.— Каждый из нас сам купит себе билет в Бурдване. Так никто не догадается, что мы едем вместе.

Я согласился. Поезд остановился в Бурдване, когда уже опустились сумерки. Джатинда пошел в би­летную кассу, а мы с Амаром остались на перроне. Подождав пятнадцать минут, мы предприняли не­сколько тщетных попыток выяснить причину исчез­новения Джатинды. Ведя поиски во всех направлени­ях, в испуге мы настойчиво выкрикивали его имя. Но он исчез во тьме, окружающей маленькую станцию, неизвестно куда.

Пораженный странным оцепенением, я потерял всякое присутствие воли. Как Бог допустил такое обескураживающее событие? Романтические обстоя­тельства первого, тщательно подготовленного побега в Его поисках были безжалостно испорчены.

— Амар, нам следует вернуться домой,— я плакал, как дитя.— Вероломный побег Джатинды — дурной знак. Это путешествие обречено на неудачу.

— И это любовь к Господу? Ты не можешь выдер­жать маленького испытания — предательства друга?

От намека Амара на божественное испытание мое сердце успокоилось. Мы подкрепились знаменитыми бурдванскими засахаренными фруктами ситабхог("пища богини") и мотичур ("самородки" сладкого "жемчуга"). Через несколько часов мы выехали в Хардвар через Барейли. На следующий день, ожидая на перроне поезд во время пересадки в Могхул Се-раи, мы обсуждали один важный вопрос:

— Амар, возможно, нас скоро будут расспраши­вать служащие железной дороги. Я не могу недооце­нивать изобретательности брата! Что бы из этого ни получилось, я не могу говорить неправду!

— Все, о чем я прошу, Мукунда, так это сохранять спокойствие. Не смейся и не гримасничай, когда я буду говорить.

В этот момент к нам подошел начальник стан­ции — европеец. Он размахивал телеграммой, смысл которой я сразу понял.

Обращаясь ко мне, он сказал:

— Ты, обиженный, убежал из дому?

— Нет! — Я был рад, что его подбор слов позволял дать уверенный ответ. Ибо я знал, что не обида, а тоска по божественному была виной моего необыч­ного поведения.

Тогда начальник обратился к Амару. Последовав­шая за этим дуэль остряков едва позволяла мне со­хранять рекомендованную стоическую серьезность.

— Где третий мальчик? — он вложил в голос всю весомость своего авторитета.— Быстро говори мне всю правду!

— Сэр, я заметил, вы носите очки. Разве не видно, что нас только двое? — Амар ехидно улыбнулся.— Я не могу наколдовать третьего мальчика.

Чиновник, заметно смущенный этой дерзостью, нашел новое поле для атаки.

— Как твое имя?

— Меня зовут Томас. Я — сын англичанки, а мой отец — индиец, исповедующий христианство.

— А как зовут твоего друга?

— Я зову его Томпсон.

Моя внутренняя веселость достигла в это время зенита, и я бесцеремонно направился к поезду, пред­упредившему свистком об отправлении. Чиновник, сопровождавший Амара, оказался столь доверчивым и услужливым, что поместил нас в европейском купе.

Наверное, ему было горько думать, что два мальчика-полуангличанина путешествуют в купе для туземцев. После того как он вежливо удалился, я упал на сиде­нье и разразился смехом. Амар тоже был рад, что перехитрил опытного европейского чиновника.

На перроне мне удалось прочитать телеграмму. Отправленная Анантой, она гласила: "Три бенгаль­ских мальчика в английской одежде бежали из дома в Хардвар через Могхул Сераи. Задержите их, пожа­луйста, до моего прибытия. Достаточное вознаграж­дение за услуги".

— Амар, я тебе говорил: не оставляй дома расписа­ния с пометками,— я укоризненно посмотрел на него.— Брат, должно быть, нашел его,там.

Друг покорно принял этот упрек. Мы ненадолго остановились в Барейли, где Дварка Прасад ждал нас с телеграммой от Ананты. Мой старый друг доб­лестно старался нас задержать, но я уверял, что наш побег не был необдуманным. Как и в предыдущем случае, Дварка отказался от моего приглашения от­правиться в Гималаи.

Когда наш поезд той ночью стоял на станции, я почти спал, а Амара разбудили расспросы другого чи­новника. Он тоже стал жертвой чар "Томаса" и "Томпсона". К рассвету поезд торжественно доста­вил нас в Хардвар. Величественные горы заманчиво вырисовывались вдали. Мы промчались через вокзал и ощутили свободу лишь в городской толпе. Так как Аканта каким-то образом разгадал нашу маскировку под европейцев, первым делом было переодеться в местные одежды. Меня давило предчувствие провала нашего мероприятия.

Считая целесообразным как можно быстрее оста­вить Хардвар, мы купили билеты, чтобы не мешкая отправиться на север, в Ришикеш,— землю, давно освященную стопами моих учителей. Я уже сел в поезд, тогда как Амар медленно плелся по перрону. Оклик полицейского заставил его резко остановить­ся. Непрошеный страж отконвоировал нас в поли­цейский участок и наложил арест на все деньги. Он любезно объяснил, что его долг — задержать нас до прибытия Ананты.

Узнав, что целью беглецов были Гималаи, поли­цейский рассказал нам одну удивительную историю:

«Я вижу, вы сильно увлечены святыми! Вы никог­да не встретите более замечательного божьего чело­века, чем тот, которого я видел вчера. Мой брат, тоже полицейский, и я впервые встретились с ним пять дней назад. Патрулируя город в районе Ганга, мы пы­тались выследить одного убийцу, которого было при­казано схватить во что бы то ни стало живым или мертвым. Известно было, что для того, чтобы грабить паломников, он маскировался под садху. Невдалеке мы заметили человека, внешне походившего на опи­сание преступника. Он проигнорировал команду ос­тановиться, и мы бросились к нему, чтобы схватить силой. Подойдя сзади, я с большой силой ударил его палашом по руке. Правая рука была почти совсем от­рублена. Не вскрикнув и даже не бросив взгляд на жуткую рану, незнакомец, к нашему изумлению, бы­стро шел вперед. Когда мы догнали его, зайдя спере­ди, он спокойно сказал:

— Я не убийца, которого вы ищете.

Я был потрясен тем, что ранил божьего человека. Упав к его стопам, я умолял о прошении и предлагал свой тюрбан, чтобы остановить бьющую фонтаном кровь. Святой, доброжелательно взглянув на меня, сказал:

— Дитя, твою ошибку можно понять, иди и не укоряй себя. Возлюбленная Мать позаботится обо мне.

Он приложил болтающуюся руку к отрубленному месту, и — о, чудо! — она необъяснимым образом прикрепилась, а кровь перестала хлестать.

— Приходи ко мне через три дня вон под то дерево и увидишь, что я буду полностью исцелен. Тогда ты не будешь мучиться угрызениями совести.

Вчера мы с братом, горя от нетерпения, отправи­лись к означенному месту. Садху был там и позволил осмотреть руку. На ней не было ни шрама, ни другого следа от раны! Он сказал:

— Я отправляюсь через Ришикеш в уединенные места в Гималаях.

Затем он, благословив нас, удалился. Я чувство­вал, что моя жизнь возвысилась его святостью».

Свой рассказ полицейский закончил благочести­вым возгласом. Этот случай явно подвигнул его дале­ко за пределы обычных для него глубин. Выразитель­ным жестом он протянул вырезку из газеты, в которой, по обыкновению прессы, в искаженном, сенса­ционном виде, увы, не обошедшем стороной даже Индию, говорилось о чуде. Версия репортера была явно преувеличена, он говорил, что садху был почти обезглавлен!

Мы с Амаром пожалели, что не повстречали вели­кого йога, способного простить, подобно Христу, своего истязателя. Индия, бедная материально в те­чение последних двух столетий, обладает, тем не ме­нее, неисчерпаемым религиозным богатством. Духов­ные "небоскребы" могут встретиться даже обычным людям вроде этого служащего.

Мы поблагодарили полицейского, рассеявшего нашу печаль удивительным рассказом. Он, верно, считал себя гораздо удачливее нас, встретив озарен­ного святого без всяких усилий. Искание же нашего сердца закончилось, но не у стоп учителя, а в грубом полицейском участке!

— Так близко от Гималаев и вместе с тем пока в плену, меня вдвойне тянет на свободу. Давай ус­кользнем, когда представится случай. Мы можем пешком дойти до священного Ришикеша,— сказал я Амару, подбадривающе улыбаясь.

Но как только у нас отобрали верную денежную поддержку, мой спутник стал пессимистом:

— Если мы отправимся в поход через опаснейшие джунгли, то окажемся не в городе святых, а в желудке тигров!

Ананта и брат Амара прибыли через три дня. Амар встретил своего брата с радостным облегчением. Я был непреклонен, Ананта не добился ничего, кроме сурового укора.

— Я понимаю тебя,— утешающе сказал брат.— Прошу лишь, сопроводи меня до Бенареса, чтобы встретиться с одним святым, и съезди на несколько дней в Калькутту навестить опечаленного отца. Затем можешь возобновить поиски своего учителя.

В этот момент в беседу вступил Амар, чтобы отка­заться от всякого намерения еще раз вернуться со мной в Хардвар. Он наслаждался семейным теплом. Но я знал, что никогда не оставлю поисков учителя.

Наша группа села в поезд на Бенарес, где я полу­чил необычный немедленный ответ на мои молитвы.

Ананта заранее подготовил ловкий план. Прежде чем увидеться со мной в Хардваре, он остановился в Бенаресе, чтобы попросить одного авторитетного специалиста по Священным Писаниям побеседовать со мной позже. Этот пандит, а также его сын обеща­ли отговорить меня от пути саньясина[26].

Ананта привел меня к ним домой. Сын, запальчи­вый молодой человек, приветствовал меня во дворе. Он занял меня длинными философскими рассужде­ниями, и заявил, что, будучи ясновидцем, он знает мое будущее, в связи с чем не одобряет мою идею стать монахом.

— Тебе постоянно будут сопутствовать неудачи, ты будешь не в состоянии найти Бога, если станешь настаивать на уходе от обычных обязанностей. Ты не сможешь перебороть карму[27] без получения мирского опыта.

В ответ на уста мне явились бессмертные слова Кришны: "Даже если тот, у кого самая худшая карма, неустанно сосредотачивается на Мне, он быстро ос­вободится от последствий прошлых дурных действий. Становясь праведной душой, он скоро достигнет веч­ного спокойствия. Будь уверен: тот, кто Мне предан с полным доверием, никогда не умрет"[28].

Тем не менее предсказания молодого человека не­сколько поколебали мою уверенность. Со всем пы­лом своего сердца я тихо молился Богу:

"Пожалуйста, разреши замешательство и ответь мне здесь и сейчас, желаешь ли Ты, чтобы я вел жизнь отречения или мирского человека".

В то же время я заметил садху с благородными чертами, стоящего за оградой дома пандита. Видимо, он нечаянно услышал духовную беседу между мной и мнимым ясновидящим, ибо странник подозвал меня. Я ощутил великую силу, исходящую из его спокой­ных глаз.

— Сын, не слушай этого невежду. В ответ на мо­литву Господь сказал, чтобы я заверил тебя, что твой единственный путь в этой жизни — путь отречения.

С удивлением и признательностью услышав это, я счастливо улыбнулся.

— Отойди от этого человека! — сказал мне со дво­ра "невежда".

Мой святой советчик поднял руку в благословении и медленно удалился.

— Этот садху такой же ненормальный, как и ты.

Это восхитительное замечание сделал убеленный сединами пандит. Он и его сын мрачно смотрели на меня.

— Я слышал, он тоже оставил дом в бездумных по­пытках найти Бога.

Я повернулся к Ананте и заявил, что более не на­мерен вступать в дальнейшие- дискуссии с нашими хозяевами. Обескураженный брат согласился на не­медленный отъезд. Вскоре мы сели на поезд до Каль­кутты.

— Мистер Детектив, как вы открыли, что я бежал с двумя помощниками? — живо полюбопытствовал я во время поездки домой. Ананта озорно улыбнулся: . «В твоей школе я узнал, что Амар вышел из класса и не вернулся. На следующее утро у него дома я нашел расписание поездов с пометками. Отец Амара, как раз собираясь уезжать в экипаже, жаловался ку­черу:

— Мой сын не едет со мной сегодня утром в школу. Он исчез!

— Я слышал от брата, что ваш сын с двумя други­ми одетыми в европейскую одежду сел в поезд на же­лезнодорожной станции Ховра,— ответил тот.— Они подарили ему свои кожаные туфли.

Таким образом, у меня было три ключа: расписа­ние, трио мальчиков и европейская одежда».

Я внимал откровениям Ананты со смешанным чувством веселья и досады. Наша щедрость к извоз­чику была слегка неуместной!

«Конечно, я срочно дал телеграммы начальникам станций во все города, помеченные в расписании,— продолжал брат.— Амар отметил Барейли, и я отпра­вил телеграмму твоему другу Дварке. Расспросив со­седей, я узнал, что двоюродный брат Джатинда отсут-. ствовал одну ночь, а на следующее утро вернулся в европейской одежде. Разыскав его, я пригласил на обед. Совершенно обескураженный дружескими ма­нерами, он согласился. По пути я неожиданно завел его в полицейский участок. Его окружили несколько полицейских, подобранных заранее из-за свирепого вида. Под их грозными взглядами Джатинда согла­сился объяснить свое таинственное поведение:

— Я отправился в Гималаи в радостном располо­жении духа. Перспектива встречи с учителем исполнила меня вдохновением. Но когда Мукунда сказал, что при наших экстатических состояниях в гималай­ских пещерах тигры будут зачарованы настолько, что усядутся вокруг нас, как домашние кошечки, моя кровь застыла в жилах, капли ледяного пота просту­пили на лбу.— "А что если,— подумал я,— ужасная натура тигров не изменится силой нашего духовного транса, встретят ли они нас с благожелательностью домашних кошек?" Умственным взором я уже видел себя невольным обитателем желудка какого-нибудь тигра, входящим туда не сразу всем телом, а частя­ми!»

Мой гнев по поводу исчезновения Джатинды рас­творился в смехе. Веселое объяснение в поезде иску­пило все страдания, причиненные им мне. Я должен признаться в возникновении чувства некоторого удовлетворения: Джатинда тоже не избежал встречи с полицией!

— Ананта[29], ты рожден быть ищейкой! — Моя весе­лость окрасилась легким раздражением.— А Джатин-де я скажу, что рад, что им двигало не предательство, но, как оказалось, лишь благоразумный инстинкт самосохранения.

Дома, в Калькутте, отец трогательно просил меня обуздать бродячие стопы, по крайней мере, до окон­чания средней школы. В мое отсутствие он с любо­вью вынашивал замысел, договорившись со святым пандитом свами Кебаланандой, чтобы тот регулярно заходил к нам домой.

— Этот мудрец будет твоим репетитором по сан­скриту,— уверенно заявил родитель.

Отец надеялся удовлетворить мою духовную жаж­ду наставлениями ученого философа. Но он был раз­бит своим же собственным оружием: новый учитель, далекий от интеллектуального выхолащивания живой сути предмета, раздувал во мне тлеющие угольки жажды Бога. Отец не знал, что свами Кебалананда был восторженным учеником Лахири Махасая. Не­сравненный гуру имел тысячи учеников, безмолвно влекомых к нему его неодолимым божественным магнетизмом. Позже я узнал, что Лахири Махасая часто характеризовал Кебалананду как риши. или оза­ренного мудреца[30].

Роскошные вьющиеся волосы обрамляли красивое лицо моего репетитора. Его темные глаза были про­стодушны и по-детски ясны. Все движения нежного тела были отмечены спокойной неторопливостью. Всегда ласковый и любящий, он прочно утвердился в Бесконечном Сознании. Многие часы, проведенные вместе, прошли в глубокой крия медитации.

Кебалананда был известным авторитетом в древ­них шастрах, или священных книгах: «го эрудиция снискала ему имя Шастри Махасая, с которым к нему обычно обращались. Но мой прогресс в изуче­нии санскрита не был заметен. Я искал любого удоб­ного случая, чтобы забросить прозаическую грамма­тику и поговорить о йоге и Лахири Махасая. Репети­тор однажды сделал мне подарок, рассказав кое-что из собственной жизни с учителем:

«Я был на редкость счастлив, у меня была возмож­ность в течение десяти лет оставаться близ Лахири Махасая. Его бенаресский дом был целью еженощно­го паломничества. Гуру всегда находился в малень­кой передней гостиной на первом этаже. Когда он сидел в позе лотоса на деревянном стуле без спинки, ученики полукругом окружали его. Глаза его весели­лись и искрились в божественной радости[31]. Они всег­да были полузакрытыми, всматривающимися через внутреннее всевидящее око в сферы вечного блажен­ства. Он редко говорил пространно. Изредка взгляд его фокусировался на ученике, нуждающемся в помощи; исцеляющие слова лились тогда подобно по­току света.

Непередаваемое чувство покоя возникало от одно­го лишь взгляда учителя, меня наполнял его аромат, лившийся как из лотоса бесконечности. Быть с ним, даже не обменявшись ни одним словом, было счас­тьем, преобразовывавшим все мое существо. Если на пути сосредоточения возникал какой-либо незримый барьер, я, бывало, медитировал у ног гуру. Там легко схватывались самые тонкие состояния. Такие прозре­ния ускользали в присутствии других, меньших учи­телей. Лахири Махасая был живым храмом Бога, чьи тайные врата открывались всем преданным учени­кам.

Учитель не был педантичным толкователем Писа­ний, без усилий заглядывая в "божественную библи­отеку". Слова и мысли мощной струей били из фон­тана всеведения, у него был чудесный ключ, откры­вавший глубокое философское учение, скрытое мно­го веков назад в Ведах[32].Если его просили разъяснить различные планы сознания, упоминаемые в древних текстах, он соглашался улыбаясь: "Я пройду эти со­стояния и спустя немного времени расскажу вам, что чувствую". Таким образом, он был диаметрально противоположен учителям, заучивавшим на память Священные Писания, а затем провозглашавшим не­прочувствованные абстракции.

"Пожалуйста, понимай святые строфы по мере то­го, как их смысл приходит к тебе,— молчаливый гуру часто давал такое указание сидящему близко учени­ку.— Я буду направлять твой ум та.к, чтобы понима­ние было вернее".— Таким образом, многие осозна­ния, воспринятые при помощи Лахири Махасая, оказались записанными разными учениками с ооширны-ми комментариями.

Учитель никогда не советовал верить рабски. "Слова — это только шелуха,— говорил он,— обре­тайте уверенность в божьем присутствии через собст­венный радостный контакт в медитации". Какова бы ни была проблема у ученика, гуру советовал для ее разрешения крия-йогу: "Йоговский ключ не утратит эффективности и тогда, когда я более не буду присут­ствовать в теле, чтобы направлять вас. Эта техника не может быть спрятана в переплет книги, отложена и забыта, подобно теоретическим идеям. Неустанно следуйте своим путем к освобождению через края, чья сила кроется в практике".

Я сам считаю крию самым эффективным средст­вом спасения собственными усилиями из когда-либо использовавшихся в человеческих поисках Бесконеч­ного. Благодаря ее применению всемогущий Бог, скрытый во всех людях, зримо воплотился в теле Ла-хири Махасая и его учениках».

Христоподобное чудо, совершенное Лахири Маха­сая, произошло в присутствии Кебалананды. Мой святой репетитор рассказал однажды эту историю, и мысли его были далеко от лежавших перед нами на столе санскритских текстов.

«Один слепой ученик, по имени Раму, вызывал у меня большое сострадание. Неужели ему не видеть света, когда он так преданно служит учителю, в кото­ром в полную силу светилось божество? Однажды утром я хотел поговорить с Раму, но он терпеливо сидел часами, обмахивая гуру панкха[33].Когда почита­тель учителя наконец вышел из комнаты, я последо­вал за ним.

— Раму, давно ли ты ослеп? — спросил я.

— Я слеп от рождения, сэр! Глаза мои никогда не имели счастья видеть хотя бы проблеска солнца.

— Наш всемогущий гуру может помочь тебе. По­жалуйста, попроси его.

На следующий день Раму неуверенно приблизился к Лахири Махасая. Ученик почти стыдился просьбы, касающейся того, чтобы к его духовному сверхбогат­ству приблизилось богатство физическое.

— Учитель, в вас Озаритель Космоса. Молю ввес­ти Его свет в мои глаза, чтобы я различил меньший свет солнца.

— Раму, кто-то потворствовал тому, чтобы поста­вить меня в неловкое положение,— ответил учи­тель.— Я не обладаю способностью исцелять.

Раму настаивал:

— Сэр, Бесконечный Единый в вас несомненно может исцелять.

— Это другое дело, Раму. Для Бога нет границ! Тот, Кто зажигает звезды и клетки плоти таинствен­ной лучезарностью жизни, конечно, может ввести в твои глаза блеск света.— учитель коснулся лба Раму в точке между бровями[34].— Удерживай свой разум со­средоточенным и в течение семи дней часто распевай имя пророка Рамы[35]. Для тебя особо засияет заря сол­нечного великолепия.

О чудо! Через неделю так и случилось. Впервые Раму увидел прекрасный лик природы. Всеведущий Единый безошибочно направил ученика, наказав по­вторять имя Рамы, любимого им более всех других святых. Вера в Раму была почвой, вспаханной благо­честием, в которой могучее семя учителя пустило росток,— семя неизменного исцеления».

Кебалананда на мгновение умолк, затем воздал дань почитания учителю:

«Во всех чудесах, совершенных Лахири Махасая, было очевидно, что он никогда не позволял эго-принципу[36]считать себя причинной силой. Путем совершеннои самоотдачи во власть первичной целящей силы учитель давал Ей возможность свободно течь через него.

Многочисленные тела, удивительно исцеленные благодаря Лахири Махасая, в конечном счете должны были стать пищей для огня кремации. Но его непре­ходящими чудесами являются безмолвные духовные пробуждения и формирование Христоподобных уче­ников».

Я так никогда и не стал .санскритологом. Свами Кебалананда научил меня грамматике более божест­венной.

Глава 5 "Благоухающий святой" показывает чудеса

"Всему свое время, и время всякой вещи под небом"[37].

Эта мудрость Соломона меня не утешила; везде я искал предназначенного мне гуру. Но пока я не окончил школу, наши пути не пересеклись.

Два года прошли со дня нашего с Амаром побега в Гималаи, приблизив великий день, когда появился Шри Юктешвар. За это время я встречал многих муд­рецов: "Благоухающего святого", свами Тигра, Над-жендру Нат Бхадури, учителя Махасая и известного бенгальского ученого Джагдиша Чандра Боса.

К моей встрече с "Благоухающим святым" было два "предисловия": одно — гармоничное, а другое — комическое.

— Бог прост. Все иное — сложно. Не ищи абсо­лютных ценностей в относительном мире природы — эти философские высказывания тихо проникали в ухо, когда я молча стоял в храме перед изображением Кали. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с высо­ким человеком, чье одеяние, вернее его отсутствие, выдавало в нем странствующего садху.

— Воистину, вы проникли в путаницу моих мыс­лей,— приветливо улыбнулся я.— Смешение милос­тивого и ужасающего аспектов в природе, символи­зируемое Кали, ставило в тупик более мудрые голо­вы, чем моя!

— Не многие разгадали Ее тайну! Добро и зло — это загадка, бросающая вызов, которую жизнь, по­добно сфинксу, ставит перед всеми умами. Никак не пытаясь разгадать ее, многие платят своей жизнью — точно так же, как это было и во времена Фив. Но вот то там, то тут возвышается одинокая фигура, отказы­вающаяся сдаваться перед этой загадкой. У майи[38]двойственности — он отбирает цельную истину единства.

— Вы говорите убедительно, сэр.

— Я долго практиковал честный самоанализ — остро болезненный способ постижения истины. Ис­следование себя, неослабное наблюдение за собст­венными мыслями — это сильный и разрушающий опыт. Он в порошок дробит самое стойкое эго. Но истинный самоанализ, творя провидцев, действует математически. Метод "выражения" себя, признания другими создает в результате эгоцентристов, уверен­ных в праве на личные толкования Бога и вселенной.

— Истина смиренно удаляется перед такой высо­комерной оригинальностью.— Беседа доставляла мне удовольствие. Садху продолжал: — Человек не смо­жет ггонять вечных истин, пока не освободится от претензий. Человеческий ум, открытый для многове­ковой грязи, изобилует омерзительным скопищем несчастных мирских заблуждений. Бои на полях сра­жений бледнеют, ибо ничтожны в сравнении с внут­ренними врагами! Их не победить никакой саерхси-лой! Вездесущий, неугомонный, вечно за чем-то го­няющийся человек даже во сне искусно оснащен вредным оружием. Эти солдаты невежественных вож­делений стремятся убить всех нас — безрассуден че­ловек, зарывающий в землю идеалы, предаваясь уде­лу большинства. Не кажется ли он немощным, ту­пым, бесчестным?

— Уважаемый сэр, у вас нет никакого сострадания к сбитым с толку народным массам?

Мудрец на мгновение смолк, затем уклончиво от­ветил:

— Любить одновременно и незримого Бога — вместилище всех добродетелей, и зримого человека, явно не обладающего ничем,— часто затруднительно. Но искусность равносильна лабиринту. Внутреннее исследование быстро раскрывает единство всех умов — прочное сродство эгоистических побужде­ний. По крайней мере, в одном этом отношении обнаруживается братство человечества. Ошеломляющее смирение сопровождает это уравнивающее открытие. Оно вызревает в сострадание к собратьям, слепым относительно целительных потенций души, ожидаю­щей исследования.

— Святые всех веков чувствовали, подобно вам, горести мира.

— Только мелкий человек теряет ответственность за несчастья других, замкнувшись в собственном узком страдании,— суровое лицо садху заметно смяг­чилось.— Тот, кто практикует рассечение себя скаль­пелем, узнает расширение вселенского сострадания. Ему даруется освобождение от оглушающих требова­ний эго. Любовь Господа расцветает на такой почве. Создание в конце концов обращается к своему Твор­цу, если и не по иной причине, то хотя бы для того, чтобы вопросить с болью: "Почему, Господи, поче­му?" Через боль, под позорными ударами хлыста че­ловек, наконец, приходит к Бесконечному Присутст­вию, чья красота только и должна привлекать его.

Мудрец и я находились в калькуттском храме Ка-лигхат, куда я пришел взглянуть на его прославлен­ное великолепие. Широким жестом мой случайный собеседник как бы разрушил его:

— Кирпичи и известковый раствор ни о чем не го­ворят, сердце открывается лишь в ответ на человечес­кую песнь бытия.

Мы брели к манящему сиянием солнцу у входа, где группами расхаживали почитатели Господа.

— Ты молод,— мудрец задумчиво оглядел меня.— Индия тоже молода. Древние риши[39] создали нетлен­ные образы духовной жизни. Их древние изречения созвучны нашему времени и этой стране. Не устарев­шие и неуязвимые перед ухищрениями материализ­ма, дисциплинирующие наставления все еще хранят Индию. Приходившие в замешательство в течение тысячелетий, ученые могут дерзнуть вычислить: скептическое Время подтвердило ценность Вед\ Во­зьми это в наследство.

Когда я почтительно прощался с красноречивым садху, он проявил себя ясновидцем:

— Сегодня, после ухода отсюда, ты столкнешься с необычным опытом.

Покинув окрестности храма и бесцельно бредя, за­вернув за угол, я наткнулся на старого знакомого, одного из тех собратьев, чья способность поговорить пренебрегает всякими понятиями о времени и объем-лет вечность.

— Я тебя быстро отпущу,— сказал он,— если ты мне расскажешь все, что случилось за годы нашей разлуки.

— Вот парадокс! А я должен тебя сейчас оставить.

Но он вцепился в меня руками, стараясь выдавить новости. В голове пролетела забавная мысль, что он напоминает голодного волка: чем больше я рассказы­ваю, тем более жадно он вынюхивает новости. Про себя я молил богиню Кали изобрести приличный способ исчезнуть.

Мой собеседник внезапно ушел. Я вздохнул с об­легчением и прибавил шагу, опасаясь рецидива лихо­радки говорливости. Услышав сзади нагоняющие меня шаги, я пошел еще быстрее, не смея оглянуться. Но юноша одним прыжком настиг меня, обняв за плечи.

— Я забыл сказать тебе о Гандха Баба ("Благоуха­ющем святом"), удостаивающем своим присутствием вон тот дом. Познакомься с ним, он интересен. Ты можешь столкнуться с необычным явлением. Про­щай. Указав на жилище в нескольких метрах от нас, он действительно оставил меня.

В уме мелькнуло предсказание садху в храме Ка-лигхат, выраженное почти теми же словами. Явно за­интригованный, я направился к дому, где был введен в просторную гостиную. На толстом ковре оранжево­го цвета по-восточному сидело много людей. До моих ушей донесся благоговейный шепот:

— Вот на леопардовой шкуре Гандха Баба. Он мо­жет наделить все не обладающее никаким запахом ес­тественным ароматом любого цветка, оживить увя­дающий цветок или заставить кожу человека издавать восхитительный аромат.

Я посмотрел прямо на святого, его быстрый взгляд остановился на мне. Он был полный, бородатый, со смуглой кожей и большими светлыми глазами.

— Сын мой, я рад тебя видеть. Скажи, чего ты хо­чешь. Тебе, наверное, нравится какой-нибудь запах?

— Для чего? — Его замечание показалось мне не­сколько наивным.

— Чтобы испытать чудесное наслаждение благоу­ханиями.

— Заставляя Бога творить запахи?

— Что из того? Бог создает благоухания так или иначе.

— Да, но лепит хрупкие флаконы лепестков для употребления, когда они свежи, а когда увянут — их выбрасывают. Вы можете материализовать цветы?

— Да. Но обычно я вызываю благоухания, мой ма­ленький друг.

— Фабрики духов разорятся.

— Я позволю им заниматься своим ремеслом! Мо­ей целью является демонстрация силы Бога.

— Сэр, разве нужно доказывать Бога? Разве не де­лает Он чудеса всегда и везде?

— Да, но мы тоже должны проявлять некоторые из Его бесконечно разнообразных творческих замыслов.

— Сколько времени вам потребовалось, чтобы ов­ладеть этим искусством?

— Двенадцать лет.

— На изготовление духов астральными средства­ми? Мне кажется, мой почтенный святой, вы потра­тили дюжину лет на ароматы, которые можно за не­сколько рупий приобрести в цветочном магазине.

— Ароматы увядают с цветами.

— Ароматы увядают со смертью. Почему я должен желать то, что нравится только телу?

— Мистер философ, ты мне нравишься. Ну-ка, вытяни правую руку.— Он сделал жест благослове­ния.

Я был в нескольких футах от Гандха Баба, никого другого не было настолько близко, чтобы соприкос­нуться со мной. Я протянул руку, до которой йог даже не дотронулся.

— Какого запаха тебе хочется?

— Розы.

— Да будет так.

К моему великому удивлению, от центра моей ла­дони сильно запахло чарующим ароматом розы.

Через минуту я взял из стоящей вблизи вазы боль­шой белый цветок без запаха.

— Можно этот не пахнущий цветок пропитать за­пахом жасмина?

— Да будет так.

От лепестков мгновенно повеяло ароматом жасми­на. Я поблагодарил чудотворца и сел рядом с одним из его учеников. Он сообщил мне, что Ганлха Баба, настоящее имя которого было Вишуддхананда, на­учился многим изумительным йоговским секретам у одного учителя в Тибете. Тибетский йог, уверял он меня, достиг возраста свыше тысячи лет.

— Его ученик, Гандха Баба, не всегда совершает ароматные чудеса таким простым, буквальным обра­зом, как ты сейчас видел,— ученик говорил с явной гордостью за учителя.— Его методика весьма разно­образна в соответствии с разницей темпераментов. Он удивителен! Среди его последователей имеется много интеллигенции живущей в Калькутте.

Я решил не присоединяться к их числу. Гуру, "удивительный" слишком буквально, был мне не по вкусу. Вежливо поблагодарив Гандха Баба, я удалил­ся, шагая в направлении дома и раздумывая о трех разных неожиданных встречах этого дня.

В дверях нашего дома меня встретила Ума:

— Ты становишься довольно элегантным, пользу­ясь духами!

Не говоря ни слова, я предложил ей понюхать мою руку-

— Какой приятный аромат розы! Он необычно силен!

Подумав, что он "сильно необычен", я тихо под­нес к ее носу астрально пахнущий цветок.

— О, я люблю запах жасмина! — Она взяла цветок. Забавное недоумение отразилось на ее лице, потянув несколько раз носом, она ощутила запах жасмина от такого цветка, который вообще не должен его иметь. Ее реакция рассеяла мои сомнения в том, что Гандха Баба, возможно, вызывал состояние внушения, вследствие чего один я мог ощущать запахи.

Позже я слышал от одного друга, Алакананды, что "Благоухающий святой" иногда демонстрировал од­но достижение; мне бы хотелось, чтобы миллионы людей, умирающих от голода обладали им.

«Я был в доме у Гандха Баба в Бурдване с сотней других гостей,— рассказал он мне.— Был праздник. Поскольку этого йога считали способным к материа­лизации предметов просто из воздуха, я в шутку по­просил его произвести несколько мандаринов, сезон которых уже прошел. Сейчас же лючи[40]лежавшие на банановых листьях, стали вздуваться. В каждом хлеб­це оказалось по очищенному мандарину. С некото­рой тревогой я надкусил свой мандарин, но нашел его восхитительным».

Спустя годы я пришел к пониманию, как совер­шал Гандха Баба материализации. Метод этот, увы, вне сферы достижения голодных мирских масс.

Различные раздражители, на которые у человека реагирует осязание, зрение, вкус, слух и обоняние, производятся благодаря преобразованиям вибраций атомов. Они же, в свою очередь, регулируются пра-ной — жизнетронами, тонкими жизненными силами, более тонкими, чем атомные, разумно заряженными пятью характерными чувствительными идейными субстанциями.

Гандха Баба, приводя себя в соответствие с прани-ческой силой, благодаря некоторой йоговской техни­ке, был в состоянии управлять жизнетронами, пере­страивая их вибраторную структуру для получения желаемого результата. Производимые им ароматы, фрукты и прочие чудеса фактически были материали-зациями земных вибраций, а не гипнотически вы­званными внутренними ощущениями.

Гипноз применяется врачами при некоторых хи­рургических вмешательствах как психический хлоро­форм для тех, кому анестезия может повредить. Но гипнотическое состояние вредно при частом приме­нении, его результатом является отрицательный эф­фект — разрушение со временем психики. Гипноз — это нарушение границ, посягательство на террито­рию сознания другого[41]. Его временные достижения не имеют ничего общего с чудесами, совершаемыми людьми божественного сознания. Бодрствующие в Боге подлинные святые производят изменения в этом призрачном мире посредством воли, гармонич­но согласованной с Творческим Космическим Меч­тателем[42].

Делать чудеса — такие, как показывал "Благоу­хающий святой",— эффектно, но духовно бесполез­но. Добиться незначительной цели ради развлече­ний — это отклонения от серьезных поисков Бога.

Показное хвастовство необычными силами откры­то осуждается учителями. Персидский мистик Абу Сайд однажды высмеял некоторых факиров[43], кичив­шихся чудесными воздействиями на воду, воздух и пространство: "Лягушка в воде находится в своем доме! — с легкой насмешкой указал Абу Сайд.— Во­роны и грифы легко летают в воздухе, дьявол одно­временно пребывает на Востоке и на Западе! Настоя­щий человек — тот, кто живет в праведности среди собратьев, кто покупает и продает, но тем не менее никогда ни на один миг не забывает о Боге!"[44]

В другом случае великий персидский учитель так изложил взгляды на религиозную жизнь: "Выбросьте из головы все эгоистичные желания и амбиции и да­руйте свободно то, что в руках, и никогда не отсту­пайте от ударов напастей!

Ни беспристрастный мудрец в храме Калигхат, ни обученный в Тибете йог не удовлетворили моего стремления найти гуру. Сердце мое не нуждалось в наставнике, требующем признания и возгласов "браво!". Когда я, наконец, повстречал учителя, он научил меня измерять настоящего человека только величием примера.

 

— Я узнал адрес свами Тигра. Давай навестим его завтра.

Это приятное предложение исходило от Чанди, од­ного из школьных друзей. У меня было горячее жела­ние встретиться со святым, который до принятия мо­нашества ловил тигров и сражался с ними голыми ру­ками. Я испытывал сильный мальчишеский восторг перед такими замечательными подвигами.

Утро следующего дня было по-зимнему холодным, но мы с Чанди весело отправились в путь. После дол­гих тщетных поисков в Бхованипуре, расположенном за Калькуттой, мы пришли к нужному дому. На двери было два металлических звонка, в которые я пронзи­тельно позвонил. Несмотря на шум, слуга прибли­зился неторопливой походкой. Его ироническая улы­бка намекала на то, что шумные посетители бессиль­ны нарушить покой дома святого.

Ощутив молчаливый упрек, мы с товарищем выра­зили большую признательность за приглашение в гостиную. Наше долгое ожидание там вызвало опасе­ния. Неписаный закон Индии для искателя исти­ны — терпение; учитель мог намеренно испытывать искренность порыва встречи с ним. Это психологи­ческое правило широко применяется на Западе док­торами и зубными врачами!

Наконец слуга позвал нас, и мы вошли в спальню. Знаменитый свами Сохонг[45] сидел на помосте. Вид его огромного тела подействовал на нас странным образом. Мы стояли с вытаращенными глазами, не говоря, ни слова. Никогда ранее нам не приходилось видеть такой грудной клетки и таких бицепсов, похо­дивших на футбольный мяч. Свирепое, но спокойное лицо свами украшали борода и усы, на необъятной шее лежали ниспадающие волосы. В темных глазах было что-то одновременно и от голубя, и от тигра.

Он был раздет, если не считать тигровой шкуры, об­вивающей его мускулистую талию.

Обретя дар речи, я и Чанди приветствовали мона­ха, выразив восхищение его отвагой на необычной арене семейства кошачьих.

— Не расскажете ли вы нам, как можно голыми руками одолеть самого лютого зверя джунглей — бенгальского тигра?

— Дети мои, мне ничего не стоит драться с тигра­ми. Если нужно, я могу сделать это хоть сегодня,— он по-детски улыбнулся.— Вы считаете тигров тигра­ми, а для меня они домашние кошечки.

— Свамиджи, я думаю, что мог бы внушить своему подсознанию мысль, что тигры — это домашние ко­шечки, но разве можно заставить поверить в это тигра?

— Разумеется, сила тоже необходима. Нельзя ожи­дать победы от младенца, вообразившего, что тигр — это домашняя кошка! Мое надежное оружие — это могучие руки!

Мы проследовали за ним во внутренний дворик, где он ударил по краю стены. Один кирпич с грохо­том свалился на пол. Через зияющее пространство выбитого зуба стены четко проглядывало небо. Я был потрясен. "Тот, кто мог одним ударом выбить скреп­ленный известковым раствором кирпич из прочной стенной кладки,— подумал я,— конечно, способен выбить тигру зубы!"

— Многие обладают такой же силой, но им не хва­тает хладнокровия. Крепкие телом, но не духом, па­дают в обморок от одного лишь вида дикого зверя, разгуливающего свободно в джунглях. Тигр по свире­пости в своей естественной среде значительно отли­чается от накормленных опиумом цирковых живот­ных! Такой же силой Геракла обладали многие, тем не менее при нападении бенгальского тигра от страха впадали в жалкое, беспомощное состояние. Воздей­ствуя таким образом, тигр делает людей столь же бес­сильными, как домашних кошечек. Но человек, обла­дающий достаточно сильным телом и бесконечно сильной волей, может поменяться с тигром ролями и заставить его почувствовать себя беспомощным, как домашняя кошечка. Как часто именно так я и делал!

Я был почти готов поверить, что этот титан передо мной был в состоянии осуществить метаморфозу: тигр — кошечка. Казалось, он был настроен гово­рить. Чанди и я почтительно слушали.

— Разум — властелин мышц. Сила удара молота зависит от прилагаемой энергии. Мощь, проявляемая в теле человека, зависит от его настойчивой воли и мужества. Тело буквально создается и поддерживает­ся разумом. Вследствие давления инстинктов из про­шлых жизней сила или слабость просачиваются в че­ловеческое сознание. Они выражаются в привычках, которые, в свою очередь, проявляются в теле как же­лательное или нежелательное состояние. Внешняя бренность имеет умственное происхождение. В по­рочном круге тело, связанное привычками, расстра­ивает разум. Если хозяин позволяет командовать со­бой слуге, то слуга становится хозяином. Аналогич­ным образом порабощается разум, подчиняясь дикта­ту тела.

По нашей просьбе удивительный свами согласился рассказать кое-что о своей жизни:

— Предметом моих ранних желаний было сра­жаться с тиграми. Воля у меня была могучая, но тело хилое.

У меня вырвался возглас удивления. Казалось не­вероятным, чтобы этому человеку с плечами Атланта когда-либо была знакома слабость.

— Это благодаря постоянной стабильности мыс­лей о здоровье и силе я превозмог немощь. Я имею все основания превозносить непреодолимую силу ра­зума, являющегося, как я убедился, подлинным по­корителем и бенгальских тигров.

— Считаете ли вы, почтенный свами, что и я мог бы когда-нибудь сражаться с тиграми? — Это был единственный раз, когда причудливое честолюбие посетило меня.

— Да,— улыбнулся он.— Но тигры бывают раз­ные, некоторые из них бродят в джунглях человечес­ких страстей. Оттого, что колотят бессознательных зверей, нет никакой духовной пользы. Побеждать лучше зверей внутренних.

— Не расскажете ли вы нам, сэр, как из укротите­ля диких тигров вы превратились в укротителя диких страстей?

Свами Тигр впал в молчание, взгляд стал отсутст­вующим, вызывая видения прошлых лет. Я заметил некоторую внутреннюю борьбу в нем: решиться ли удовлетворить мою просьбу? Наконец он улыбнулся в молчаливой покорности.

«Когда моя слава достигла зенита, она вызвала опьянение гордыней. Я решил не только сражаться с тиграми, но и демонстрировать их в разных трюках. Честолюбие желало заставлять диких зверей вести себя подобно домашним. Я стал вершить подвиги публично с доставляющим удовольствие успехом.

Однажды вечером ко мне в комнату в задумчивос­ти вошел отец и сказал:

— Сын, я должен предостеречь тебя. Мне хотелось бы спасти тебя от будущих несчастий, производимых жерновами причин и следствий.

— Отец, разве ты фаталист? Следует ли позволять ослаблять стремительный поток моей деятельности из-за предрассудков?

— Я не фаталист, сынок,— ответил отец.— Но я верю в беспристрастный закон возмездия, как тому учат Священные Писания. В семье джунглей зреет против тебя обида. Когда-нибудь тебе придется по­платиться за это.

— Отец, ты меня удивляешь! Ты хорошо знаешь, что тигры — красивые, но безжалостные животные! Кто знает, может быть, мои удары вбивают некоторое здравомыслие в их тупые головы? Я — директор лес­ной воспитательной школы, обучающей обитателей хорошим манерам! Отец, пожалуйста, считай меня укротителем тигров, но ни в коем случае не убийцей. Как мои добрые дела могут навлечь беду? Прошу, не пользуйся своей властью, чтобы изменить мою жизнь».

Чанди и я были все внимание, понимая эту дилем­му прошлого. В Индии детям нелегко ослушаться воли родителей. Свами Тигр продолжал:

«В стоическом молчании отец выслушал мое объ­яснение. Затем последовало откровение, произнесен­ное мрачным тоном:

— Сын, ты вынуждаешь передать зловещее предо­стережение одного святого, приходившего ко мне вчера, когда я был в медитации. Он сказал: "Дорогой друг, я пришел с вестью для твоего воинственного сына. Пусть он прекратит дикую деятельность, иначе его следующая встреча с тигром закончится тяжкими ранами и смертельной слабостью в течение шести ме­сяцев. Тогда уж он непременно откажется от прежних привычек и станет монахом".

Рассказ этот не произвел на меня впечатления. Я считал, что отец стал доверчивой жертвой заблужде­ния фанатика».

Свами Тигр сделал это признание с жестом нетер­пения, как если бы это была какая-то глупость. Наступило долгое жуткое молчание, казалось, что он за­был о нашем присутствии. Внезапно приглушенным голосом он вновь принялся за прерванную нить рас­сказа:

«Немного спустя после отцовского предостереже­ния я посетил столицу Куч Бихара. Живописный край был для меня новым, и я ожидал успокоитель­ной перемены. Как и повсюду, по улицам меня со­провождали группы любопытных жителей города, от которых доносились обрывки шепота: "Это тот самый человек, который сражается с дикими тигра­ми". "У него ноги или стволы деревьев?" "Взгляни на его лицо! Он, должно быть, воплощение самого царя тигров!"

Вы знаете, что деревенские ребятишки действуют подобно последнему выпуску газет. С какой скорос­тью гТонеслись затем от дома к дому сводки устного телеграфа женщин! За несколько часов моего присут­ствия весь город пришел в состояние возбуждения.

Вечером, спокойно отдыхая, я вдруг услышал цо­кот копыт скачущих галопом коней. Они останови­лись прямо перед моим жильем. Вошли несколько высоких полицейских с тюрбанами на головах. Я был ошеломлен. "Для этих ставленников человеческого закона все возможно,— подумал я.— Интересно, не собираются ли они дать мне нагоняй за дела, о кото­рых я не имею никакого представления?" Однако по­лицейские поклонились с необычайной почтитель­ностью:

— Уважаемый сэр, нас послали приветствовать вас от имени раджи Куч Бихара. Он рад пригласить вас к себе во дворец завтра утром.

На некоторое время я задумался над этой перспек­тивой. Оттого, что мое спокойное путешествие таким образом прервалось, по какой-то непонятной причи­не возникло ощущение острого сожаления. Однако вежливая манера полисмена меня тронула, и я согла­сился.

На другой день я был смущен помпезным эскор­том от самых дверей. Мне подали великолепную ка­рету, запряженную четверкой коней, слуга держал надо мной богато украшенный зонт, защищающий от палящего солнца. Я наслаждался приятной поездкой по городу и лесистым окрестностям. Царский от­прыск сам вышел к воротам дворца для приветствия. Предложив собственное обитое золотой парчой крес­ло, он сел в кресло попроще.

"Вся эта любезность определенно во что-нибудь обойдется",— думал я с возрастающим удивлением. Однако побуждение раджи скоро выяснилось:

— Мой город наполнен слухами, что вы можете сражаться с дикими тиграми одними лишь голыми руками. Это верно?

— Совершенно верно.

— Я едва могу этому поверить! Вы — бенгалец из Калькутты, воспитанный в городе на белом рисе. По­жалуйста, будьте откровенны — не дрались ли вы с мягкотелыми, утомленными опиумом животными? — говорил он громко, с сарказмом и легким провинци­альным акцентом. Я не удостоил ответом этот оскор­бительный вопрос. Раджа продолжал: — Я предлагаю вам сразиться с моим недавно пойманным тигром Раджой Бегумом[46]. Если вы сможете успешно устоять против него, связать его цепью и оставить клетку в полном сознании, этот огромный бенгальский тигр — ваш! Наградой будут также несколько тысяч рупий и многие другие дары. Если же вы откажетесь встретиться с ним в поединке, я по всему государству объявлю вас обманщиком!

Словно пулей поразила меня его оскорбительная речь. В гневе я был вынужден согласиться. Припод­нявшись в возбуждении с кресла, раджа вновь опус­тился в него с садистской ухмылкой. Мне вспомни­лись римские императоры, услаждавшие себя зрели­щами, выпуская последователей христианства на аре­ну со зверями.

— Поединок состоится через неделю,— сказал он.— Я сожалею, что до него не могу вам позволить посмотреть на тигра.

Не знаю, боялся ли раджа, что я попытаюсь загип­нотизировать зверя или тайно накормить его опиу­мом. Покидая дворец, я про себя с иронией отметил, что царского зонта и кареты теперь недостает.

Всю неделю я методично готовил ум и тело к пред­стоящему тяжкому испытанию. От слуги я узнал о фантастических выдумках. Страшное предсказание святого отцу каким-то образом распространялось везде. Многие простые сельские жители верили, что проклятый богами злой дух вновь воплотился тиг­ром, принимая по ночам разные дьявольские обли­чья, а днем становился полосатым зверем. Полагали, что этот демон-тигр послан для того, чтобы меня по­карать. Другая версия заключалась в том, что молит­вы зверей Небесному Тигру получили ответ в образе Раджи Бегума. Он должен был стать орудием моего наказания — двуногого смельчака, так оскорбляю­щего весь род тигров! Человек без шкуры, без клы­ков, осмеливающийся бросить вызов вооруженному когтистыми лапами тигру со стальными мышцами. Сила сконцентрированного возмущения всех уни­женных тигров, говорили сельские жители, выросла до такой степени, что способна привести в действие скрытые- законы и сразить гордого укротителя.

Далее слуга сказал, что раджа по собственной ини­циативе стал менеджером схватки между человеком и зверем. Он наблюдал за возведением павильона, спо­собного выдержать штурм и рассчитанного на тысячи людей. В его центре в огромной железной клетке, для безопасности окруженной наружной камерой, был Раджа Бегум. Пленник то и дело разражался ревом, леденящим кровь. Его скудно кормили, чтобы возбу­дить дикий аппетит. Возможно, раджа надеялся, что я стану вознаграждающей пищей!

В ответ на бой барабанов, возвещавших об уни­кальном состязании, гигантский поток горожан и жителей пригородов энергично устремился покупать билеты. В день битвы тысячам людей из-за недостат­ка мест в билетах было отказано. Многие прорвались через отверстия в навесе и заполнили пространство под галереями».

Мое возбуждение от рассказа свами Тигра с при­ближением кульминации возрастало. Чанди также был нем от восхищения.

«Я спокойно появился под пронзительный рев Раджи Бегума и несвязный говор охваченных ужасом зрителей,— продолжал свами Тигр.— На мне не было никакой одежды, кроме той, что скудно обвивала талию. Я открыл засов на двери камеры и спокойно закрыл ее за собой. Тигр почуял кровь. С оглуши­тельным грохотом бросаясь на прутья, он испустил дикий рев приветствия. Публика стихла в жалостли­вом страхе, я казался робким ягненком перед ярост­ным зверем. В один миг я оказался внутри клетки, но когда закрывал ее, Раджа Бегум стремительно набро­сился на меня. Правая рука была безнадежно разо-

драна. Кровь человека, лучшее лакомство из извест­ных тигру, лилась ужасным потоком. Пророчество святого, казалось, вот-вот сбудется.

Я мгновенно оправился от шока первого самого серьезного ранения из всех, которые когда-либо по­лучал. Заткнув окровавленные пальцы за одеяние на талии и тем самым освободив себя от их вида, я взмахнул левой рукой и нанес удар, способный раз­дробить кости. Зверь отлетел назад, завертевшись в задней части клетки, и конвульсивно прыгнул впе­ред. Мое знаменитое кулачное наказание обрушилось на его голову. Но вкус крови действовал на Раджу Бе­гума, подобно первому возбуждающему глотку вина на долго воздерживавшегося алкоголика. С оглушаю­щим ревом зверь напал на меня с возросшей яростью. Защита лишь одной рукой была недостаточной и де­лала меня досягаемым для когтей и клыков. Но я на­граждал его ошеломляющим воздаянием. Клетка была кромешным адом. Кровь брызгала во все сторо­ны, из глотки зверя вырывался рев боли и ярости — мы бились насмерть.

"Застрелите тигра! Убейте его!" — раздавались возгласы среди зрителей.— Человек и зверь двига­лись так быстро, что страж промахнулся. Я собрал всю силу воли, дико вскрикнул и нанес последний сокрушающий удар. Тигр рухнул на землю и затих».

— Как домашняя кошечка! — вставил я.

Свами от души расхохотался, затем продолжил за­хватывающий рассказ:

«Наконец Раджа Бегум был побеждён. Кроме того, была унижена его царская гордость: своими искале­ченными руками я дерзко разжал его челюсти. На один драматический момент я задержал свою голову в зияющем капкане смерти. Затем, оглядев клетку в поисках цепи, я сорвал ее с дверей, привязал тигра за шею к прутьям клетки и с триумфом вышел.

Но это дьявольское отродье, Раджа Бегум, обладал запасом жизненных сил, достойным предполагаемого демонического происхождения. Невероятным рыв­ком он разорвал цепь и вскочил мне на спину. Ощу­тив острую боль в плече, оказавшемся в челюстях тигра, я рухнул на пол, но вмиг подмял его под себя. Под безжалостными ударами вероломный зверь впал в полубессознательное состояние. На этот раз закре­пив его более тщательно, я медленно покинул клетку.

Я был ошеломлен вновь, на этот раз от восторга. Приветственный рев зрителей как бы вырывался из единой гигантской груди. Насмерть израненный, я тем не менее выполнил три условия битвы: сразился с тигром, связал его цепью и покинул клетку, не тре­буя себе никакой помощи. В придачу я так здорово побил агрессивного зверя, что он согласился взгля­нуть сквозь пальцы на подходящую награду — мою голову в его пасти!

После того как раны были вылечены, я был удос­тоен почестей и украшен венком. Тысячи золотых монет сыпались к моим ногам, весь город праздно­вал. Со всех сторон слышались бесконечные обсуж­дения победы над одним из самых больших и свире­пых тигров, которых когда-либо приходилось видеть. Раджа Бегум, как было обещано, был подарен мне, но я не ощущал восторга. В сердце произошла духов­ная перемена. Казалось, что с последним выходом из клетки я также закрыл и дверь к млрскому честолю­бию. Настал скорбный , период. Шесть месяцев я лежал при смерти от заражения крови. Как только оказалось возможным покинуть Куч Бихар, я вернул­ся в родной город.

— Я знаю теперь, что мой учитель — тот, кто дал мудрое предостережение,— смиренно признался я отцу.— О, если бы я мог найти его.

Мое стремление было искренним, ибо однажды он явился без предупреждения.

— Достаточно укрощать тигров,— сказал святой со спокойной-уверенностью,— идем со мной, я буду учить тебя покорять зверей невежества, бродящих в джунглях человеческого разума. Ты привык к публи­ке. Пусть ею будет плеяда ангелов, развлекаемых твоим захватывающим мастерством в йоге!

Я был наставлен на духовный путь своим святым гуру. Он открыл врата моей души, заржавевшие и не поддающиеся от долгого неупотребления. Рука об руку мы отправились & Гималаи для моего обучения».

Чанди и я, признательные за описание могущест­венной жизни, склонились у стоп свами. Так мы с другом были щедро вознаграждены за долгое испыта­ние ожиданием в холодной гостиной!

— Прошлой ночью я видел йога, парящего в воз­духе в нескольких футах над группой людей,— сделал впечатляющее сообщение мой друг Упендра Мохун Чоудхури.

Восторженно улыбнувшись, я сказал ему:

— Может быть, я угадаю его имя. Это был Бхадури Махасая с Верхней Окружной улицы.

Упендра кивнул, слегка удрученный тем, что это сообщение не оказалось новостью. Моя любозна­тельность относительно святых была хорошо извест­на друзьям. Им доставляло удовольствие наводить меня на свежий след.

— Этот йог живет близко от моего дома, и я часто у него бываю.— Эти слова вызвали живой интерес Упендры, и я сделал дальнейшее признание: — Я ви­дел удивительные проявления его способностей. Он мастерски овладел различными пранаямами[47] , упомя­нутыми в древних йоговских трактатах при описании восьми ступеней йоги Патанджали[48]. Однажды Бхаду­ри Махасая проделывал при мне пранаяму бхастрику[49] стакой удивительной силой, что казалось, что в ком­нате разразился настоящий шторм. Затем он прекра­тил громоподобное дыхание и стал недвижен в высо­ком состоянии сверхсознания[50]. Атмосфера покоя после бури была незабываемой.

— Я слышал, что святой никогда не выходит из дома.— В тоне Упендры было легкое недоверие.

— Это действительно так! Он не выходил из дома лет двадцать, но немного смягчает это правило, уста­новленное им самим, во время святых празднеств, когда выходит на тротуар перед своей дверью. Туда приходит много нищих, так как святой Бхадури из­вестен чутким сердцем.

— Как же он удерживается в воздухе, игнорируя закон гравитации?

— Тело йога утрачивает вес после применения не­которых пранаям. Тогда оно левитирует и прыгает с места на место, как лягушка. Известно, что даже те святые, которые не занимаются тадиционной йогой, левитируют в состоянии глубокой преданности Богу.

— Мне хотелось бы побольше узнать об этом муд­реце. Бываешь ли ты на его вечерних собраниях? — Глаза Упендры горели любопытством.

— Да, часто. Мне очень нравится его остроумие. Мой продолжительный смех иногда нарушает торже­ственную серьезность собраний. Святой не сердится, но его ученики поглядывают на меня осуждающе.

Днем, по пути из школы домой, я проходил мимо обители Бхадури Махасая и решился на визит. Йог был недосягаем для широкой публики. Одинокий ученик, занимающий нижний этаж, следил за покоем учителя. Ученик был в некотором роде педантом. Он осведомился, есть ли у меня "приглашение". Его гуру явился как раз вовремя, чтобы спасти меня от неми­нуемого изгнания.

— Пусть Мукунда зайдет, если хочет.— В глазах мудреца отразилась улыбка.— Моя уединенность су­ществует не для собственного комфорта, но для удоб­ства других. Мирские люди не любят прямоты, унич­тожающей их иллюзии. Мало того, что святые встречаются редко, их еще и страшатся. Даже в Священ­ных Писаниях говорится, что их часто смущаются!

Я последовал за Бхадури Махасая в его комнату на втором этаже, из которой он выходил редко. Некото­рые учителя, пока полностью не утвердятся, удаляют из поля внимания панораму мирских сует. Современ­никами мудреца являются не только те, кто относят­ся к сугубо настоящему времени.

Махариши[51], вы первый йог из тех, кого я знал, всегда остающийся дома.

— Иногда Бог сажает Своих святых на необычную почву, дабы мы не считали, что можем Его прогнози­ровать!

Мудрец заключил вибрации жизни своего тела в позу лотоса. Ему было семьдесят лет, но, несмотря на это, в нем не обнаруживались никакие отрицатель­ные признаки возраста или сидячего образа жизни. Крепкий и прямой, он был идеален во всех отноше­ниях. Лицо его было ликом риши, описываемых в древних текстах. С величественной головой и пыш­ной бородой, он всегда сидел совершенно прямо, ос­тановив свой спокойный взор на Вездесущем.

Святой и я вошли в блаженное медитативное со­стояние. Через час мое внимание привлек его неж­ный голос:

— Ты часто входишь в молчание, но развил ли ты анубхаву?[52]Он напомнил мне то, что Бога следует любить больше, чем медитацию: — Не следует при­нимать технику за цель.

Предложив несколько плодов манго, с добродуш­ным остроумием, которое я находил восхитительным в его серьезной натуре, он заметил:

— Люди в общем больше предпочитают джала-йогу (единение с пищей), нежели дхьяна-йогу (едине­ние с Богом).

Каламбур йога бурно подействовал на меня.

— Что у тебя за смех! — глаза его отразили неж­ность. Его же лицо было всегда серьезным, хотя в нем и угадывалась улыбка экстаза. Божественная ра­дость постоянно пряталась в больших лотосных гла­зах. Мудрец указал на несколько толстых конвертов на столе: — Вон те письма пришли из далекой Аме­рики. Я переписываюсь с несколькими обществами, члены которых интересуются йогой. Они по-новому открывают Индию, с лучшим чувством направления, чем Колумб. Я рад им помочь. Знание йоги открыто, как дневной свет, для всех, кто хочет его получить.

То, что риши считали важным для спасения лю­дей, не стоит выхолащивать для Запада. Ни Восток, ни Запад, схожие в душе, хотя внешний опыт у них и различен, не придут к расцвету, если не практиковать какую-либо форму дисциплинирующей йоги.

Святой задержал на мне спокойный взгляд. Я не понял, что его речь была завуалированным пророче­ством. Только теперь, когда я пишу эти строки, при­шло понимание полного смысла случайных намеков, которые он часто делал на то, что я когда-нибудь принесу в Америку учения Индии.

— Махариши, мне хотелось бы, чтобы вы для пользы мира написали книгу о йоге.

— Я воспитываю учеников. Они и их ученики будут живыми книгами, защищенными как от естест­венного разрушения, так и от своевольных толкова­ний критиков.

Я оставался наедине с йогом, пока вечером не прибыли его ученики. Бхадури Махасая начал одну из неподражаемых бесед. Как чистый поток, смывал он умственную грязь со своих слушателей, неся их к Богу. Его замечательные притчи выражались на без­упречном бенгали.

В этот вечер Бхадури Махасая излагал разные фи­лософские вопросы в связи с жизнью Мирабаи, сре­дневековой махарани Раджпутана, оставившей жизнь во дворце в поисках общества святых. Великий сань-ясин Санатана Госвами отказался принять ее, потому что она была женщиной. Однако ответ поверг его в смирении к ее стопам: "Скажи учителю,— ответила она,— что я не знаю, есть ли во вселенной какой-ли­бо иной мужчина, кроме Бога. Разве мы все не жен­щины перед Ним?"[53]

Мирабаи написала много экстатических песен, все еще хранимых Индией. Здесь я перевел одну из них:

Если б постоянным плаванием можно бы было осознать Бога,

Я скорее бы стала китом в глубине;

Если б Его можно было узнать, питаясь корнями и плодами,

Охотно бы я приняла образ козочки;

Если б перебирание четок открывало Его,

Я отсчитывала бы молитвы на огромных четках;

Если поклоны пред каменным изваянием раскрыли б Его,

Я б смиренно поклонялась каменной горе;

Если б питьем молока можно бы было выпить Его,

Много телят и детей познали б Его;

Если оставление жены могло бы вызвать Его,

Не были бы тысячи евнухами?

Мирабаи знает: чтобы найти Единого Бога,

Единственно необходима — Любовь.

Некоторые ученики клали рупии в домашние туф­ли Бхадури Махасая, лежавшие сбоку от него, когда он сидел в йоговской позе. Это подношение уваже­ния, обычное в Индии, указывает, что ученик слагает материальные блага к стопам гуру. Благодарные дру­зья — это только замаскированный Господь, заботя­щийся о Себе Самом.

— Учитель, вы удивительны! — прощаясь, заметил один из учеников, бросив пылкий взгляд на патриар­хального мудреца.— Вы отреклись от богатства и удобств, для того чтобы искать Бога и учить нас муд­рости! — Было хорошо известно, что Бхадури Маха­сая в раннем детстве отказался от большого семейно­го богатства, когда, преданный своему делу, вступил на йоговский путь.

— Ты все перевернул! — на лице святого был мяг­кий упрек.— Я оставил несколько жалких рупий и несколько незначительных удовольствий ради Кос­мического Царства бесконечного блаженства. В чем же мое отречение? Я знаю радость участия во владе­нии истинным сокровищем. Разве это жертва? Вот близорукий мирской люд — настоящие отрекшиеся! Они отказываются от ни с чем не сравнимого божест­венного обладания ради жалких земных игрушек!

Я позабавился этим парадоксальным взглядом на отречение — взглядом, возлагающим корону Креза на любого святого нищего и в то же время обращаю­щим всех гордых миллионеров в мучеников, не осоз­навших источника мук.

— Божественный порядок устраивает наше буду­щее более мудро, чем любая страховая компания.— В последних словах учителя было осознанное кредо его веры.— Мир полон беспокойных людей, верующих в некую внешнюю гарантию. Их горькие мысли подоб­ны шрамам на их лбах. Единый, Кто с первого вздоха дал нам воздух и молоко, знает, как обеспечить по­стоянно преданных Ему.

Я продолжал паломничества в дом святого после окончания уроков в школе. С тихим усердием помо­гал он мне достигать анубхавы. Через некоторое вре­мя он переехал на улицу Рам Мохан Роя, находящую­ся далеко от моего дома. Любящие ученики постро­или ему новое жилье, известное как Наджендра Мат[54].

Хотя мне и придется забежать на несколько лет вперед, я приведу последние слова Бхадури Махасая, обращенные ко мне. Незадолго до отъезда на Запад я разыскал его и, смиренно склонившись, получил прощальное благословение:

— Сын, поезжай в Америку. Сделай своим щитом достоинство седой Индии. Победа написана на твоем челе. Далекие благородные люди хорошо примут тебя.

Глава 8 Великий ученый Индии Джагдиш Чандра Бос

— Изобретение радио Джагдишем Чандра Босом предвосхитило изобретение Маркони.

Услышав нечаянно это смелое замечание, я подо­шел к группе профессоров, занятых ученой дискус­сией на тротуаре. Если мотивом присоединения к ним была расовая .гордость, то я сожалею об этом. Однако не отрицаю живого интереса к доказательст­ву того, что Индия может играть ведущую роль не только в метафизике, но и в физике.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Бос первым изобрел беспроволочный когерер и прибор для регистрации рефракции электроволн. Но индийский ученый не использует свои изобретения в коммерческих целях. С мира неорганического он скорее переключает внимание на мир органический. Его открытия в области физиологии растений, явив­шиеся переворотом в науке, превзошли даже его фун­даментальные достижения в области физики,— лю­безно пояснил профессор. Я вежливо поблагодарил своего ментора. Он добавил: — Великий ученый — один из профессоров президентского колледжа.

На следующий день нанеся визит в дом этого муд­реца, находившийся недалеко от моего дома, я долго любовался им с почтительного расстояния. Серьез­ный и застенчивый ботаник любезно поклонился мне. Это был статный, крепкий мужчина лет пятиде­сяти, с густыми волосами, широким лбом и рассеян­ным взглядом мечтателя. Четкость в голосе обнару­живала в нем серьезного ученого.

— Я недавно вернулся из поездки по научным об­ществам Запада. Их члены проявляли глубокий инте­рес к чутким приборам моих изобретений, показыва­ющих нераздельное единство всей жизни[55] Крескограф[56] Боса имеет возможность увеличения объектов более чем в десять миллионов раз. Световой микро­скоп, например, способный увеличивать лишь в не­сколько тысяч раз, тем не менее активно стимулиро­вал развитие биологической науки. Крескограф от­крывает перспективы, которые трудно переоценить.

— Вы много сделали, сэр, чтобы руками беско­рыстной науки ускорить объединение Востока и За­пада.

— Я получил образование в Кембридже. Западный метод, подвергающий любую теорию тщательной экспериментальной проверке, замечателен! Эта эм­пирическая процедура шла рука об руку со способ­ностью к интроспекции, являющейся моим восточ­ным наследием. Вместе они дали возможность нару­шить долгое безмолвие царства природы. Контроль­ные карты моего крескографа являются для боль­шинства скептиков доказательством того, что расте­ния обладают чувствительной нервной системой и разносторонней эмоциональной жизнью. Любовь, ненависть, радость, страх, удовольствие, страдание, раздражение, оцепенение и иные адекватные реак­ции на возбуждение столь же присущи растениям, как и животным.

— Профессор, до вас единое биение жизни во всех творениях могло показаться только поэтическим об­разом! Один мой знакомый святой никогда не рвал цветов: "Разве я могу похитить гордость красоты у куста розы? Разве я могу оскорбить его достоинство грубым раздеванием?" Его нежные слова буквально подтверждаются вашими открытиями.

— Поэт обладает сокровенной связью с истиной, тогда как ученый достигает ее с трудом. Приходите как-нибудь в мою лабораторию и взгляните на недву­смысленное свидетельство крескографа.

Я с благодарностью принял приглашение и уда­лился. Позже я услышал, что этот ботаник ушел из президентского колледжа с намерением создать ис­следовательский центр в Калькутте.

Когда институт Боса открылся, я присутствовал во время его освящения. Сотни энтузиастов ходили по множеству помещений. Я был очарован красотой и духовным символизмом нового дома науки. Его па­радный вход был увенчан старинной реликвией из отдаленной святыни. Позади водоема с лотосами[57] — скульптура женщины с факелом, отражающая уваже­ние индусов к женщине как бессмертной носитель­нице света. В саду — небольшой храм, посвященный Непроявленному, стоящему за всеми явлениями. От­сутствие какого-либо образа на алтаре подразумевало идею божественной бестелесности.

Речь Боса по такому значительному случаю вполне могла бы исходить из уст какого-нибудь вдохновен­ного древнего риши.

"Ныне я освящаю этот институт не просто как ла­бораторию, но как храм.— Его благоговейная торже­ственность, подобно незримому покрову, окутывала переполненную аудиторию.— В своих исследованиях я неосознанно перешел границу между физикой и физиологией, с удивлением заметив исчезновение границы и возникновение областей соприкосновения между царствами живого и неживого. Неорганичес­кая материя воспринималась не как нечто инертное, она трепетала под воздействием множества факторов.

Однотипность реакций указывает на воздействие единого закона для металлов, растений и животных. Все они проявляют, по сути, одни и те же процессы усталости и депрессии с возможностью отдыха и вы­здоровления, а также в равной степени неизменное отсутствие реакций после смерти. Исполненный бла­гоговейным трепетом в связи с этим обобщением ог­ромной важности и великой надежды, я вскоре изло­жил результаты, доказанные на опытах, королевско­му обществу. Но присутствовавшие там физиологи посоветовали мне ограничить исследования областью физики, где успех был обеспечен, нежели покушать­ся на заповеданное ими. Я случайно проник в сферу необычной кастовой системы и нарушил ее этикет.

Было в том и бессознательное теологическое пред­убеждение, путающее невежество с верой. Часто за­бывают, что Тот, Кто окружил нас этой вечно развивающейся тайной творения, вселил в нас также жела­ние спрашивать и понимать. Через много лет непо­нимания до меня дошло, что жизнь человека, посвя­тившего себя науке, неминуемо наполнена бесконеч­ной борьбой. Жизнь его — пламенная жертва, где выигрыш и утрата, успех и неудача — едины.

Со временем ведущие научные общества мира признали мои теории и результаты, а также важность вклада Индии в науку[58]. Могло ли что-то мелкое и не­значительное когда-либо удовлетворить разум Ин­дии? Благодаря постоянной жизненной традиции и омолаживающей жизненной силе эта страна измени­лась в бесконечных преобразованиях. Всегда явля­лись индийцы, отказывающиеся от непосредствен­ных заманчивых благ настоящего момента, стремив­шиеся к осуществлению высших идеалов жизни не путем пассивного отречения, а путем активной борь­бы. Слабовольный человек, отказавшийся от борьбы, ничего не достигая, ни от чего не отрекся. Только тот, кто боролся и победил, может обогатить мир, одарив его плодами победы.

Мои работы над ответной реакцией материи, уже проведенные в лаборатории, и неожиданные откры­тия в жизни растений осветили широкий простор глубоким исследованиям в области физики, физио­логии, медицины, сельского хозяйства и даже психо­логии. Проблемы, считавшиеся до настоящего време­ни неразрешимыми, теперь перешли в сферу экспе­риментального исследования.

Но нельзя достичь большого успеха без строгой точности. Отсюда целая серия сверхчувствительных приборов и аппаратов моей конструкции, что стоят ныне перед вами в футлярах в вестибюле. Они рас­скажут о длительных попытках проникнуть через обманчивую видимость в оставшуюся незримой реаль­ность, о непрестанном тяжком труде, упорстве и изо­бретательности, потребовавшихся для преодоления человеческих ограничений. Все ученые с творческим уклоном знают, что истинная лаборатория — это раз­ум, где они за иллюзиями открывают законы истины. Читаемые здесь лекции не будут простым повторе­нием знаний из вторых рук. Они известят о новых от­крытиях, впервые продемонстрированных в этих сте­нах. Благодаря регулярным публикациям трудов ин­ститута эти вклады Индии достигнут всего мира и станут всеобщим достоянием. Никаких патентов мы брать не будем. Дух нашей национальной культуры требует постоянной свободы от осквернения распро­страняемого знания личной выгодой.

Мое пожелание на будущее — чтобы, насколько возможно, оборудование этого института было до­ступно для деятелей всех стран. Этим я стараюсь про­должить традиции своей страны. Еще двадцать пять веков назад Индия радушно принимала ученых со всего света в свои древние университеты в Наланде и Таксиле.

Хотя наука не является ни восточной, ни запад­ной, но, скорее, по универсальности, интернацио­нальна, тем не менее Индия особо подготовлена к тому, чтобы внести в нее великий вклад[59]. Пылкое индийское воображение, способное докопаться до но­вого порядка в массе, казалось бы, противоречивых фактов, сдерживается привычкой к сосредоточению. Это ограничение дает силу для того, чтобы с беско­нечным терпением удерживать разум на поисках ис­тины».

Когда ученый произнес последние слова, на моих глазах показались слезы. В самом деле, не является ли "терпение" синонимом Индии, поражая в равной мере время и исторические параллели?

Вскоре после открытия научно-исследовательско­го центра я вновь посетил его. Великий ботаник по­мнил об обещании и повел меня в тихую лаборато­рию.

— Я присоединяю крескограф к этому папоротни­ку — увеличение огромное. Если бы в такой же сте­пени увеличить передвижение улитки, то создалось бы впечатление, что она движется со скоростью ку­рьерского поезда.

Мой взгляд остановился на экране, отражавшем силуэт папоротника. Мельчайшие движения жизни были ясно различимы, прямо на глазах он медленно рос. Ученый коснулся верхушки папоротника не­большой металлической полоской. Разворачивавшая­ся пантомима резко остановилась, выразительные движения возобновились тотчас же, как только по­лоску убрали.

— Видишь, как любое незначительное внешнее вмешательство наносит ущерб чрезвычайно чувствительным тканям,— заметил Бос.— Смотри, сейчас я дам хлороформ, а затем противоядие.

Я увидел, как всякий рост тут же прекратился, да­ча же противоядия возобновила его. Развертывавши­еся на экране движения захватили меня значительно больше любого киносюжета. Мой собеседник, на сей раз в роли злодея, пронзил папоротник острым ин­струментом — трепет спазма указал на боль. Когда он надрезал стебель бритвой, тень необычайно взвол­новалась, затем затихла в последней точке смерти.

— Обработав предварительно большое дерево хло­роформом, я добился удачной пересадки. Обычно такие лесные монархи очень скоро после их пересе­ления гибнут,— Джагдиш счастливо улыбался, рас­сказывая в своей оптимистичной манере.— Диаграм­мы моего чувствительного прибора показали, что де­ревья обладают системой, обеспечивающей циркуля­цию сока, механизм движения которого соответству­ет кровяному давлению у животных. Подъем сока не­объясним с позиции законов механики, например ка­пиллярного эффекта. Благодаря крескографу этот феномен был разгадан. Цилиндрические трубки, тя­нущиеся вдоль коры дерева, в связи с наличием в них перистальтики[60] являются настоящим сердцем! Чем глубже мы проникаем, тем больше становится оче­видным, что все формы в многообразной природе объединяет некий единый план.

Ученый указал на другой инструмент.

— Я покажу тебе опыты на кусочке олова. Жиз­ненная сила в металлах отвечает на возбуждение враждебно или спокойно. Чернильные пометки заре­гистрируют разные реакции.

С глубоким вниманием я следил за диаграммой, регистрирующей характерные волны, производимые атомной структурой. Когда профессор приложил к олову хлороформ, вибрация писчика прекратилась. Когда металл постепенно обрел нормальное состоя­ние, она началась вновь. Тогда мой собеседник при­готовил ядовитый химикат. Края олова затрепетали, и одновременно игла писчика драматически начерти­ла на ленте известие о смерти. Ученый сказал:

— Мои инструменты продемонстрировали, что та­кие металлы, как сталь, используемые, в частности, в ножницах или различных машинах, подвержены ус­талости и вновь приобретают работоспособность в результате периодического отдыха. Пульс жизни в металлах дает серьезный сбой и даже затухает вслед­ствие действия электрического тока или большого давления.

Я оглядел комнату с многочисленными прибора­ми — красноречивыми свидетельствами неутомимой изобретательности.

— Очень жаль, сэр, что массовое развитие сель­ского хозяйства не ускоряется посредством полно­ценного использования ваших чудесных приборов. Разве нельзя было бы применить некоторые из них в живых лабораторных опытах, дабы показать влияние различных удобрений на рост растений?

— Вы правы. Будущие поколения найдут широкое применение моим приборам. Ученый редко получает награду от современников, для него достаточно иметь радость творческого служения.

С выражениями безграничной признательности я покинул неутомимого мудреца. "Может ли когда-ни­будь истощиться поразительная плодовитость его гения?" — подумал я.

Но никакого убывания с годами не произошло. После изобретения одного сложного прибора — ре­зонансного кардиографа — Бос произвел широкие исследования на несчетном количестве индийских растений. Была открыта огромная неожиданная фар­макопея полезных лекарств. Кардиограф был скон­струирован с такой точностью, что на диаграмме ре­гистрировалась сотая доля секунды. Резонансные за­писи определяют бесконечно малые пульсации в тка­нях растений, животных и человека. Великий бота­ник предсказал, что применение кардиографа приве­дет к более гуманной практике вивисекции — не жи­вотных, а растений.

— Убористные записи о влиянии лекарств, давае­мых растению и животному, имеют удивительно сходный результат,— указал он.— Все происходящее в теле человека предвещалось опытами на растениях. Эти эксперименты будут способствовать уменьше­нию страданий животных и человека.

Годами позже пионерские находки Боса относи­тельно растений были обоснованы учеными. В Нью-Йорк Тайме так освещалась работа, проделанная в Колумбийском университете в 1938 году:

 

В прошедшие несколько лет было определено, что тогда, когда нервы передают информацию между мозгом и другими частями тела, вырабатываются слабые электрические импульсы. Эти импульсы измеряли чувствительными гальванопарами и с помощью современной аппаратуры увеличивали в миллионы раз. Из-за большой скорости их проведения до сих пор не най­дено ни одного удовлетворительного метода для изучения им­пульсов, идущих вдоль нервного волокна у живого животного или человека.

Доктора К.С.Коул и Х.Дж.Куртис сообщали, что обна­ружили фактическое подобие длинных единичных клеток растения металла, обитающего в свежей воде, часто ис­пользуемой в аквариуме, длинным нервным волокнам жи­вотных. Более того, они выявили, что при возбуждении во­локна нителлы возникающие электрические импульсы пол­ностью подобны импульсам, производимым нервными во­локнами животных и человека, за исключением того, что скорость передачи значительно ниже. Поэтому колумбий­ские исследователи схватились за это открытие как за сред­ство для снятия замедленного изображения электрических импульсов в нервах.

Таким образом, растение нителла может стать средством для расшифровки прочно охраняемых секретов, близких к самой грани разума и материи.

 

Поэт Рабиндранат Тагор был верным другом ин­дийского ученого-идеалиста, которому посвятил сле­дующие стихи:

 

О отшельник, взывай достоверными словами

Того старого гимна, что зовется Сама:

"Восстань! Пробудись!"

Взывай к человеку, что гордится знанием шастр,

Не преданных спорам бесполезным,

Взывай к тому глупому хвастуну, чтобы приблизился он

К лику природы этой широкой земли.

Впиши этот зов в свой ученый том,

Вместе вокруг жертвенного огня

Пусть все они соберутся. Так наша Индия,

Наша древняя страна, может вернуться к себе самой,

Еще раз вернуться к упорному труду,

Долгу и благоговению; к трансу

Ревностной медитапии; пусть воссядет

Еще раз покойная, бескорыстная,

нераздираемая междоусобицами, чистая — На свое высокое место учитель всех стран[61].

Глава 9 Блаженный приверженец и его космический роман

— Маленький господин, садись, пожалуйста. Я бе­седую с моей Божественной Матерью.

С великой осторожностью я вошел в комнату. Ан­гельский вид учителя Махасая[62] совершенно ослепил меня. С шелковистой белой бородой и огромными светящимися глазами он казался воплощением чис­тоты. Его приподнятый подбородок и сложенные ру­ки говорили, что мой первый визит нарушил его мо­литвы.

Простые слова его приветствия произвели самое сильное из ранее испытываемых впечатлений. Горь­кую разлуку со дня -смерти матери я считал мерой всех мук. Теперь же неописуемой духовной пыткой стало страдание от разлуки с Божественной Матерью. Со стоном я опустился на пол.

— Успокойся, маленький господин! — сопережи­вая, сказал святой.

Утопая в океане отчаянья, я охватил его ноги как единственный оплот спасения.

— Святой господин, молю вашего ходатайства! Спросите Божественную Мать, найду ли я какое-ни­будь расположение в Ее взгляде!

Святое обещание ходатайства даруется нелегко. Учитель смущенно молчал. Вне всякого сомнения, я был убежден, что учитель Махасая интимно беседо­вал с Вселенской Матерью. Было глубоко унизитель­но сознавать, что мои глаза слепы к Той, Которая даже в этот момент была доступна восприятию безуп­речного взгляда святого. Беззастенчиво охватив его ноги, глухой к мягким протестам, я вновь и вновь просил о милости ходатайства.

— Я передам твою просьбу Возлюбленной,— ка­питулировал учитель с тихой улыбкой сострадания.

Что за сила в тех немногих словах, способных из­бавить мое существо от обуреваемого неистовством изгнания!

— Не забудьте о своем обещании, сэр! Я скоро вернусь за вестями от Нее! — радостное ожидание звучало в голосе, еще минуту назад полном скорби.

Переполненный воспоминаниями спускался я по длинной лестнице. Этот дом в Калькутте по Амхерст стрит 50, где теперь жил учитель Махасая, был домом моей семьи, когда умерла мать. Здесь мое человечес­кое сердце было разбито ее утратой. А ныне здесь же мой дух был как бы распят из-за отсутствия Божест­венной Матери. Священные стены — молчаливые свидетели мучительной боли и окончательного исце­ления!

Энергично шагая я быстро пришел домой и в по­исках уединения забрался в маленькую мансарду. До десяти часов вечера я пробыл в медитации. Темнота теплой индийской ночи внезапно озарилась чудес­ным видением.

В великолепном сиянии передо мной предстала сама Божественная Мать. Ее лицо с нежной улыбкой было прекрасно.

"Всегда Я любила тебя! Всегда буду любить!"

Она исчезла, небесные звуки еще переливались в воздухе.

На следующее утро, едва солнце взошло настоль­ко, что нанесение визита стало приличным, я во вто­рой раз посетил учителя Махасая. Поднявшись по лестнице дома горьких воспоминаний, я добрался до его комнаты на четвертом этаже. Шарообразная руч­ка закрытой двери была обернута тканью, в чем чув­ствовался намек на то, что святой желал уединения. Когда я нерешительно ступил на лестничную пло­щадку, дверь открылась гостеприимной рукой учите­ля. Склонившись к святым стопам, в игривом на­строении я сделал невозмутимое лицо, пряча за этим божественный подъем.

— Сэр, я пришел так рано — сознаюсь! — за из­вестиями. Сказала ли что-нибудь обо мне Божествен­ная Мать?

— Озорник, маленький господин!

Он не сделал никакого другого замечания. По-ви­димому, моя напускная важность не возымела дейст­вия.

— Зачем так таинственно? Разве святые никогда не говорят прямо? — Я был немного раздосадован.

— Следует ли тебе меня проверять? — его спокой­ные глаза смотрели с глубоким пониманием.— Разве я в состоянии добавить хоть одно слово к заверению, полученному тобой вчера в десять часов вечера от са­мой прекрасной Матери?

Учитель Махасая обладал властью над эмоцио­нальными движениями моей души: я снова упал к его стопам. Но на сей раз у меня хлынули слезы блажен­ства, а не страдания от пережитого.

— Ты считаешь, что твоя преданность не тронула Бесконечную Мллость? Божественное Материнство, которому ты поклонялся и в человеческой, и в боже­ственной форме, никогда бы не оставило без внима­ния боль твоей утраты.

Кто был этот простой святой, малейшая просьба которого к Вселенскому Духу встречала ласковое со­гласие? Его роль в мире была малозаметной, как скромнейшего из людей, которых я когда-либо знал. В своем доме учитель Махасая руководил маленькой средней школой для мальчиков. Ни одного слова дисциплинарного взыскания никогда не сходило с его уст, дисциплина не поддерживалась ни правила­ми, ни линейкой. В этих скромных классах препода­вали нечто поистине более высокое, чем математика или химия,— любовь, не изложенную ни в каких учебниках. Он сеял мудрость не краткими конспекта­ми, а скорее заражая духовно. Поглощенный непод­дельной любовью к Божественной Матери, святой требовал внешних проявлений уважения не более, чем дитя.

— Я не твой гуру, он придет немного позже,— ска­зал он мне.— Благодаря его руководству твои нара­ботки в плане божественной любви и поклонения будут преобразованы в неизмеримую мудрость.

Каждый вечер я отправлялся на Амхерст стрит, где пил из небесной чаши учителя Махасая, и ее капли ежедневно переполняли мое существо. Никогда рань­ше мне не приходилось преклоняться с таким почте­нием, и никогда я не испытывал столь безграничной гордости оттого, что могу быть рядом с учителем Ма­хасая, ступать с ним по одной земле.

— Сэр, наденьте, пожалуйста, венок, сплетенный именно для вас.— Однажды вечером я пришел с вен­ком из цветов чампака — Но он застенчиво отстра­нил его, в очередной раз отказываясь от этой чести. Почувствовав мою обиду, он, наконец, с улыбкой со­гласился:

— Поскольку мы оба поклоняемся Матери, мо­жешь возложить венок на этот телесный храм как подношение Той, Которая обитает внутри.— В его широкой натуре не было места для какого-либо чув­ства самовлюбленности.— Завтра мы отправимся в храм Кали в Дакшинешваре, навеки освященный моим гуру.— Учитель Махасая был учеником Христо-подобного Шри Рамакришны Парамахамсы, провед­шего в Дакшинешваре большую часть своей возвы­шенной жизни.

На следующее утро мы проплыли в лодке по Гангу шесть с половиной километров, после чего зашли в девятиглавый храм Кали, где статуи Божественной Матери и Шивы стояли на лотосе из чистого серебра, тысяча лепестков которого были тщательно выточе­ны. Будучи захвачен нескончаемым романом с Воз­любленной, учитель Махасая излучал очарование. Когда он распевал Ее имя, мое захваченное сердце, казалось, разлеталось на тысячу кусочков, подобно лепесткам лотоса.

Потом мы бродили по священным окрестностям и остановились в тамарисковой роще. Манна, выделяе­мая этим деревом, была символом небесной пищи, которой был одарен учитель Махасая. Его божествен­ные обращения продолжались. Неподвижно сидя на траве среди пушистых цветков тамариска, как бы "покинув" на время тело, я был целиком поглощен возвышенной беседой.

Это было первое из множества паломничеств в Дакшинешвар со святым учителем. От него я узнал сладость Бога в аспекте Матери, или Божественной Милости. Святой, подобный ребенку, находил мало привлекательности в аспекте Отца, или Божествен­ного Судьи. Суровое, требовательное, математичес­кое суждение был чуждо его нежной натуре.

"Он может служить земным прототипом самих ан­гелов небесных!" — с нежностью подумал я, наблю­дая за ним однажды во время его молитвы. Без тени порицания или критики смотрел он на мир глазами, давно знакомыми с Первичной Чистотой. Его тело, ум, речь и действия безо всякого усилия гармониро­вали с простотой души.

— Мой учитель говорил мне так...— этой данью почтения, избегая личного утверждения, святой за­вершал всякий мудрый совет. Отождествление учите­ля Махасая с Шри Рамакришной было так глубоко, что он не считал более свои мысли своими.

Однажды вечером мы со святым рука об руку гуля­ли по кварталу, где находилась его школа. Моя ра­дость была омрачена появлением одного самодоволь­ного знакомого, обременившего нас продолжитель­ной беседой.

— Я вижу, тебе этот человек не нравится.— Само­влюбленный малый, очарованный собственным мо­нологом, не слышал шепота святого.— Я сказал об этом Божественной Матери, Она понимает наше до­садное положение. Как только мы дойдем до того красного дома, Она обещала напомнить ему о более срочном деле.

Глаза мои не отрывались от места спасения. Дойдя до красных ворот, знакомый без объяснений повер­нулся и исчез, даже не закончив сентенции и не про­стившись. Покой снизошел на измученную атмосферу.

На следующий день я в одиночестве гулял у желез­нодорожной станции Ховра, постоял с минуту у храма, безмолвно критикуя небольшую группу муж­чин с барабаном и цимбалами, неистово повторяв­ших монотонные песнопения.

"Как неблагочестиво пользуются они божествен­ным именем Господа, механически повторяя его",— подумал я. Вдруг, к моему удивлению, откуда-то по­явился учитель Махасая.

— Сэр, как вы сюда попали?

Игнорируя вопрос, святой ответил на мою мысль:

— Разве не истинно, маленький господин, что имя Возлюбленной сладко звучит во всех устах — невеже­ственных и мудрых? — он нежно обнял меня. Я по­чувствовал, что на его волшебном ковре возношусь к Милосердному Присутствию.

— Не хотел бы ты взглянуть на несколько биоско­пов[63]? — этот вопрос, заданный однажды вечером за­творником Махасая, озадачил меня; название это тогда в Индии означало движущиеся картинки. Я со­гласился, так как был рад находиться в его обществе при любых обстоятельствах. Бодрым шагом мы до­шли до сада, расположенного около Калькуттского университета. Мой спутник указал на скамью у гол-дигхи (пруда).

— Посидим здесь несколько минут. Мой учитель всегда рекомендовал медитировать в местах, где есть водный простор. Здесь его безмятежность напомина­ет о безбрежном покое Бога. Как все предметы отра­жаются в воде, так и вся вселенная, как в зеркале, от-, ражается в озере космического разума — так говорил часто мой гурудев[64].

Через некоторое время мы вошли в университет­ский зал, где лекция была в самом разгаре. Она ока­залась ужасно скучной, хотя и оживлялась время от времени показом диапозитивов, тоже неинтересных.

— Так этот биоскоп хотел показать учитель! — В мыслях было нетерпение, но я не хотел обидеть свя­того, не позволяя скуке отразиться на лице. Он до­верчиво склонился ко мне:

— Вижу, маленький господин, что этот биоскоп тебе не нравится. Я упомянул об этом Божественной Матери. Она нам вполне сочувствует, сказав, что свет сейчас погаснет и не зажжется, пока мы не выйдем из зала.

Когда его шепот прекратился, зал погрузился во тьму. Резкий голос профессора стих от изумления, потом послышалось: "Кажется, система освещения зала неисправна". Тем временем мы с учителем Ма-хасая благополучно переступили порог. Взглянув мельком из коридора, я заметил, что место нашего мучения вновь осветилось.

— Маленький господин, ты разочаровался в том биоскопе, но, я думаю, тебе понравится другой.— Мы со святым стояли на тротуаре перед зданием уни­верситета. Он мягко шлепнул меня по груди над сердцем.

Последовало преображающее молчание. Точно так же, как современное звуковое кино становится без­звучным движением изображений, когда выходит из строя звуковой аппарат, так божественная рука ка­ким-то чудом подавила земную суматоху. Пешеходы, проезжающие троллейбусы, автомобили, телеги с за-


(5 января 1893 г.— 7 марта 1952 г.)
Премаватара - инкарнация любви

 

 

Иогананда
в возрасте 6 лет

 

Ума, старшая сестра Йогананды
в детские годы. Горакхпур

 

Мать Йогананды Гурру Гхош
(1868-1904) ученица Ляхири Мэхасаи

 

Отец Йогананды Бхагабати Чаран Гхош
(1853-1942) ученик Лахири махасаи

 

 

НАДЖЕНДРА НАТ БХАДУРИ,
"левитируюший святой"

 

Я периписываюсъ с несколькими обществами, члены которых инте­ресуются йогой Они по-новому открывают Индию, с лучшим чувством направления, чем колумб. Я рад им помочь. Знание йоги от-крыто, как дневной свет, для всех, кто хочет его получить. Тот что риши (индийские мудрецы) считали важным для спасения людей не стоит выхолащивать. для Запада. Ни Востак, ни Запад, схожие в душе, хотя внешний опыт у них различный не придут к рарасцвету. если не практиковать какую-либо форму дисциплинирующей йоги.

 

СБАМИ ПРАНАБАНАНДА
Бенарсссиий "святой с двумя телами",
ученик Лахири Махасая

 

УЧИТЕЛЬ МАХАСАЯ
Блаженней приверженец,
ученик Шри Рамакришны Парамахамсы

 

ПАНЧАНОН БХАТТАЧАРЬЯ
ученик Лахири Махасая

 

СВАМИ КЕБАЛАНАНДА
ученик Лахири Махасая
любимый учитель Йогананды па санскриту

 

ДЖАГДИШ ЧАНДРА БОС
крупнейший индийский учёный, физик, ботаник и изобретатель крескографа

 

РАБИНДРАНАТ  ТАГОР
вдохновенный поэт Бенгалии, лауреат Нобелевской премии и области литературы

 

ЙОГАНАНДА в возрасте 16 лет

 

 

ДЖИТЕНДРА МАЗУМДАР
друг и спутник Йоганаиды в Бенаресской обители и Бриндабане

 

 

ШРИ ЮКТЕШВАР ГИРИ (1855-1936)
Джнянаватара — воплощение мудрости
ученик Лахири Махасая
Гуру Йогананды

 

(Слева) Йогананда — ученик высшей школы (стоит) со старшим братом Анантой
(Справа) Ашрам  Шри  Юктешвара в Пури.  Тело великого учителя захоронено а земле этого сада, около Бенгальского залива

 

ЛАХИРИ  МАХАСАЯ (1828 - 1895)
Йогаватара— воплощение- йога, ученик Бабаджи. Гуру Щри Юктешвара.
Он восстановил в современной Индии древнюю науку - крия-йогу

 

ШАНКАРИ МАЙ ДЖИ
Она сфотографирована с -  тремя представителями школы Йогода Сатсанга из Ранчи во время кумбха мала в Хврдваре в 1938 году Ей тогда было 112 лет.

 

КАШИ

ученик школы а Ранчи

 

 

БАБАДЖИ

Махаватара — воплощение Бога Гуру Лахири Махасая Йогананда помогал художнику максимально точно отобразить великого йоговского Христа современной Индии. Бабаджи отказался раскрыть конкретные факты о семъе или мест; рождения. Он живет много веков среди Гиидлайских снегов."Когда бы и кто бы ни произнёс с почтением имя Бабаджи— говорил Лахири Махасая,— этот поклоняющийся немедленно привлекает его духовное благословение".

 

Свами Кешабананда (стоит слева) 90-летний
ученик Лахири Махасая, Иогананда и Ричард
Райт в обители свами Кешабабананды в Бриндабане,  1936 год

Старшая сестра Рома (слева) и младшая сестра Надини с
Йоганандой Калькутта.  1935 год

 

РАМАНА МАХАРИШИ  И
ПАРАМАХАМСА ЙОГАНАНДА

 

АНАНДА МОЙИ МА

 

СВАМИ ШРИ ЮКТЕШВАР И ПАРАМАХАМСА ЙОГАНАНДА
во время религиозного праздника. Калькутта, 1935 год

 

пряженными в них волами, наемные экипажи с же­лезными колесами — все бесшумно двигалось. Как бы обладая всевидящим оком, я видел сцены, разво­рачивающиеся позади меня, с любой стороны так же легко, как и впереди. Все зрелище этого оживленного маленького района Калькутты беззвучно проходило передо мной. Подобно отблеску огня, неясно разли­чаемому под покровом пепла, мягкое свечение про­низывало этот панорамный вид.

Мое собственное тело казалось не чем иным, как одной из многих теней, хотя и было неподвижно, тогда как другие безмолвно двигались туда-сюда. По­дошли и прошли несколько мальчиков, моих друзей; хотя они и смотрели прямо на меня, но не узнавали.

Необычная пантомима привела меня в невырази­мый экстаз. Я пил глубоко из какого-то блаженного источника. Вдруг учитель Махасая снова мягко шле­пнул меня по груди. Столпотворение мира обруши­лось на мои уши. Я зашатался, как будто резко про-буждившись от легкого сна. Трансцендентальное ви­но было отнято.

— Маленький .господин, я вижу, второй биоскоп тебе понравился.— Святой улыбался. В знак благо­дарности я хотел пасть перед ним на колени, но он остановил меня:

— Ты не можешь этого делать теперь. Ты знаешь, что Бог живет также и в твоем храме! Я не хочу до­пускать, чтобы Божественная Мать твоими руками касалась моих стоп!

Если бы кто-то понаблюдал за учителем и за мной, когда мы уходили с переполненного людьми тротуа­ра, он, несомненно, заподозрил бы нас в пьянстве. Я чувствовал, что падающие вечерние тени были сочув­ственно опьянены Богом.

Пытаясь в скупых словах отдать должное его доброте, я задаюсь вопросом, осознавали учитель Махасая и другие святые, чьи пути пересекались с моим, что спустя много лет в западной стране я буду писать об их жизни, посвященной божественному? Их предвидение, вероятно, не удивило бы ни меня, ни, я надеюсь, моих читателей, до сих пор следовав­ших за мной.

Святые всех религий добились понимания Бога благодаря простой концепции Космического Воз­любленного. Поскольку Абсолют — это ниргуна (ли­шенный свойств) и асинтья (непостижимый), челове­ческая мысль и их чаяния всегда персонифицирова-

лись с образом Единой Матери. Соединение личного Бога и философии Абсолюта — древнее достояние индийской мысли, изложенное в Ведах и Бхагавадги-те. Это "примирение противоположностей" удовле­творяет сердце и голову; бхакти (преданность) и джняна (мудрость) — по сути одно. Прапати — "по­иск убежища" в Боге и саранагати — приход к боже­ственному состраданию — действительно являются путями высочайшего знания.

Смирение учителя Махасая и всех других святых исходит из признания ими полной зависимости — сешатва — от Бога как Единственной Жизни и Единственного Судьи. Так как сама природа Бога — блаженство, человек в гармонии с Ним переживает истинную безграничную радость. "Первая из страс­тей души и воли — это радость"[65].

Приверженцы всех поколений, приближаясь, как дети, к Матери, свидетельствуют о том, что Она всег­да с ними играет. В жизни учителя Махасая проявле­ние божественной игры происходило по любому по­воду — важному и неважному. В глазах Бога ничто не является большим или маленьким. Если бы не Его совершенная точность в конструировании крошечно­го атома, то разве небеса были бы украшены гордым очарованием Веги или Арктура? Деление на "важное" и "неважное", конечно, неизвестно Богу!

Глава 10 Я встречаю своего учителя Шри Юктешвара

"Вера в Бога может произвести любое чудо, кроме одного — выдержать экзамен без обучения".— Я с отвращением захлопнул "вдохновляющую" книгу, купленную случайно в праздную минуту.

"Заключение автора указывает на отсутствие у не­го веры,— подумал я.— Бедный малый, он испытыва­ет глубокое уважение к полуночной лампаде!"

Я обещал отцу окончить среднюю школу, но ле могу сказать, что отличался особым прилежанием. В проходившие месяцы меня чаще можно было найти в укромном месте около гхатов для купания в Калькут­те, чем в классной комнате. Примыкающие к ним места кремации, особенно страшные ночью, йог счи­тает в высшей степени привлекательными. Тот, кто найдет Бессмертную Сущность, не должен бояться нескольких голых черепов. Человеческая неадекват­ность становится особенно очевидной в мрачном местопребывании разных костей. В общем, мои полу­ночные бодрствования были совсем иными, чем у других учащихся.

В средней школе приближалась неделя выпускных экзаменов, внушавших многим, подобно могильному своду, хорошо известный ужас. Тем не менее я был спокоен. Храбро встречая "вурдалаков", я докапы­вался до знания, которое невозможно приобрести в лекционных залах. Но мне недоставало искусства свами Пранабананды, способного запросто появить­ся в двух разных местах в одно и то же время. Про­блема получения мною образования была прямо-таки материалом для бесконечной изобретательности Все­вышнего. Так рассуждал я, хотя для многих это и ка­залось нелогичным. Иррациональное поведение по­клоняющегося вытекает из тьмы необъяснимых про­явлений безотлагательного вмешательства Бога в его затруднения.

— Привет, Мукунда! Что-то тебя почти не видно в последнее время!"— обратился ко мне однажды вече­ром один школьный товарищ.

— Здравствуй, Нанту! Ты прав, и именно поэтому нахожусь в значительном затруднении,— облегчил я душу под его дружеским взглядом.

Нанту — блестящий ученик, от души расхохотал­ся; мое затруднительное положение действительно было не лишено комического аспекта.

— Ты совсем не готов к выпускным экзаменам! — сказал он.— Думается, мне надо бы тебе помочь.

Эти простые слова звучали как божественное обе­щание; и я с готовностью посетил дом друга. Он до­ходчиво пояснил ответы на вопросы, которые, как полагал, будут заданы преподавателем.

— Вопросы эти будут хорошей приманкой в экза­менационной ловушке, на них попадутся многие. За­помни мои ответы, и ты спокойно проскочишь.

Когда я уходил, ночь была уже на исходе. Нагру­женный скороспелой эрудицией, я искренне молил Господа, чтобы она сохранилась на несколько следу­ющих критических дней. Нанту поднатаскал меня по разным предметам, но из-за нехватки времени забыл о курсе санскрита. В панике я напомнил Богу о недо­смотре.

На следующее утро во время прогулки, принорав­ливая новое знание к ритму запинающихся шагов, я слегка срезал путь, пройдя прямиком по заросшим травой задворкам. И тут мой взгляд упал на несколь­ко листков небрежно напечатанного текста. Триумф­альный прыжок — и в моих руках санскритские сти­хи! Я попросил одного пандита помочь моему споты­кающемуся переводу. Его сочный голос наполнил воздух гладкой медовой прелестью древнего языка[66].

— Однако этот удачный прыжок не поможет тебе на экзаменах по санскриту,— скептически заметил мудрец.

Но знакомство со стихом позволило мне на сле­дующий день благополучно сдать этот экзамен. По всем другим предметам, благодаря проницательной помощи, оказанной Нанту, я набрал необходимый минимум баллов.

Отец был доволен, что я сдержал слово и окончил среднюю школу. Благодарность моя вознеслась к Господу, чье единственное руководство я усматривал во встрече с Нанту и в прогулке по необычному мар­шруту через задворки. Играючи, Он придал двойст­венное выражение своевременному плану моего спа­сения.

Случайно натолкнувшись на заброшенную книгу, автор которой отказывал Богу в превосходстве в экза­менационных залах, я не мог удержаться от смеха, когда про себя заметил: "Путаница в голове этого ученого мула лишь усилилась бы, скажи я ему, что божественная медитация среди трупов сокращает путь к диплому средней школы!"

В своем новом звании я уже открыто строил планы покинуть дом. Вместе с новым другом Джитендрой Мазумдаром[67] я решил присоединиться к бенаресской обители отшельника Шри Бхарата Дхармы Махаман-дала и принять ее духовный порядок.

Однажды утром при мысли о расставании с семьей меня охватило отчаяние. После смерти матери воз­росла нежная привязанность к младшим: братьям Са-нанде и Бишну и сестре Тами. Я бросился в убежи­ще — маленькую мансарду, свидетельницу столь многих сцен моей беспокойной садханы[68].Проплакав часа два, я ощутил себя странным образом преобра­зованным как бы некоторым алхимическим очисти­телем. Всякая привязанность[69] пропала. Решение про­должать поиски Бога как друга из друзей стало проч­ным, как гранит.

— Прошу в последний раз.— Отец был очень огор­чен, когда я пришел к нему за благословением.— Не покидай меня, а также опечаленных братьев и сестер.

— Дорогой отец, как выразить любовь к тебе? Но еще более велика моя любовь к Отцу Небесному, ода­рившему меня лучшим отцом в мире. Отпусти меня, дабы я однажды вернулся с большим знанием Бога.

Получив вынужденное родительское согласие, я отправился с тем, чтобы присоединиться к Джитенд-ре, уже находящемуся в Бенаресском ашраме. По прибытии меня сердечно встретил глава обители сва-ми Даянанда. Он был молод, высок и худощав, вид его был задумчив. От красивого лица исходил покой Будды.

Я радовался, что в новом доме была мансарда, где мне удавалось проводить часы рассвета и заката. Жи­тели ашрама, мало знавшие о практике медитации, думали, что все мое время займут организационные дела, хваля за работу, которую я выполнял днем.

— Не пытайся уловить Бога столь быстро! — эта насмешка сотоварища сопровождала одно из моих ранних отбытий в мансарду. Я зашел к Даянанде, за­нятому в своем маленьком кабинете, из окна которо­го открывался вид на Ганг.

— Свамиджи[70], мне непонятно, что здесь от меня требуется. Я ищу прямого контакта с Богом. Без Него меня не могут удовлетворить ни членство, ни учение, ни добрые дела.

Духовный наставник в оранжевом одеянии нежно похлопал меня. С наигранным видом он сделал выго­вор нескольким находящимся поблизости ученикам:

— Не беспокойте Мукунду. Он научится нашим методам.

Из вежливости я скрыл сомнение. Ученики поки­нули комнату не слишком обремененные наказани­ем. Даянанда продолжил:

— Мукунда, я вижу, отец регулярно посылает тебе деньги. Пожалуйста, возврати их ему, ты здесь ни в чем не нуждаешься. Второе дисциплинарное предпи­сание касается еды. Не упоминай о ней, даже если ты очень голоден.

Видно ли было по глазам, что я голоден, не знаю. Только хорошо знаю, что я действительно часто был голоден. Постоянным часом первого приема пищи в обители был полдень. А у себя дома я привык к обильному завтраку в девять часов утра.

Трехчасовой разрыв с каждым днем казался все больше. Далеко ушли те годы в Калькутте, когда можно было упрекнуть повара за десятиминутную за­держку. Теперь я старался контролировать аппетит и однажды устроил суточный пост. С удвоенным инте­ресом я ждал следующего полудня.

— Поезд Даянанды опаздывает; мы не сядем есть, пока он не приедет,— принес мне Джитендра эту со­крушающую новость. Для радушного приема свами, отсутствовавшего две недели, было приготовлено много лакомств. Воздух наполнился аппетитными ароматами. Что мне оставалось проглотить, кроме гордости за вчерашнюю голодовку?

"О Господи, поторопи поезд!" Но мне казалось, что Небесный Провидец вряд ли вмешается в запрет, наложенный Даянандой. Божественное внимание было где-то в другом месте. Медленно текли часы. Когда вошел руководитель, уже спустились сумерки. Радость моего приветствия была неподдельна.

— Даянанда помоется и помедитирует перед едой,— вновь, как ворона, с дурным известием при­близился Джитендра.

Я был близок к обмороку. Молодой желудок, не­привычный к лишениям, протестовал. Подобно при­зракам, картины жертв голода носились передо мной.

"Следующая смерть от голода в Бенаресе будет именно в этой обители",— подумал я. Надвигающая­ся гибель была предотвращена в девять часов вечера приглашением к пище богов! Этот ужин живет в па­мяти как один из лучших часов жизни.

Хотя я был целиком поглощен едой, тем не менее заметил, что Даянанда ест как-то рассеянно, он явно не разделял моего глубокого наслаждения.

— Вы не были голодны, свамиджи? — Наевшись, счастливый, я был наедине с ним в его рабочем каби­нете.

— О, да! — сказал он,— последние четыре дня я ничего не ел и не пил, ибо никогда не ем в поездах, наполненных разнородными вибрациями мирских людей. Я строго соблюдаю предписания шастр[71] для монахов моего ордена. Некоторые проблемы органи­зации работы в нашем обществе не выходят у меня из головы. Сегодня я пропустил обед,— к чему спешка? Завтра я уж обязательно хорошо поем,— он рассме­ялся, вопрос этот, очевидно, не имел для него ника­кого значения.

Я задыхался от стыда. Но мучения прошедшего дня забыть было нелегко, и я рискнул заметить:

— Свамиджи, я в затруднении. Предположим, сле­дуя вашим указаниям, я никогда не попрошу еды и никто мне ее не предложит. Я умру с голоду.

— Тогда умри! — расколол воздух волнующий от­вет.— Умри, если ты должен, Мукунда! Никогда не допускай мысли, что ты живешь благодаря пище, а не силе Бога! Тот, Кто сотворил всякую форму питания, Тот, Кто наделил аппетитом, безусловно обеспечит Своего приверженца всем необходимым. Не вообра­жай, будто тебя хранит рис, будто тебя поддерживают деньги или люди. В состоянии ли они помочь, если Господь отберет дыхание твоей жизни? Они просто Его косвенные инструменты. Твоим ли умением переваривается пища в желудке? Воспользуйся мечом различения, Мукунда! Рассеки цепи внешних средств и постигни Единственную Причину!

Его резкие слова проникли в душу. Ушла давняя иллюзия, из-за которой телесные требования превоз­могали душевные. Сразу же я ощутил всеизбыточ-ность духа. Во скольких чужих городах в дальнейшей жизни, почти сплошь состоящей из переездов, я видел полезность этого урока, полученного в Бена-ресской обители!

Единственным сокровищем, сопровождавшим ме­ня от Калькутты, был серебряный амулет садху, заве­щанный матерью. Я оберегал его несколько лет и теперь тщательно спрятал в своей комнате. Однажды утром я открыл ящик, чтобы вновь порадоваться сви­детельству талисмана. Запертая крышка была нетро­нута, но... о чудо! — амулет исчез. Я со скорбью разо­рвал пакетик, чтобы окончательно в этом убедиться. Как и предсказал садху, амулет растворился в эфире, из которого появился.

Отношения с последователями Даянанды станови­лись все хуже и хуже. Домочадцев оттолкнула моя ре­шительная отчужденность и строгая приверженность медитациям на том самом Идеале, ради Которого я покинул дом и мирские стремления, и вызывала ме­лочные упреки со всех сторон.

Раздираемый духовной мукой, однажды я вошел в мансарду с твердым решением молиться до тех пор, пока не удостоюсь ответа.

— Милостивая Мать Вселенной, научи меня Сама через видения или через гуру, ниспосланного Тобой!

Шли часы, но слезная мольба оставалась без отве­та. Вдруг я ощутил себя как будто телесно вознесен­ным в беспредельные сферы.

— Твой учитель появится сегодня! — Божествен­ный женский голос прозвучал одновременно отовсю­ду и ниоткуда.

Это высокое восприятие было прервано пронзи­тельным криком одного из жильцов ашрама. Юный священнослужитель по прозвищу Хабу позвал меня из кухни на нижнем этаже.

— Мукунда, хватит медитировать! Для тебя есть поручение.

Будь это в другой день, я бы ответил резкостью; теперь же я вытер распухшее от слез лицо и кротко повиновался. Вместе с Хабу мы отправились на отда­ленную базарную площадь в бенгальской части Бена­реса. Немилосердное индийское солнце еще не до­стигло зенита, когда все покупки были сделаны. Мы протискивались через красочную толпу домохозяек, проводников, священников, просто одетых вдов, до­стойных брахманов и многочисленных священных коров. Проходя по одной неприметной улочке, я ог­лянулся, всматриваясь в узкое пространство.

Человек, похожий на Христа, в одеянии свами цвета охры неподвижно стоял в конце улочки. Мой жадный взгляд на мгновение остановился на нем, он сразу показался давным-давно знакомым. Потом мною овладело сомнение: "Ты путаешь этого стран-

ствующего монаха с каким-нибудь знакомым. Иди дальше, мечтатель".

Минут через десять я почувствовал в ногах тяжкое оцепенение, будто обратившись в камень, они отка­зались нести меня дальше. С трудом я повернулся на­зад — тяжесть в ногах исчезла. Повернулся в проти­воположном направлении — стальная тяжесть нава­лилась опять.

"Святой притягивает меня к себе, как магнит",— подумал я и взвалил свои свертки «а руки Хабу. Он с изумлением наблюдал за беспорядочными движения­ми моих ног и теперь разразился хохотом.

— Что с тобой? Ты сошел с ума?

Мое возбуждение не давало возможности возра­зить. Я молча кинулся прочь, как в крылатых санда­лиях, промчавшись обратно, и в мгновение ока до­стиг той же самой узкой улочки, обнаружив спокой­ную фигуру, степенно смотрящую в мою сторону. Не­сколько быстрых шагов — и я у его стоп.

— Гурудев![72] — Этот божественный лик был имен­но тем, который я созерцал в тысячах видений. Эти безмятежные глаза, львиная голова с остроконечной бородкой и волнистыми волосами проглядывали сквозь тьму ночных мечтаний, неся не вполне понят­ное обещание.

— О мой родной, ты пришел! — вновь и вновь по­вторял он на бенгали, голос его дрожал от счастья.— Как много лет я ждал тебя!

Мы слились в молчании, слова казались излишни­ми. Красноречие беззвучной песней текло от сердца учителя к сердцу ученика. Безошибочная интуиция говорила, что гуру знает Бога и поведет меня к Нему. Все туманное в этой жизни рассеялось в хрупкой заре воспоминаний прежней жизни. Волнующий момент! В нем слились сцены прошлого, настоящего и буду­щего, сменяющие поочередно друг друга. Не первое солнце заставало меня у этих святых стоп!

Взяв за руку, гуру повел меня в свою временную резиденцию в районе Ран Махала. Атлетически сло­женный, он передвигался уверенно и быстро. Высо­кий, стройный, в свои пятьдесят пять лет он был ак­тивным и энергичным, как молодой человек, большие прекрасные темные глаза выражали бездонную мудрость. Слегка вьющиеся волосы смягчали порази­тельную властность лица. Сила неуловимо сочеталась с мягкостью.

Когда мы вышли на каменный балкон дома с видом на Ганг, он сказал с нежностью:

— Я отдам тебе жилища и все, что у меня есть.

— Господин, я пришел ради мудрости и контакта с Богом. Это те драгоценности, которые мне нужны!

Быстрые индийские сумерки опустили завесу прежде, чем учитель заговорил вновь. В глазах его была неизмеримая нежность.

— Я дарю тебе свою безусловную любовь.

Дорогие слова! Четверть века спустя я получил другое бесценное доказательство его любви. Устам его был чужд пыл, молчание стало его сердцем, серд­цем-океаном.

— Подаришь ли ты мне такую же безусловную лю­бовь? — он смотрел на меня с детской доверчивос­тью.

— Я буду любить вас вечно, гурудев!

— Обычная любовь эгоистична, она коренится во тьме желаний и их удовлетворении. Божественная любовь не имеет условий, границ и изменений. Пере­менчивость человеческого сердца исчезает навсегда от пронизывающего прикосновения чистой любви.— Он смиренно добавил: — Если когда-нибудь ты уви­дишь, что я отпадаю от богопознания, обещай, пожа­луйста, положить мою голову к себе на колени и по­мочь вернуться к Космическому Возлюбленному, Ко­торому мы оба поклоняемся.

Он поднялся в сгущающейся тьме и повел меня во внутреннюю комнату. Котда мы ели манго и мин­дальные леденцы, он в беседе ненавязчиво проявил глубокое знание моей натуры. Я был охвачен благо­говением перед грандиозностью его мудрости, изыс­канно сочетавшейся с врожденной скромностью.

— Не убивайся по амулету. Он выполнил свою роль,— как в божественном зеркале, в гуру точно от­разилась вся моя жизнь.

— Живая реальность вашего присутствия, учи­тель,— это радость превыше всякого символа.

— Поскольку в нынешней обители ты чувствуешь себя несчастным, настало время перемен.

Я совсем не говорил о своей жизни, теперь это ка­залось ненужным. По его естественной манере гово­рить, лишенной всякого нажима, я понял, что он не

хотел возгласов изумления по поводу его ясновиде­ния.

— Ты должен вернуться в Калькутту, Зачем же ис­ключать родных из сферы любви к людям?

Это предложение очень сильно испугало меня, ибо семья предсказывала такое возвращение, хотя на множество подобных просьб в их письмах я не отве­чал.

"Пусть юная птичка полетает в метафизических небесах,— заметил Ананта.— Крылья ее утомятся в тяжкой атмосфере. Мы увидим еще, как она устре­мится вниз, к дому, сложит крылышки и скромно обоснуется в семейном гнездышке".— Это обескура­живающее сравнение ожило в памяти, и я решил не "устремляться вниз", в сторону Калькутты.

— Господин, я последую за вами всюду, но домой не вернусь. Дайте, пожалуйста, мне ваш адрес и назо­вите свое имя.

— Свами Шри Юктешвар Гири. Основное мое жи­лище находится в Серампуре, на Рей Гхат-лейн. Сюда я приехал на несколько дней для того, чтобы навестить мать.

Я подивился сложной игре Бога с Его привержен­цами. Серампур находится всего в двадцати километ­рах от Калькутты, и все же в тех местах мне никогда не доводилось, хотя бы случайно, встретить своего гуру. Для этого мы должны были проехать к древнему Каши[73] , освященному памятью о Лахири Махасая. Эту землю также благословили стопы Будды, Шанкарачарьи[74] и многих других Христоподобных йогов.

— Ты приедешь ко мне через четыре недели,— впервые в голосе Шри Юктешвара проявились суро­вые нотки.— Теперь, когда я выразил вечную привя­занность и показал, что счастлив найти тебя, ты счи­таешь возможным пренебречь моим требованием. Когда мы встретимся в следующий раз, ты должен бу­дешь вновь пробудить мой интерес. Я нелегко приму тебя в ученики; необходимо полностью отдать себя в полное повиновение моему строгому обучению.

Я хранил упорное молчание. Но гуру быстро про­ник в мое затруднение:

— Ты считаешь, что родные будут над тобой сме­яться?

— Я не вернусь домой.

— Ты вернешься через тридцать дней.

— Никогда.

Почтительно склонившись к его стопам, я ушел, не рассеяв натянутости разговора. Шагая в полуноч­ной тьме, я думал, почему чудесная встреча закончи­лась так некрасиво. Двойственные весы майи, что всякую радость, уравновешивают с печалью! Мое юное сердце еще не было податливым для преобразу­ющих рук гуру.

На следующее утро я заметил возросшую враждеб­ность членов обители в отношении ко мне. Меня со­провождала неизменная грубость. Прошло три неде­ли. Даянанда уехал в Бомбей, чтобы принять участие в конференции. Пребывание в ашраме стало адом.

"Мукунда — паразит, пользующийся гостеприим­ством обители, ничем не возмещая его".— Услышав такое замечание, я впервые пожалел, что подчинился требованию отослать деньги отцу. С тяжким сердцем разыскал я единственного друга Джитендру.

— Я уезжаю. Передай, пожалуйста, почтительные извинения Даянандаджи, когда он вернется.

— Я тоже думаю уехать! Мои попытки медитации здесь увенчались не большим успехом, чем твои,— решительно заявил Джитендра.

— Я встретил Христоподобного святого. Навестим его в Серампуре.

Итак, "птичка" собралась "устремиться вниз", опасно приближаясь к Калькутте!

— Поделом будет, Мукунда, если отец лишит-тебя наследства! Как глупо ты расточаешь свою жизнь! — Упреки старшего брата обрушились на мою голову.

Мы с Джитендрой, свеженькие с дороги (это об­разно говоря; на самом деле мы были в пыли с голо­вы до пят), только что прибыли с поезда в дом Анан-ты, недавно переведенного из Калькутты в древний город Агру. Брат был главным бухгалтером прави­тельственного департамента коммунальных работ.

— Ты же хорошо знаешь, Ананта, я ищу наследст­ва от Небесного Отца.

— Сначала деньги, потом Бог! Кто знает — жизнь может быть слишком длинна.

— Сначала Бог; деньги — Его рабы! Кто знает — жизнь может быть слишком коротка.

Мое возражение было вызвано остротой момента, в нем не было никакого предчувствия. Жизнь для Ананты действительно закончилась рано[75].

— Мудрость из обители, я полагаю! Но я вижу, ты оставил Бенарес.— Глаза Ананты светились удовле­творением, он еще надеялся приколоть мои крылья к семейному гнезду.

— Пребывание в Бенаресе было не напрасным! Я нашел там все, чего желало сердце. Можешь быть уверен, это не твой пандит и не его сын!

Ананта вместе со мной рассмеялся, вынужденно признавая, что выбранный им бенаресский "яснови­дящий" на самом деле оказался несколько недально­видным.

— И каковы твои планы, мой бродячий братец?

— Джитендра уговорил меня заехать в Агру. Здесь мы осмотрим красоты Тадж Махала[76],— объяснил я.— Затем отправимся в Серампур к моему вновь обре­тенному гуру.

Гостеприимный Ананта сделал все, чтобы нам бы­ло удобно. Несколько раз за вечер я замечал, что гла­за его задумчиво на мне задерживались.

"Знаю я этот взгляд,— подумал я.— Замышляется заговор!"

Развязка наступила во время раннего завтрака.

— Итак, ты чувствуешь себя независимым от от­цовского состояния,— Ананта с невинным взглядом подвел итог колкостям вчерашней беседы.

— Я сознаю свою зависимость от Бога.

— Слова ничего не стоят! До сих пор жизнь берег­ла тебя. Как бы обернулось дело, окажись ты вынуж­денным надеяться на Незримую Руку в пропитании и приюте? Ты, верно, вскоре оказался бы уличным нищим.

— Никогда! Я скорее не поверил бы в прохожих, чем в Бога! Для Своих приверженцев Он может от­крыть тысячи источников помимо чаши нищего!

— Опять слова! Предположим, я решусь испытать твою хвастливую философию в этом осязаемом мире.

— Я бы согласился! Ты что, ограничиваешь Бога одной только умозрительной сферой?

— Посмотрим; сегодня у тебя будет возможность либо изменить, либо подтвердить мои собственные взгляды.— Ананта выдержал драматическую паузу, потом заговорил медленно и серьезно:

— Предположим, я пошлю тебя с твоим едино­мышленником Джитендрой сегодня утром в соседний город Бриндабан. У вас не должно быть ни единой рупии, вы не должны просить ни еды, ни денег, ни­кому не открывать затруднительного положения, и все это не должно привести к остановке в Бриндаба-не. Если вы до двенадцати ночи вернетесь сюда, в мой дом, не нарушив ни одного правила этого испы­тания, я буду самым удивленным человеком в Агре!

— Я принимаю вызов,— ни в словах, ни в сердце у меня не было колебания. Передо мной промелькнули приятные воспоминания о незамедлительных благо­деяниях:исцеление от смертельной холеры через об­ращение к портрету Лахири Махасая; шаловливый дар двух воздушных змеев на лахорской крыше с Умой; своевременное появление амулета в период упадка духа в Барейли; имеющая решающее значение весть от незнакомого бенаресского садху из-за огра­ды дома пандита; видение Божественной Матери и Ее величественные слова любви; Ее нежное внима­ние через учителя Махасая к моим пустячным затруд-

нениям; руководство в последнюю минуту, материа­лизовавшееся дипломом средней школы; и высший дар — живой учитель из тумана мечтаний всей жизни. Я никогда не допускал того, что моя "филосо­фия" не подходит к какой-то борьбе на почве грубых мирских доказательств.

— Такая готовность делает тебе честь. Сейчас я провожу вас на поезд,— сказал Ананта, и повернув­шись к Джитендре, стоявшему с открытым ртом, про­должил: — А ты поедешь с ним как свидетель и, весь­ма вероятно, как вторая жертва.

Через полчаса я и Джитендра были обладателями двух билетов в одну сторону этой импровизирован­ной поездки. Мы позволили обыскать себя в укром­ном уголке станции. Скоро Ананта убедился, что у нас не было скрыто никаких припасов. В наших про­стых дхоти[77]было лишь минимум самого необходимо­го.

Когда дело веры коснулось серьезной сферы фи­нансов, мой друг запротестовал:

— Ананта, дай нам для гарантии одну-две рупии. Тогда в случае неудачи я смогу телеграфировать.

— Джитендра! — воскликнул я укоризненно.— Я не пойду на это испытание, если ты в качестве какой-либо гарантии возьмешь хоть сколько-нибудь денег.

— В звоне монет, быть может, есть что-то успо­каивающее.— Встретившись с моим строгим взгля­дом, Джитендра больше ничего не прибавил.

— Мукунда, я не бессердечен.— Тень смирения закралась в голос Ананты. Возможно, он почувство­вал угрызение совести, посылая двух мальчиков без гроша в чужой город, а возможно, по причине собст­венного религиозного скептицизма.— Если вам ка­ким-то образом удастся пройти через бриндабанское испытание, то я буду просить тебя принять меня в твои ученики.

В этом обещании было некоторое нарушение об­щепринятых норм, видимо, в связи с из ряда вон вы­ходящим случаем. Старший брат в индийской семье редко склоняется перед младшим; он принимает ува­жение и повиновение, уступая лишь отцу. Но для моего замечания не оставалось времени. Поезд вот-вот должен был отправиться.

Пока поезд покрывал мили, Джитендра сохранял мрачное молчание. Наконец, пошевелившись, он на­клонился вперед и больно ущипнул меня за чувстви­тельное место.

— Я не вижу никаких признаков, по которым можно было бы судить, будто Бог собирается нас по­кормить!

— Будь спокоен, Фома неверующий, Господь с нами.

— Не можешь ли ты заодно договориться, чтобы Он поспешил? Я ощущаю голод только лишь от вида ожидающей нас перспективы. Я оставил Бенарес для того, чтобы увидеть мавзолей Тадж, а не для того, чтобы оказаться в собственном!

— Не унывай, Джитендра! Ведь нам предстоит впервые взглянуть на священные чудеса Бриндабана[78]? Меня всего пронизывает радость при мысли, что я ступаю по земле, освященной стопами Господа Кришны.

Дверь нашего купе открылась, и в нее зашли двое. Следующая остановка поезда — последняя.

— Ребята, у вас есть в Бриндабане друзья? — про­явил неожиданный интерес незнакомец, севший на­против меня.

— Никого, а что? — я бесцеремонно отвернулся.

— Вы, наверное, убежали из дома очарованные Похитителем сердец[79]. Я сам испытываю перед Ним благоговейный трепет и сочту долгом позаботиться о том, чтобы вас покормили и дали укрытие от этой из­нуряющей жары.

— Нет, сэр, не беспокойтесь о нас. Вы очень доб­ры, но вы ошибаетесь, принимая нас за беглецов из дому.

Беседа дальше не клеилась, поезд приближался к остановке. Когда мы с Джитендрой сошли на плат­форму, случайные попутчики присоединились к нам и подозвали кеб.

Мы подъехали к величественному жилью, окру­женному вечнозелеными деревьями и садом, содер­жащимся в отличном состоянии. Наши благодетели, очевидно, были здесь хорошо известны. Улыбающий­ся мальчик, не говоря ни слова, повел нас в гости­ную. Скоро вышла полная достоинства пожилая жен­щина.

— Гаури Ма, принцы явиться не смогли,— обра­тился один из наших попутчиков к хозяйке ашрама.— В самый последний момент их планы изменились, и они глубоко извиняются. Но я привел двух других гостей. Едва мы повстречались в поезде, как я сразу почувствовал в них поклонников Господа Кришны.

— До свиданья, юные друзья! — оба попутчика на­правились к двери.— Если Богу будет угодно, мы еще встретимся.

Будьте как дома,— Гаури Ма по-матерински улыб­нулась двоим неожиданным подопечным.— Лучшего дня выбрать было невозможно. Я ожидала двух цар­ственных покровителей этой обители. Было бы очень досадно, если бы мою кухню никто не оценил!

Эти приятные слова весьма неожиданно подейст­вовали на Джитендру: он разревелся. "Перспектива", пугавшая его в Бриндабане, обернулась королевским приемом. Такой внезапный поворот оказался ему не по силам. Наша хозяйка взглянула на него с любо­пытством, но ничего не сказала. Видимо, ей была хо­рошо известна неуравновешенность молодежи.

Объявили завтрак. Гаури Ма провела нас во внут­ренний дворик, предназначенный для принятия пиши и наполненный вкусными запахами, а сама ис­чезла в примыкающей к нему кухне.

Предвосхищая этот момент, выбрав у Джитендры подходящее место, я столь же чувствительно ущип­нул его, как и он меня в поезде.

— Фома неверующий, Господь действует — да еще и спешит!

Хозяйка вернулась с веером. Она обмахивала нас на восточный лад, пока мы сидели на богато укра­шенных покрывалах. Ученики ашрама ходили взад и вперед, разнося еду — всего около тридцати блюд. Все это скорее можно было назвать не едой, а рос­кошным пиршеством. Со дня появления на этой пла­нете мы с Джитендрой никогда не пробовали подоб­ных яств.

— Досточтимая мать, в самом деле, эти блюда — для принцев! Не могу представить, какое дело ваши

царственные покровители сочли более неотложным, нежели этот пир. Он нам запомнится на всю жизнь!

Связанные требованием Ананты молчать, мы не могли объяснить доброй женщине, что эта благодар­ность имела двойной смысл. В конце концов, наша искренность была очевидна. Мы ушли, получив ее благословение и заманчивое предложение вновь по­сетить обитель.

Жара на улице была беспощадной. Мы с другом укрылись под пышным деревом кадамба у дверей аш­рама. Я услышал резкие слова: Джитендру опять одо­левали опасения.

— В хорошенькое дельце ты меня втянул! Наш за­втрак был лишь счастливой случайностью! Как нам удастся осмотреть достопримечательности этого го­рода без единой пайсы в кармане? И каким образом ты собираешься доставить меня обратно к Ананте?

— Ты быстро забываешь Бога — едва наполнился желудок! — мои прямые слова изобличали короткую человеческую память о дарах Божьих! На земле нет никого, чтобы хоть одна из молитв его не исполни­лась.

— Мне также не следует забывать и свою глу­пость — отважиться на это рискованное предприятие с таким сумасбродным типом, как ты!

— Будь спокоен, Джитендра! Тот же Господь, что накормил нас, покажет нам Бриндабан и вернет нас в Агру.

Изящный молодой человек с приятным лицом бы­стрым шагом приблизился к нам. Дойдя до нашего дерева, он склонился передо мной:

— Дорогой друг, вы и ваш товарищ здесь, должно быть, чужие. Позвольте мне быть вашим хозяином и гидом.

Едва ли индиец может побледнеть, но лицо Джи-тендры вдруг стало бледным. Я вежливо отклонил предложение.

— Вы ведь не гоните меня? — Смятение незна­комца в иных обстоятельствах было бы забавным.

— Отчего же?

— Вы мой гуру.— Глаза его доверчиво смотрели на меня.— Во время моих полуденных молений блажен­ный Господь Кришна в видении явился мне. Он по­казал мне две покинутые всеми фигуры под этим са­мым деревом. Одно лицо было вашим, учитель. Мне часто виделось оно в медитациях. Как я буду рад, если вы примете мои скромные услуги!

— Я тоже счастлив, что ты нашел меня. Ни Бог, ни люди не остановили нас! — Хотя я не пошевелился, улыбаясь восторженному лицу, внутренняя почти­тельность повергла меня к стопам Божьим.

— Дорогие друзья, не окажете ли вы честь моему дому своим посещением?

— Ты добр, но план этот неосуществим. Мы уже гости моего брата в Агре.

— По крайней мере, пусть памятью о вас мне бу­дет наша с вами экскурсия по Бриндабану.

Я охотно согласился. Молодой человек, сказав­ший, что его имя Пратап Чаттерджи, вызвал экипаж. Мы посетили храм Маданамохана и другие святыни, связанные с Господом Кришной. Когда мы моли­лись, на храм опустилась вечерняя темнота.

— Извините меня, я принесу сандеш[80].— Пратап за­шел в лавку близ железнодорожной станции. Мы с Джитендрой прогуливались по широкой улице, ды­шащей теперь относительной свежестью. Наш друг отсутствовал некоторое время и, наконец, вернулся с дарами — множеством леденцов.

— Пожалуйста, позвольте мне обрести религиоз­ную заслугу,— Пратап просительно улыбнулся, про­тягивая пачку рупий и два только что купленных би­лета до Агры.

Благодарность моего принятия предназначалась Незримой Руке. Разве щедрость Ее, высмеиваемая Анантой, не простиралась много дальше крайней не­обходимости?

Мы отыскали укромное место близ станции.

— Пратап, я научу тебя крия-йоге Лахири Махасая, величайшего йога современности. Его техника будет твоим гуру.

Обучение завершилось в полчаса.

Крия — твое чинтамани[81],— сказал я новому уче­нику.— Техника эта, которая, как ты видишь, проста, воплощает в себе искусство ускорения духовной эво­люции человека. Индийские Священные Писания учат, что воплощенномуя требуется миллион лет, чтобы достичь освобождения от майи. Этот естест­венный период значительно сокращается посредством крия-йоги.Точно так же, как рост растений может быть значительно ускорен против обычной нормы, что продемонстрировал Джагдиш Чандра Бос, можно ускорить и психологическое развитие че­ловека с помощью научных средств. Будь предан в своей практике и ты достигнешь Гуру всех гуру.

— Я подвигнут найти этот йоговский ключ, кото­рый давно искал! — сказал Пратап задумчиво.— Его действие, снимающее чувственные оковы, несет ос­вобождение для высших сфер. Сегодняшнее видение Господа Кришны может означать для меня лишь выс­шее благо.

Мы немного посидели, понимая друг друга без слов, затем медленно направились к станции. Садясь в поезд, я был исполнен внутренней радости, но для Джитендры это был день слез. Нежное прощание с Пратапом прерывалось сдавленными всхлипывания­ми обоих моих друзей. В поезде скорбь вновь овладе­ла Джитендрой, но теперь он скорбил не из-за страха за себя, но о себе.

— Как поверхностна моя вера, сердце мое было каменным! Никогда больше я не усомнюсь в Божьем покровительстве.

Близилась полночь. Двое "Золушек", отосланных без гроша, входили в спальню Ананты. Как он и предсказывал, на его изумленное лицо стоило по­смотреть. Молча я усыпал стол рупиями.

— Джитендра, правду! — тон Ананты был шутли­вым.— Не ограбил ли кого-ниоуль этот юноша?

Но когда все было рассказано, брат стал серьез­ным, затем каким-то торжественным.

— Закон спроса и предложения достигает более тонких сфер, чем я предполагал,— Ананта говорил с духовным энтузиазмом, которого ранее у него не от­мечалось.— Я впервые понимаю ваше безразличие к земным благам и пошлым накоплениям.

Хотя было поздно, брат мой настаивал на получе­нии дикша[82] в крия-йогу."Гуру" Мукунда в один день взвалил на себя ответственность за двух учеников.

Завтрак на следующее утро был съеден в полной гармонии, отсутствовавшей днем раньше.

Я улыбнулся Джитендре:

— Тебя не лишат Тадж Махала. Осмотрим его до поездки в Серампур.

Простившись с Анантой, мы с другом вскоре стоя­ли перед славой Агры — Тадж Махалом. Белый мра­мор ослепительно сверкал в лучах солнца, являя со­бой картину абсолютной симметрии. Идеальное окружение — темные кипарисы, блестящие газоны и мирные лагуны. Внутри мавзолея — изысканная кру­жевная резьба, инкрустированная самоцветами. Мра­мор образует изящные сложные завитки коричневого и фиолетового цвета. Из-под купола свет падает на саркофаги императора Шах Джахана и царицы его владений и его сердца Мумтаз-и-Махаль.

Довольно зрелищ! Меня тянуло к моему гуру. Вскоре мы с Джитендрой ехали в поезде на юг, к Бен-галии.

— Мукунда. я передумал ехать. Несколько месяцев я не видел родных. Возможно, я навещу твоего учите­ля в Серампуре позже.

Друг, отличавшийся, мягко говоря, непостоян­ством темперамента, оставил меня в Калькутте. Местным поездом я скоро добрался до Серампура, расположенного в двадцати километрах к северу.

Я был поражен, когда до меня дошло, что со дня встречи с моим гуру в Бенаресе прошло ровно двад­цать восемь дней.— "Ты придешь ко мне через четы­ре недели!" — И вот с бьющимся сердцем я стою в его дворе на тихой Рей Гхат-лейн, впервые входя в жилище, где провел лучшую часть следующих десяти лет с Джнянаватарой[83] Индии.

Глава 12 Годы в доме учителя

— Ты пришел,— Шри Юктешвар обратился ко мне, сидя на тигровой шкуре, постеленной на полу гостиной с балконом. Голос его был холодным, мане­ра говорить равнодушной.

— Да, дорогой учитель, я здесь, чтобы следовать за вами.— Склонившись, я коснулся его стоп.

— Как это может быть? Ты игнорируешь мои тре­бования.

— Больше нет, гуруджи! Ваше указание будет зако­ном для меня.

— Так-то лучше! Теперь я могу взять на себя от­ветственность за твою жизнь.

— Я с готовностью передаю вам эту ношу, учитель.

— Тогда — мое первое требование: ты вернешься домой, к семье. Я хочу, чтобы ты поступил в колледж в Калькутте,— образование необходимо продолжить.

— Хорошо, сэр.

Я скрыл ужас: "Неужели докучливые книги годами будут меня преследовать? Сначала отец, теперь Шри Юктешвар!"

— Когда-нибудь ты отправишься на Запад. Люди там охотнее воспримут древнюю мудрость Индии, ес­ли чужеземный индусский учитель будет иметь уни­верситетскую степень.

— Вам лучше знать, гуруджи.

Мое уныние рассеялось. Упоминание о Западе сбило меня с толку и казалось невероятным, но я воспользовался возможностью порадовать учителя послушанием.

— Ты будешь рядом в Калькутте; наезжай сюда, когда выберешь время.

— Если можно, каждый день! Я с благодарностью признаю ваш авторитет в любой, даже незначитель­ной детали своей жизни при одном условии.

—Да?

— Если вы обещаете открыть мне Бога!

Последовала часовая словесная борьба. Обещание учителя не может быть поддельным; оно дается не­легко. Такой обет подразумевает открытие широких метафизических перспектив. Поистине, учитель дол­жен быть в самых близких отношениях с Творцом,

прежде чем принудить Его явиться! Я чувствовал еди­нение Шри Юктешвара с Богом и, как его ученик, решил настоять на преимуществе.

— Ты настойчив.— Затем сочувственно прозвуча­ло окончательное решение учителя: — Да будет твое желание моим желанием.

Томление души рассеялось, туманные поиски в разных направлениях были позади. Я нашел приют в истинном гуру.

— Пойдем, я покажу тебе дом.— Учитель поднял­ся с тигровой шкуры. Я осмотрелся, мой взгляд с изумлением остановился на портрете, висевшем на стене и украшенном веточкой жасмина.

— Лахири Махасая! — сказал я удивленно.

— Да, мой божественный гуру,— голос Юктешва-ра выражал почтение.— Как человек и йог он был бо­лее велик, чем любой учитель из встреченных мною.

Я тихо склонился перед знакомым портретом. По­чтение души вознеслось к несравненному учителю, благословившему младенчество и направлявшему ме­ня до сего часа.

Мы обошли дом и сад. Просторное старинное доб­ротно построенное жилье было окружено двориком, украшенным массивными колоннами. Наружные стены были покрыты мхом; голуби порхали над плос­кой серой крышей, бесцеремонно занимая место в помещении ашрама. Сад позади дома, с фруктовыми деревьями, манго и бананами, был очень мил. Балко­ны комнат, расположенных на втором этаже двух­этажного здания с балюстрадой, выходили во двор с трех сторон. Просторный зал на первом этаже с вы­соким потолком, поддерживаемым колоннами, ис­пользовался, как сказал учитель, в период ежегодных праздников Дургапуджи[84].Узкая лестница вела в гос­тиную Шри Юктешвара с балконом, выходящим на улицу. Ашрам был меблирован строго, все было про­сто, чисто и практично. Бросались в глаза несколько стульев, скамей и столов в западном стиле.

Учитель пригласил меня на ночлег. Ужин из ово­щей и кари был подан двумя юными учениками, вос­питывающимися в ашраме.

— Гуруджи, расскажите мне, пожалуйста, что-ни­будь о своей жизни.

Я присел на соломенную циновку рядом с его тиг­ровой шкурой. Дружелюбно светящие звезды, каза­лось, были совсем рядом, за балконом.

— Мое имя в семье было Прия Натх Карар. Я ро­дился[85] здесь, в Серампуре, где отец был богатым ком­мерсантом. Он оставил мне этот родовой дом, ныне здесь ашрам. Мое официальное обучение было не­значительным: я находил его весьма скучным и по­верхностным. С наступлением зрелости я принял обязанности домохозяина, и у меня есть дочь, кото­рая теперь замужем. Средний период жизни был бла­гословлен руководством Лахири Махасая. После смерти жены я вступил в Орден Свами и получил но­вое имя - Шри Юктешвар Гири[86]. Такова моя про­стая летопись.

Учитель улыбнулся, заметив нетерпение на моем лице. Подобно всем биографическим очеркам внеш­ние факты, приведенные им, не раскрывали внутрен­ней сути.

— Гуруджи, я был бы рад услышать рассказы о вашем детстве.

— Я расскажу несколько — каждый с моралью!

Глаза Юктешвара предупреждающе блеснули.

«Мать однажды попыталась меня напугать ужас­ной историей о духе в темной комнате. Я тут же от­правился туда и был разочарован, не обнаружив его там. Мать больше никогда не рассказывала ни одной страшной истории. Мораль: взгляни страху в лицо, и он перестанет тебя беспокоить.

Другое из ранних воспоминаний связано с жела­нием получить безобразную собаку, жившую у одно­го соседа. Несколько недель с этой целью изводя до­машних, я был глух к предложениям завести других комнатных животных с более располагающей внешностью. Мораль: привязанность слепа, она придает воображаемый ореол привлекательности объекту страсти.

Третья история касается пластичности юного ума. Мать часто говорила: "Человек, соглашающийся ра­ботать под чьим-либо началом,— раб". Это утвержде­ние упрочилось во мне столь глубоко, что даже после женитьбы я отказывался от любых должностей, а с возникавшими расходами справлялся, вкладывая се­мейные сбережения в землю. Мораль: добрые и поло­жительные советы должны поучать чуткие детские уши. Ранние понятия закрепляются надолго».

Учитель погрузился в спокойное молчание. Около полуночи он проводил меня к узкой кроватке для сна, который в первую ночь под кровом гуру был здо­ровым и сладким.

Следующее утро Шри Юктешвар избрал для того, чтобы даровать посвящение в крия-йогу. Технику эту я уже получил от двух учеников Лахири Махасая — от отца и репетитора — свами Кебалананды, но учи­тель обладал силой преобразования. При его прикос­новении великий свет пронизал мое существо, по­добно свету сияющих вместе несчетных солнц. Поток невыразимого блаженства до самой глубины пере­полнил мое сердце.

Лишь поздним вечером я смог заставить себя по­кинуть это жилище.

"Ты вернешься через тридцать дней".— Когда я ступил на порог своего дома в Калькутте, вместе со мной вошло осуществление предсказания учителя. Никто из родных не сделал ни одного колкого заме­чания по поводу "высоко парящей птички".

Я поднялся в маленькую мансарду и, оглядев ее, подумал с нежностью, словно о живом существе: "Ты была свидетельницей медитаций, слез и бурь моейсадханы. Теперь я достиг приюта у божественного учителя".

— Я счастлив за нас обоих, сынок.— Вместе с от­цом мы сидели в вечерней тишине.— Ты чудесным образом нашел гуру, так же как я нашел своего. Свя­тая рука Лахири Махасая направляет нашу жизнь. Твой учитель оказался не неприступным гималай­ским святым, а живущим по-соседству. Молитвы мои не остались без ответа: в поисках Бога ты не исчез из поля моего зрения.

Отец также остался доволен и тем, что моя офици­альная учеба будет продолжаться. Он договорился по этому поводу, и на следующий день меня зачислили в шотландский церковный колледж в Калькутте.

Потекли счастливые месяцы. Читатели, несомнен­но, догадались, что меня редко видели в классах кол­леджа. Дом в Серампуре непреодолимо манил к себе. Учитель принимал мое обычное присутствие без ком­ментариев. К моему облегчению, он редко упоминал об учебных классах. Хотя всем было ясно, что учено­го из меня никогда не выйдет, тем не менее я ухищ­рялся от раза к разу набирать необходимый минимум проходных баллов.

Повседневная жизнь в ашраме протекала плавно, спокойно, без особых перемен. Лежа, а иногда сидя на кровати, учитель входил в самадхи[87] .

Гуру просыпался до рассвета. Было очень просто понять, что он не спит,— резко обрывался изуми­тельный храп[88]. Один-два вздоха, может быть, движе­ние тела, затем беззвучное состояние бездыханнос-ти — он пребывал в глубоком йоговском блаженстве.

Завтрака после этого не было; сначала была про­должительная прогулка по Гангу. Те утренние про­гулки с гуру — как они реальны и живы по сей день! Они легко воскресают в памяти. Я часто вижу себя рядом с ним: раннее солнце согревает реку, звучит его голос, исполненный высшей мудрости.

Купание, затем полуденная еда. Приготовление ее в соответствии с повседневными указаниями Шри Юктешвара было точной задачей юных учеников. Гуру был вегетарианцем, однако до принятия мона­шества он ел яйца и рыбу. Ученикам он советовал следовать любой простой диете, оказавшейся пригод­ной для каждого индивидуально.

Учитель ел мало, часто это был рис, украшенный куркумой, свекольным соком или шпинатом и слегка политый буйволиным гхи[89].На другой день могли быть чечевичный дал или чанна[90] кари с овощами.

На десерт — плоды манго, или апельсины с рисовым пудингом, или фруктовый сок.

Посетители являлись после полудня. Ровный по­ток вливался из мира в покой обители. Со всеми гос­тями гуру обходился учтиво и доброжелательно. Учи­тель — тот, кто осознал себя как душу, а не тело и не эго,— понимая, что все люди поразительно схожи.

Беспристрастие святых коренится в их мудрости. На них больше не влияют меняющиеся лица майи, они больше не подвержены пристрастиям и пред­убеждениям, путающим суждения непросвещенных людей. Шри Юктешвар не выказывал никакого осо­бого предпочтения сильным мира сего или образо­ванным, не относился пренебрежительно к бедным или неграмотным. Он с уважением выслушал бы слова истины от ребенка, а когда надо, мог открыто проигнорировать тщеславного пандита.

Ужин бывал в восемь часов, и некоторые гости за­держивались до этого времени. Гуру не простил бы себе трапезу в одиночестве: никто не покидал ашрам голодным или неудовлетворенным. Шри Юктешвар никогда не чувствовал затруднения, его никогда не пугали неожиданные посетители; при его изобрета­тельных указаниях ученикам из скромной пищи мог получиться целый банкет. Тем не менее он был эко­номен, его скромных средств хватало надолго. "Рас­полагай комфортом по деньгам,— говаривал он час­то.— Расточительность принесет вам лишения". В деталях приема гостей в ашраме, в работах по его обустройству и ремонту да и в других практических делах проявлялась оригинальность творческого духа учителя. Тихие вечерние часы зачастую приносили мне сокровища, не подверженные действию време­ни,— беседы с гуру. Каждое фраза была отточена мудростью. Его манеру выражения себя отмечала ве­личественная уверенность — она была единственной в своем роде из известных мне людей. Мысли его проверялись на точных весах различения, прежде чем он позволял им облечься в слова. Суть истины, все-проникающей даже в физиологическом смысле, ис­ходила от него как благоухающее излияние души. Я всегда осознавал, что нахожусь в присутствии живого проявления Бога, голова под влиянием его божест­венности сама собой склонялась перед ним.

Если гостям становилось заметно, что хозяин по­глощен Бесконечным, Шри Юктешвар старался бы­стро занять их беседой. Он был не способен позерствовать или рисоваться уходом в себя. Всегда единый с Господом, он не нуждался в отдельном времени для общения с Ним. Познавший себя учитель уже оста­вил за собой переходный мостик медитации. "Цветок опадает, когда появляется плод". Но святые придер­живаются иногда каких-либо духовных форм для того, чтобы давать пример ученикам.

С приближением полуночи гуру мог впасть в дре­моту с естественностью ребенка. Постельные при­надлежности его не волновали. Часто он ложился на узкую тахту, накрытую тигровой шкурой, даже без подушки. Днем эта тахта использовалась в качестве сиденья.

Философская дискуссия на всю ночь не была ред­костью, любой ученик мог вызвать ее своим живым интересом. Тогда я не чувствовал ни усталости, ни желания спать — живых слов учителя было достаточ­но. "О, уже рассвет! Погуляем по Гангу" — так кон­чались многие моменты моего ночного воспитания.

Кульминацией моих первых месяцев общения с Юктешваром был полезный урок на тему: "Как пере­хитрить москитов". В доме моей семьи ночью всегда пользовались защитными занавесями. Я был обеску­ражен тем, что в серампурском доме этот благоразум­ный обычай не был удостоен внимания. Насекомых же было полным-полно: я был искусан с головы до ног. Однажды гуру сжалился надо мной:

— Купи себе занавесь и мне тоже.— Засмеявшись, он добавил: — Если ты купишь только себе, все мос­киты перекинутся на меня.

Моей признательности не было границ. Каждую ночь, что я проводил в Серампуре, учитель просил меня пристроить на ночь занавеси.

Однажды вечером москиты были особенно злы, а учитель забыл дать обычные указания. Отправившись спать около полуночи, я нервно вслушивался в пред­упреждающее жужжание насекомых. Прочитав в их адрес умилостивительную молитву, через полчаса я притворно кашлянул, привлекая внимание гуру. Я думал, что сойду с ума от укусов, а в особенности от "песен", с которыми москиты справляли кровожад­ные ритуалы.

От учителя не последовало никакого ответа. Я ос­торожно приблизился к нему; он не дышал. Это было первое близкое наблюдение мною его в йоговском трансе, и я весьма испугался.

"Должно быть, отказало сердце",— подумал я, приблизив к его носу зеркало; оно не запотело. Что­бы удостовериться вдвойне, я на несколько минут за­крыл пальцами ему рот и ноздри. Тело было холод­ным и недвижным. Ошеломленный, я повернулся к двери, чтобы призвать помощь.

— Ладно! Многообещающий экспериментатор! Мой бедный нос! — учитель сотрясался от смеха.— Чего ты не спишь? Разве весь мир должен измениться ради тебя? Переменись сам: избавь свое сознание от москитов.

Мне пришлось смиренно вернуться в постель. Ни одно насекомое не осмелилось приблизиться. Я по­нял, что гуру соглашался ранее на занавеси только ради меня, москитов он не боялся. Его йоговская сила была такова, что он мог либо заставить насеко­мых не кусать себя, либо прибегнуть к какой-то внут­ренней неуязвимости.

"Он продемонстрировал то йоговское состояние, к достижению которого я должен стремиться",— поду­мал я. Йог должен быть в состоянии войти в сверхсо­знание и сохранять его, невзирая на многочисленные отвлечения, никогда не пропадающие надолго с этой земли — жужжание насекомых, всепроникающее си­яние дневного света! На первой стадии самадхи, на­зываемом сабикальпа, приверженец изолирует себя от всех чувственных ощущений внешнего мира. За это он вознаграждается восприятием звуков и сцен внут­ренних миров, более прекрасных, чем утраченный рай[91].

Москиты послужили поводом и для другого на­чального урока, полученного в ашраме. Был тихий час сумерек. Гуру бесподобно изъяснял древние текс­ты. Я находился в полном покое у его ног. Один сви­репый москит нарушил идиллию и вступил в борьбу за обладание моим вниманием. Когда он вонзил ядо­витую иглу в бедро, я машинально поднял руку для немедленного отмщения. Отсрочка неминуемой расправы! Мне вовремя пришел на память один из афо­ризмов Йога-сутры Патанджали об ахимсе (ненанесе­ние вреда)[92].

— Что же ты не кончаешь дело?

— Учитель! Вы поддерживаете убийство?

— Нет, но в уме ты уже нанес смертельный удар.

— Я не понимаю.

— Под ахимсой Патанджали подразумевал устране­ние желания убивать.— Для Шри Юктешвара мои мысли были открытой книгой.— В этом мире затруд­нительно буквальное исполнение ахимсы. Человек может быть вынужден уничтожить вредную тварь. Но он вовсе не обязан также чувствовать гнев или враж­дебность. Все живое имеет равное право дышать воз­духом майи. Святой, открывающий тайну творения, находится в гармонии с бесчисленными смущающи­ми внешними проявлениями природы. Все люди спо­собны осознать эту истину, преодолев страсть к раз­рушению.

— Гуруджи, следует ли пожертвовать собой или убить дикого зверя?

— Нет, тело человека драгоценно. Оно обладает высшей эволюционной ценностью благодаря его уникальному мозгу и спинным центрам. Они позво­ляют продвинутому приверженцу схватывать и выра­жать высочайшие аспекты божественного. Ни одна из более низких форм не имеет такой организации. Это верно, что человек возьмет на душу некоторый грех, если будет вынужден убить какое-нибудь жи­вотное. Но шастры учат, что бессмысленная утрата человеческого тела является серьезным проступком против кармического закона.

Я вздохнул с облегчением: подкрепление естест­венных инстинктов Священным Писанием происхо­дит не часто.

Насколько я знаю, учитель никогда не встречался близко с леопардом или тигром. Но смертельная коб­ра однажды предстала пред ним — и только для того, чтобы оказаться побежденной его любовью. Столк­новение произошло в Пури, где у Шри Юктешвара была обитель на побережье. Юный ученик Прафулла был при этом.

«Мы сидели на свежем воздухе у ашрама,— рас­сказывал мне Прафулла,— как вдруг совсем рядом появилась кобра — сущий ужас, длиной более метра. Капюшон ее сердито раздулся, она быстро двигалась на нас. Раздался восторженный смешок учителя, как будто это был ребенок, а не кобра. Когда я увидел, что Шри Юктешвар ритмично хлопает в ладоши[93], мной овладел ужас. Он развлекал страшного посети­теля! Я сидел тихо, пылко молясь про себя. Змея, на­ходившаяся рядом с гуру, неподвижно застыла и ка­залась загипнотизированной его лаской. Страшный капюшон мало-помалу сжался, она скользнула между ног учителя и исчезла в кустах.

Почему гуру шевелил руками и почему кобра на них не бросилась, я тогда не понял,— заключил Пра­фулла,— но с тех пор понял, что мой божественный учитель абсолютно не боится никакой живой твари».

Однажды после полудня в первые месяцы пребы­вания в ашраме я заметил, что на меня устремлен пронзительный взгляд Шри Юктешвара.

— Мукунда, ты слишком худ.

Его замечание задело меня за живое. Запавшие глаза и истощенный вид не нравились мне самому. Постоянное нарушение пищеварения преследовало меня с детства. Дома на полке в моей комнате стояло множество бутылок с различными тонизирующими средствами, но ни одно из них не помогало. Время от времени я с грустью спрашивал себя, имеет ли смысл жизнь в столь нездоровом теле.

— Возможности лекарств весьма ограничены; бо­жественная созидательная жизненная сила беспре­дельна. Верь в это: ты непременно будешь здоров и крепок.

Слова учителя немедленно доказали, что я могу достаточно успешно применить эту истину в жизни. Ни один другой целитель (а я перепробовал многих) не смог вызвать у меня столь глубокой веры.

День за днем я прибавлял в здоровье и силе. Бла­годаря скрытому благословению гуру, за две недели я набрал вес, к которому безрезультатно стремился в прошлом. Постоянные желудочные расстройства пропали навсегда.

В дальнейшем я был свидетелем мгновенного бо­жественного исцеления гуру лиц, страдающих от ту­беркулеза, диабета, эпилепсии и паралича.

«Много лет назад мне тоже очень хотелось набрать вес,— рассказал мне учитель вскоре после того, как вылечил меня.— Выздоравливая после болезни, я по­сетил Лахири Махасая в Бенаресе.

— Сэр,— сказал я ему,— я был очень болен и сильно похудел.

— Я вижу, Юктешвар[94], ты сделал себя больным, а теперь думаешь, что ты худой.

Я вовсе не ожидал услышать это. Однако гуру ободряюще добавил:

— Дай подумать; я уверен, что завтра ты должен почувствовать себя лучше.

Мой восприимчивый ум принял его слова как намек на то, что он скрытно врачевал меня. На сле­дующее утро разыскав учителя, я с ликованием вос­кликнул:

— Господин, сегодня мне гораздо лучше!

— В самом деле! Сегодня ты придал себе сил.

— Нет, учитель! — запротестовал я,— это вы по­могли; впервые за несколько недель у меня есть хоть какая-то энергия.

— О да! Болезнь твоя достаточно серьезна. Тело все еще слабо; кто может сказать, что будет завтра?

От мысли о возможном возврате слабости меня кинуло в дрожь. На следующее утро я едва приковы­лял к дому Лахири Махасая.

— Господин, я снова заболел.

— Так! Ты опять сделал себя нездоровым.— Гуру игриво взглянул на меня.

— Гурудев, теперь понятно, что вы день за днем надо мной смеетесь. Терпение мое иссякло, и я не понимаю, почему вы не верите.

— На самом деле это мысли заставляли тебя чувст­вовать себя то слабым, то сильным.— Учитель смот­рел на меня с нежностью.— Ты видел, как здоровье в точности следует подсознательным ожиданиям. Мысль — это сила, равно как и электричество или гравитация. Человеческий разум — это искра всемо­гущего сознания Бога. Я мог бы показать, что во что бы ни уверовал твой разум со всей силой, это мгно­венно свершится.

Зная, что Лахири Махасая никогда не говорил по­пусту, я обратился к нему с благоговением и призна­тельностью:

— Учитель, если я решу, что чувствую себя хорошо и верну прежний вес, случится и это?

— Это так, и даже в сию же минуту,— учитель го­ворил весомо, его взгляд устремился на меня.

О чудо! Я ощутил возрастание не только силы, но и веса. Лахири Махасая погрузился в молчание. Не­сколько часов пробыв у его стоп, я вернулся в дом своей матери, где останавливался во время посеще­ний Бенареса.

— Сын мой! Что такое? У тебя, наверно, водян­ка? — мать едва могла поверить глазам. Тело мое опять отличалось теми же дюжими размерами, что и до болезни.

Я взвесился и обнаружил, что за один день приба­вил почти двадцать три килограмма; таким я и оста­вался всегда. Друзья и знакомые, видевшие мою то­щую фигуру, были поражены. В результате этого чуда многие из них изменили образ своей жизни и стали учениками Лахири Махасая.

Мой гуру, бодрствующий в Боге, знал, что этот мир — не что иное, как объективированная греза Творца. Поскольку Лахири Махасая вполне осозна­вал свое единство с Божественным Грезящим, он мог материализовать или дематериализовать грезы — атомы феноменального мира[95].

Все творение управляется законом. Принципы, проявляющиеся во внешней вселенной и открывае­мые учеными, называются естественными законами природы. Но существуют более тонкие законы, уп­равляющие скрытыми духовными сферами и внут­ренним миром сознания; эти законы познаются че­рез науку йоги. Не ученый физик, но вполне познавший себя учитель постигает истинную природу мате­рии. С помощью именно такого знания Христос мог исцелить ухо слуге после того, как один из Его уче­ников отрубил его[96]»,— завершая, сказал Шри Юкте-швар.

Гуру был бесподобным толкователем Священных Писаний. Многие из самых счастливых воспомина­ний связаны с его беседами на эти темы. Но драго­ценные мысли нельзя было превращать в пепел не­внимательностью или тупостью. Одного беспокойно­го телодвижения или незначительной рассеянности с моей стороны было достаточно, чтобы остановить учителя.

— Ты отсутствуешь,— заключил однажды он, пре­рвавшись, как обычно, очень внимательно наблюдая за мной.

— Гуруджи! — заявил я протестующим тоном.— Я не пошевелился, веки мои не дрогнули, я могу повто­рить каждое ваше слово!

— Тем не менее ты не вполне был со мной. Однако твое возражение принуждает меня заметить, что в подсознании ты в это время воздвигал три больших заведения. Одно было лесным приютом на некой рав­нине, другое — на вершине холма и третье — у океа­на.

Эти неясно оформленные мысли действительно присутствовали, но почти бессознательно. В моем взгляде была капитуляция.

— Ну что мне делать с учителем, так легко прони­кающим в случайные мысли?

— Ты дал мне это право. Те тонкие истины, что я изъясняю, нельзя охватить без полного сосредоточе­ния. Если это не является необходимым, я не вторга­юсь в уединение других умов. Человек обладает естественной привилегией тайно скитаться среди своих мыслей. Господь незваный не входит туда, и я не рискну.

— Я всегда рад вам, учитель!

— Твои архитектурные грезы позже материализу­ются. Теперь же время для занятий!

Так между прочим, просто, на свои обычный лад гуру открыл мне знание трех значительных событий, произошедших в будущей жизни. С ранней юности в моем воображении возникали загадочные видения трех строений, каждое в разном окружении. Именно в последовательности, указанной Юктешваром, виде­ния эти приняли окончательную форму. Сначала была основана моя йоговская школа мальчиков на равнине в Рамчи. затем американского центра на вер­шине холма в Лос-Анджелесе и, наконец, обители всемирного братства в южной Калифорнии, у без­брежного Тихого океана.

Учитель никогда не заявлял высокомерно: "Я предрекаю, что такое-то и такое-то событие непре­менно случится тогда-то! — Он скорее мягко намек­нул бы: — Не думаешь ли ты, что это может произой­ти?" Но его простая речь таила в себе пророческую силу. Он не отказывался от высказанных мыслей, его слегка завуалированные слова никогда не оказыва­лись ошибочными.

Шри Юктешвар был весьма сдержан и прозаичен в поведении. Не бывало у него туманных или безрас­судных мечтаний. Ноги его твердо стояли на земле, а голова находилась в самых высоких небесах. Прак­тичные люди вызывали его восхищение. "Святость — не глупость! Божественное восприятие не является неприспособленностью! — говорил он.— Активное выражение добродетели дает начало острейшему уму".

Гуру очень неохотно говорил о сверхфизических сферах, его единственной "чудесной" аурой была аура совершенной простоты. В разговоре он избегал упоминаний о чем-либо поразительном; в поступках же он свободно выражал себя. Другие учителя много толковали о чудесах, но не могли ничего проявить. Шри Юктешвар редко упоминал о тонких законах господствующих в мире, но тайно оперировал ими по собственной воле.

"Человек осознания не станет совершать никакого чуда, пока не получит внутренней санкции,— пояс­нял учитель.— Бог не желает, чтобы тайны Его творения раскрывались без разбора[97]. Кроме того, каждая личность в мире имеет неотъемлемое право на прояв­ление свободной воли. Святой не станет покушаться на эту независимость".

Обычное для Шри Юктешвара молчание было вы­звано глубокими восприятиями Бесконечного. Не ос­тавалось времени для "откровений", занимающих дни иных учителей, не достигших самореализации. "У пустого человека незначительные мысли, подоб­ные маленьким рыбкам, вызывают- много волнений. В океанских же умах даже киты вдохновения едва ли создают рябь". Это наблюдение из индусских Свя­щенных Писаний не лишено проницательности.

Из-за отсутствия эффектности в облике гуру лишь немногие из современников видели в нем сверхчело­века. Народную поговорку: глуп тот, кто не может скрыть мудрость,— никак нельзя было приложить к учителю.

Хотя Шри Юктешвар, как и все прочие, был рож­ден смертным, он достиг идентичности с Правителем времени и пространства. Он не обнаруживал непре­одолимой преграды в слиянии человеческого с боже­ственным. У меня возникло понимание, что не суще-ствуетхпрепятствий, кроме духовного безделья.

Я всегда чувствовал трепет от прикосновения к святым стопам Шри Юктешвара. Йоги учат, что уче­ник духовно магнетизируется при почтительном кон­такте с учителем; порождается некий тонкий ток. Не­желательные процессы в мозгу поклоняющегося как бы "прижигаются", рутина его мирских тенденций благотворно разрушается. По крайней мере, на мгно­вение тайные покровы майи могут приподняться, давая проблеск ощущения реальности блаженства. Когда бы я ни преклонил колена перед гуру на ин­дийский лад, мое тело ощущало огонь очищения.

"Даже когда Лахири Махасая молчал,— говорил мне учитель,— или беседовал не на строго религиоз­ные темы, я обнаруживал, что тем не менее он пере­давал мне невыразимое знание".

Шри Юктешвар действовал на меня таким же об­разом. Если я приходил озабоченным или безразличным, настроение незаметно улучшалось. Целебный покой нисходил на меня при одном лишь виде гуру. Каждый день с ним был новым опытом радости, мира и мудрости. Я никогда не видел его введенным в за­блуждение или эмоционально опьяненным алчнос­тью, возбуждением, гневом или какой-нибудь иной из человеческих привязанностей.

— Темнота майи приближается бесшумно. Поспе­шим же в наш внутренний дом.— Этими предостере­гающими словами учитель постоянно напоминал уче­никам о необходимости крия-йоги.

Время от времени какой-нибудь новый ученик вы­ражал сомнения в том, что достоин заниматься прак­тикой йоги.

"Забудь прошлое,— обычно утешал Шри Юктеш-вар.— Прошлые жизни всех людей омрачены многи­ми постыдными эпизодами. Поведение человека всегда ненадежно, пока он не укрепится в божествен­ном. Если, несмотря ни на что, ты совершаешь ду­ховное усилие, в будущем все станет лучше".

В ашраме учителя всегда были юные чела (учени­ки). Их духовное и интеллектуальное воспитание бы­ло делом его жизни: даже незадолго до того, как оста­вить этот мир, он принял в обитель двух шестилетних мальчиков и юношу шестнадцати лет, заботливо и твердо направляя всех, кто пришел под его начало.

Обитатели ашрама любили и почитали своего гуру: легкого хлопка в ладоши было достаточно, чтобы они быстро приблизились к нему. Когда он был тих и ухо­дил в себя, никто не. отваживался разговаривать; когда же звучал его веселый смех, то даже дети виде­ли в нем человека близкого себе.

Шри Юктешвар редко просил других оказать ему личную услугу и не принял бы помощь ученика, если тот не был искренне и добровольно готов оказать ее. Учитель мог сам стирать свою одежду, если ученикам случалось забыть об этой привилегированной работе.

Шри Юктешвар носил дома традиционное одея­ние свами цвета охры, башмаки без шнурков были, по обычаю йогов, из тигровой или оленьей шкуры.

Гуру бегло говорил по-английски, по-французски, на хинди и бенгали, его санскрит был превосходен. Он терпеливо обучал юных учеников сокращенным путям, остроумно изобретенным для изучения анг­лийского языка и санскрита.

Учитель не был страстно привязан к телу, прояв­ляя к нему лишь разумное внимание. Бесконечное,

говорил он, должным образом проявляется через фи­зическое и умственное здоровье, при этом не одобрял никаких крайностей. Одному ученику, пожелавшему однажды пройти продолжительный пост, гуру сказал, смеясь: "Почему бы и не бросить собаке кость?[98]"

Здоровье Шри Юктешвара было превосходным; я никогда не видел, чтобы он плохо себя чувствовал[99]. Из уважения к мирскому обычаю, если этого хоте­лось ученикам, он позволял им консультироваться с врачами. "Врачи,— говорил он,— должны делать свое дело целения через Божьи законы, приложен­ные к материи". При этом он признавал превосходст­во ментальной терапии, часто повторяя: "Муд­рость — величайший очиститель", и добавлял: — Тело — вероломный друг. Отдавайте ему должное, но не более. Боль и удовольствие скоропреходящи, переносите все двойственности спокойно, одновре­менно устраняя их власть над вами. Воображение — это та дверь, через которую входят и болезнь, и исце­ление. Не верьте в реальность болезни, даже когда больны,— непризнанный, посетитель сбежит!"

В числе учеников учителя было немало врачей. "Кто узнал физиологические законы, должен идти дальше и исследовать науку души,— говорил он им.— Тонкая духовная структура скрывается сразу же за те­лесной механикой[100].

Шри Юктешвар советовал ученикам быть живой связью западных и восточных добродетелей. По-западному пунктуальный во внешних привычках, внут­ренне он был духовным Востоком, ценя прогрессив­ные ценные, здоровые стороны Запада и религиоз­ные идеалы, издревле приносившие славу Востоку.

Дисциплина была для меня не нова — дома отец был строг,. Ананта часто суров. Но воспитание Шри Юктешвара можно охарактеризовать не иначе как жесткое. Сторонник совершенства, учитель был весь­ма строг к чела как в важных вопросах, так и в тон­ких нюансах повседневного поведения.

"Хорошие манеры без искренности подобны кра­сивой мертвой женщине,— замечал он при удобном случае.— Прямота без учтивости — будто нож хирур­га — эффективна, но неприятна. Искренность с веж­ливостью полезна и превосходна".

Учитель был явно доволен моим духовным про­грессом, ибо редко говорил об этом; в ином ушам моим не было чуждо порицание. Главными проступ­ками были рассеянность, периодическое потворство унынию, несоблюдение некоторых правил этикета, иногда бессистемность.

"Заметь, как хорошо организована и уравновеше­на во всех отношениях деятельность твоего отца Бха-габати",— отмечал учитель. Два ученика Лахири Ма-хасая встретились вскоре после того, как я начал па­ломничества в Серампур. Отец и учитель составили высокое мнение друг о друге. Оба они построили свою прекрасную внутреннюю жизнь на духовном граните, нерушимом в веках.

От случайного учителя моей ранней жизни я усво­ил несколько неверных уроков. "Чела не нужно энер­гично заботиться о мирских обязанностях",— гово­рил он, и когда я пренебрегал работой или небрежно выполнял ее, меня не наказывали. Человеческая на­тура легко усваивает подобное. Однако под беспо­щадными порицаниями Шри Юктешвара я скоро ис­целился от приятных иллюзий безответственности.

"Слишком хорошие для этого мира украшают со­бой иные,— заметил Шри Юктешвар.— Пока ды­шишь чистым воздухом земли, ты обязан платить благодарным служением. Лишь тот, кто вполне овла­дел бездыханным состоянием[101], свободен от космических императивов. Я обязательно скажу, когда ты достигнешь окончательного совершенства".

Гуру нельзя было подкупить даже любовью. Он не проявлял никакой снисходительности ни к кому, кто, как я, охотно выразил готовность быть его учеником. Были ли мы с учителем среди учеников, чужих людей или наедине, он всегда говорил прямо и укоряюще строго. Никто, допустивший даже пустяковую мелочь или непоследовательность, не избегал его выговора. Это обращение, буквально дробившее мое эго, было трудно переносить, но я твердо решил позволить Шри Юктешвару сглаживать мои психологические загибы. Пока он титанически трудился над их преоб­разованием, я много раз сотрясался под тяжестью дисциплинирующего молота.

"Если тебе не нравятся мои слова, ты волен уйти в любое время,— заявлял учитель.— Мне ничего не на­до от тебя, кроме улучшения. Оставайся лишь в том случае, если чувствуешь, что это приносит пользу".

Я чрезвычайно благодарен учителю за каждый ус­миряющий удар, нанесенный по моему тщеславию, чувствуя иногда, что — метафорически — он выяв­лял и вырывал у меня каждый больной зуб. Твердый стержень эгоизма трудно удалить иначе, как суровос­тью, после чего, наконец, открывается свободный канал для проявления божественного. Тщетно стре­мится Оно пробиться через каменные эгоистичные сердца.

Интуиция Шри Юктешвара была столь всепрони-кающей, что он часто, не обращая внимания на гово­рившееся вслух, прямо отвечал на невысказанные мысли. Человеческие слова и мысли зачастую могут быть противоположны. "С помощью внутренней ти­шины,— говорил гуру,— за путаницей человеческого многословия старайтесь чувствовать мысль".

Но божественная проницательность болезненно воспринимается мирским ухом; учитель не был попу­лярен у поверхностных учеников. Разумные же, кото­рых всегда было не много, глубоко почитали его.

Я осмелюсь сказать, что Шри Юктешвар как гуру пользовался бы самым большим успехом в Илдии, не будь он настолько прямолинеен и строг.

"Я строг к тем, кто приходит учиться,— говорил он мне.— Это мой метод. Принимай его или нет; я никогда не иду на компромисс. Но ты будешь гораздо мягче к своим ученикам; это твой метод. Я стараюсь очистить учеников только огнем суровости, опаляющим зачастую сверх обычной терпимости. Мягкий подход любви также преобразует. Жесткие и мягкие методы равно эффективны, если используются муд­ро. Ты отправишься в другие страны, где резкие на­падки на эго не воспринимаются. Учитель не сможет нести весть Индии на Запад, не запасшись достаточ­ным терпением и снисходительностью". Не могу и счесть, как часто в Америке я вспоминал его слова!

Хотя лишенная лицемерия речь гуру мешала иметь много последователей во время его пребывания на земле, тем не менее через все возрастающее число приверженцев его учения дух его живет в миру и се­годня. Воины, подобные Александру Македонскому, ищут верховной власти над землями; такие учителя, как Шри Юктешвар, завоевывают более долговечные владения в душах людей.

Гуру имел обыкновение указывать на простые не­значительные недостатки учеников с видом необы­чайной суровости. Однажды мой отец приехал в Се-рампур засвидетельствовать почтение Шри Юкте-швару. Весьма вероятно, что он ожидал услышать не­сколько слов похвалы обо мне, и был поражен, полу­чив длинный перечень моих недостатков. Он бросил­ся ко мне:

— Из замечаний учителя я понял, что ты потерпел полное фиаско! — отец не знал, смеяться ему или плакать.

Единственной причиной недовольства Шри Юкте-швара в то время было то, что наперекор его мягкому намеку я пытался обратить одного человека на духов­ный путь.

Негодуя, я спешно разыскал гуру. Он встретил меня потупив взор, как бы сознавая вину. Это был один-единственный раз, когда я видел божественно­го льва кротким, сполна насладившись этим уникаль­ным моментом.

— Господин, зачем вы так безжалостно осудили меня перед отцом? Разве это справедливо?

— Я больше не буду,— сказал Шри Юктешвар из­виняющимся тоном.

Я был мигом обезоружен. С какой готовностью признал этот великий человек ошибку! Хотя учитель никогда более не нарушал покоя моего отца, он про­должал безжалостно критиковать меня, где и когда хотел.

Новые ученики часто присоединялись к Шри Юк-тешвару в беспощадной критике других. Мудрые, как

гуру! Образцы безупречного видения! Но тот, кто идет в наступление, не должен быть беззащитен. Те же придирчивые ученики стремительно спасались бегством, как только учитель публично пускал в них несколько стрел из своего аналитического колчана.

"Уязвимые внутренние слабости, противящиеся слабым прикосновениям порицания, подобны болез­ненным частям тела, которые дрожат в ужасе даже перед самым деликатным уколом",— со смехом заме­чал Шри Юктешвар о сбежавших.

Многие ученики, ищущие гуру, созданного собст­венным воображением, часто мне жаловались, что не понимают Шри Юктешвара.

"Вы не понимаете и Бога! — парировал я однаж­ды.— Если бы святой был ясен вам, то вы сами были бы святыми". В мире, наполненном мириадами тайн, дышащих невыразимым воздухом вечности, кто может решиться требовать, чтобы непостижимая сущность учителя была мигом схвачена?

Ученики приходили и обычно уходили. Те, кто жаждал легкого пути — елейности и утешительных одобрений, не находили этого в ашраме. Учитель предлагал приют и пастырство навеки, но многие ученики скаредно требовали еще и бальзама для эго. Они уходили, предпочитая смирению неисчислимые унижения жизни. Лучи свободно проникающего сия­ния мудрости Шри Юктешвара были слишком мощ­ными для их духовной немощи. Они искали учителя менее значительного, одурманивающего их лестью и допускающего спячку невежества.

В первые месяцы с учителем я боялся его замеча­ний, но скоро заметил, что они приберегались для учеников, просивших его словесной вивисекции. Если кто-нибудь, обидевшись, заявлял протест, Шри Юктешвар скромно умолкал. Слова его никогда не были гневны, но исполнены беспристрастной муд­рости.

Проницательность учителя была не для неподго­товленных ушей случайных посетителей, он редко от­мечал их недостатки, даже если они бросались в глаза. Но в отношении учеников, искавших совета, Шри Юктешвар чувствовал серьезную ответствен­ность. Поистине смел тот гуру, что принимается за преобразование неочищенной руды пропитанного эгоизмом человечества! Смелость святого коренится в его сострадании к людям, сбитым с толку майей, к спотыкающейся слепоте мира.

Освободившись от исподволь возникавшей обиды, я заметил, что дисциплинарные взыскания, адресо­ванные мне, значительно уменьшились. Со временем я разрушил все стены рационализации и подсозна­тельных[102] оговорок, за которыми обычно укрывается человеческая личность. Учитель очень тонко перешел к снисходительности. Наградой была не требующая усилий гармония с гуру. Тогда я видел, что он довер­чив, деликатен и молчаливо любящ, но сдержан — он не говорил ни одного нежного слова.

Мой же темперамент — благоговение, набож­ность, поклонение. Вначале меня смущало, что Шри Юктешвар, пропитанный джняной и на вид сухой длябхакти[103], выражал себя главным образом языком хо­лодной духовной математики. Но когда я достиг гар­монии с его натурой, то обнаружил не замедление, а ускорение моего благочестивого приближения к Богу. Познавший себя учитель вполне может вести разных учеников согласно их основным естествен­ным склонностям.

Мои отношения со Шри Юктешваром были крас­норечивы без слов. Я часто внутренне ощущал его молчаливую подпись под моими мыслями, делавшую слова лишними. Спокойно сидя рядом с ним, я чув­ствовал, как его щедрость мерно изливалась на мое существо.

Особенно заметно беспристрастность своей спра­ведливости учитель проявил в мои летние каникулы после первого учебного года в колледже. Я был счас­тлив от благоприятной возможности непрерывного проведения этих месяцев в Серампуре с гуру.

— Тебе можно поручить заботу о доме.— Учителю было приятно, что я приехал с таким энтузиазмом.—Твоей, обязанностью будет прием гостей и наблюде­ние за работой других учеников.

Кумар, молодой селянин из восточной Бенгалии, был принят на обучение в ашраме две недели назад. Очень разумный, он скоро завоевал привязанность Шри Юктешвара. По какой-то непостижимой причи­не учитель занял по отношению к нему некритичес­кую позицию.

— Мукунда, пусть Кумар примет на себя твои обя­занности, а ты займи время уборкой и приготовлени­ем пищи,— отдал учитель указание через месяц пре­бывания с нами нового мальчика.

Возвысившись до руководства, Кумар проявлял мелкую домашнюю тиранию. В безмолвном мятеже ученики продолжали обращаться ко мне за повсе­дневными советами. Это продолжалось три недели, затем я случайно услышал разговор между Кумаром и учителем.

— Мукунда невозможен! — говорил Кумар.— Вы поручили наблюдение мне, а ученики идут к нему и его слушаются.

— Потому-то я и назначил его на кухню, а тебя в приемную.— Сухой тон Шри Юктешвара был нов для Кумара.— Из этого ты должен сделать вывод, что до­стойный руководитель имеет желание служить, а не властвовать. Тебе хотелось положения Мукунды, но ты не смог его удержать заслугами. Теперь вернись к прежней работе помощника повара.

После этого уничижающего инцидента учитель вернул прежнее отношение необычной снисходи­тельности к Кумару. Кто может объяснить тайну при­тягательности? В Кумаре гуру открыл некий источ­ник очарования, который, однако, не бил для его со­учеников. Хотя новый мальчик был явно любимцем Шри Юктешвара, я не чувствовал уныния. Личные особенности, свойственные даже великим учителям, придают богатую сложность шаблону жизни. Моя на­тура редко руководствовалась какой-нибудь деталью, я искал у Шри Юктешвара иных плодов, нежели внешняя похвала.

Однажды Кумар без причины злобно говорил со мной, и это меня глубоко задело:

— Ты слишком возомнил о себе.— Я прибавил предостережение, истинность которого интуитивно почувствовал: — Если ты не исправишься, то в один прекрасный день тебя попросят покинуть ашрам.

С саркастическим смехом Кумар повторил мое за­мечание гуру, как раз вошедшему в комнату. В пол­ной уверенности, что меня распекут, я смиренно за­бился в угол.

— Может быть, Мукунда и прав,— ответ гуру был необычайно холоден.

Через год Кумар поехал навестить дом детства, проигнорировав мягкое неодобрение Шри Юктешва-ра, никогда не пользовавшегося своим авторитетом для того, чтобы препятствовать передвижениям уче­ников. Через несколько месяцев мальчик вернулся в Серампур; неприятная перемена бросилась в глаза. Пропал величавый Кумар с сияющим безмятежным ликом. Перед нами стоял ничем не выделяющийся крестьянин, приобретший за последнее время много дурных привычек.

Учитель вызвал меня и сокрушенно обсуждал тот факт, что молодой человек теперь не годился для мо­нашеской жизни в ашраме.

— Мукунда, поручаю тебе сообщить Кумару, что­бы он завтра оставил ашрам, я сам не могу этого сде­лать! — в глазах Шри Юктешвара блестели слезы, но он быстро овладел собой.— Мальчик никогда не опустился бы так низко, если бы послушался и не уехал, чтобы общаться с нежелательной компанией. Он отверг мое покровительство; его учителем все еще должен быть этот грубый мир.

Уход Кумара не поднял моего настроения; я пе­чально удивлялся тому, что человек, имевший силу завоевать любовь учителя, мог легко поддаться мир­ским соблазнам. Наслаждения вином и сексом пусти­ли корни в обычном человеке; не требуется особой тонкости восприятия, чтобы ценить их. Уловки чувств можно сравнить с вечнозеленым олеандром, благоухающим многокрасочными цветами, но при этом любая часть растения ядовита[104]. Страна исцеления находится внутри, сияя тем счастьем, которого слепо ищут в тысяче разных направлений.

"Острый интеллект — обоюдоостр,— заметил од­нажды учитель в отношении блестящего ума Кума-ра.— Им можно пользоваться и для созидания, и для разрушения, как ножом, способным вскрыть нарыв невежества и обезглавить себя. Интеллект верно на­правлен лишь после того, как пришло понимание, что от духовного закона не убежать".

Гуру свободно общался с учениками и мужского, и женского пола, относясь к ним, как к детям. Созна­вая их душевное равенство, он не делал различия и не проявлял пристрастия.

"Во сне вы не знаете, мужчина вы или женщина,— говорил он.— Точно так же, как мужчина, исполняю­щий роль женщины, не становится женщиной, так и душа, исполняющая роль мужчины и женщины, не имеет пола, ибо она неизменный, неограниченный образ Бога".

Шри Юктешвар никогда не избегал женщин и не порицал их как "предмет соблазна". Мужчины, счи­тал он, тоже являются искушением для женщин. Од­нажды я спросил гуру, почему один древний мудрец назвал женщин "вратами в ад".

— Должно быть, какая-нибудь девушка в ранний период его жизни причинила много мучительных беспокойств миру его разума,— колко ответил он,— иначе он винил бы не женщин, а несовершенство уп­равления собой.

Если какой-нибудь посетитель принимался в доме рассказывать неприличную историю, учитель сохра­нял молчание.

"Не позволяйте себе быть сраженными провоци­рующим хлыстом красивого лица,— говорил он уче­никам.— Как могут рабы чувств наслаждаться ми­ром? Его тонкие ароматы ускользают от них. Для че­ловека стихийных страстей все тонкие различия утра­чиваются".

Ученики, стремившиеся избежать сексуальных ил­люзий, вызванных майей, получали терпеливый и полный понимания совет Шри Юктешвара:

"Точно так же, как голод, а не обжорство имеет за­конное назначение, так и половой инстинкт был применен природой исключительно для продолже­ния рода, а не для разжигания ненасытных страс­тей,— указывал учитель.— Уничтожайте ошибочные желания теперь, иначе они последуют за вами после того, как астральное тело отделится от своей физи­ческой оболочки. Даже когда плоть слаба, ум посто­янно должен быть стойким. Если искушение напада­ет на вас с ужасной силой, превозмогайте его беспри­страстным анализом и неукротимой волей. Любую естественную потребность можно подчинить.

Берегите силы. Будьте как просторный океан, спо­койно поглощающий притекающие реки чувствова­ний. Мелкие желания лишают вас внутреннего по­коя; они подобны отверстиям в резервуаре, что по­зволяют целебным водам теряться в пустынной почве материализма. Сильный активирующий импульс ложного желания — величайший враг счастью чело­века. Идите по миру, управляя собой, как лев, не раз­решайте лягушкам чувственных слабостей прыгать вокруг вас.

Преданный Богу в конечном счете освобождается от всех инстинктивных понуждений. Он преобразует потребность в привязках в устремленность к одному Богу — любви единственной, поскольку Он есть везде".

Мать Шри Юктешвара жила в районе Ран Махал в Бенаресе, где я впервые посетил гуру. Милая и до­брая, она тем не менее была женщиной весьма свое­образных мнений. Однажды, стоя на балконе ее до­ма, я наблюдал за беседой матери с сыном. В своей спокойной, разумной манере учитель старался убе­дить ее в чем-то, но явно не имел успеха, так как она, энергично покачав головой, сказала: "Нет, нет, сы­нок, оставь! Эти мудрые слова не для меня! Я тебе не ученик!"

Без дальнейших аргументов Шри Юктешвар отсту­пил, как ребенок, получивший нагоняй. Я был тронут его глубоким почтением к матери, даже когда она вела себя неблагоразумно. Она видела в нем лишь своего маленького мальчика, а не мудреца. В этом пустячном инциденте было особое очарование, он проливал новый свет на необыкновенную натуру гу­ру, его внутреннюю скромность и внешнюю непре­клонность.

Монашеские правила не позволяют свами самим принимать участие в мирских обычаях. Он не может выполнять церемониальные семейные обряды, обяза­тельные для обычного домохозяина. Тем не менее Шанкара, реорганизатор древнего Ордена Свами, пренебрег этими предписаниями: когда умерла горя­чо им любимая мать, он кремировал ее тело небесным огнем, заставив его извергнуться со своих возде­тых рук.

Шри Юктешвар тоже игнорировал эти ограниче­ния, правда, менее эффектным образом. Когда скон­чалась его мать, он обратился в службу крематория у святого Ганга в Бенаресе и, в соответствии с много­вековым обычаем домохозяина, накормил много брахманов.

Запреты шастр предназначались для того, чтобы помочь свами преодолеть любые личностные ограни­чения. Шанкара и Шри Юктешвар полностью сли­лись с Безличным Духом, им не нужна была никакая помощь правил. К тому же учителя иногда намеренно пренебрегают каноном для того, чтобы возвысить принцип над формой, ибо независимы от нее.

За исключением Священных Писаний, Шри Юк­тешвар читал мало. Тем не менее он был знаком с позднейшими открытиями и прочими успехами науки[105]. Блестящий собеседник, он наслаждался об­меном мнениями со своими гостями на бесчислен­ные темы. Непринужденное остроумие и веселый смех гуру оживляли любую беседу. Часто пребывая серьезным, он никогда не был мрачен. "Чтобы искать Господа, вовсе не нужно искажать свое лицо,— гово­рил он, перефразируя Библию[106].— Помните, что обре­тение Бога будет означать погребение всех скорбей".

Многие из философов, профессоров, юристов и ученых, приходя в первый раз, ожидали встретить ор­тодоксального приверженца религии. Высокомерная усмешка, проблеск забавной терпимости случайно выдавали, что вновь пришедшие ожидали не более чем нескольких набожных банальностей. Но погово­рив со Шри Юктешваром и обнаружив его глубокое проникновение в их специальные области знания, гости уходили крайне неохотно.

Гуру обычно был вежлив и приветлив к гостям, его гостеприимство даровалось с чарующей сердечнос­тью. Но закоренелые эгоисты получали иногда очень сильное потрясение. Они наталкивались либо на холодное равнодушие, либо на непреодолимое проти­водействие учителя — лед и сталь!

Один известный химик однажды скрестил шпаги с Шри Юктешваром. Он не допускал существования Бога, поскольку наука не открыла способов Его об­наружения.

— Итак, вам по необъяснимой причине не удава­лось выделить Высшую Силу в пробирках! — взгляд учителя был суров.— Я рекомендую один неслыхан­ный эксперимент: неослабно проследите за вашими мыслями в течение полных суток. Затем более не удивляйтесь отсутствию Бога.

Подобную же встряску получил и один прослав­ленный ученый. С показным рвением он сотрясал ашрам знанием Священных Писаний. Полились звучные отрывки из Махабхараты, Упанишад[107] и бха-шъи (комментарии) Шанкары.

— Я жду, чтобы услышать вас,— сказал Шри Юк-тешвар вопрошающим тоном, как если бы царило молчание. Пандит был в недоумении. Гуру продол­жал: — Цитат здесь было предостаточно,— слова учителя обрадовали меня, находившегося на почти­тельном расстоянии от посетителя.— Но какой ори­гинальный комментарий можете предложить вы, ис­ходя из неповторимости собственной жизни? Какой священный текст вы усвоили и сделали сутью своего существа? Какими путями эти вневременные истины обновили вашу природу? Удовлетворяет ли вас пус­тое механическое повторение слов других людей?

— Я сдаюсь! — огорчение пандита было забавно.— У меня нет внутреннего осознания.

Может быть, в первый раз он понял, что умелая расстановка запятых не заполнит духовную пустоту.

"Эти безжизненные педанты уж слишком вымуче­ны,— заметил гуру после того, как ушел один из под­вергшихся каре.— Они считают философию милым интеллектуальным упражнением. Их возвышенные мысли заботливо огорожены от грубости внешней де­ятельности, от какой-либо жесткой внутренней дис­циплины!"

В других случаях учитель подчеркивал бесполез­ность одного лишь книжного знания:

"Не воображайте, будто понимание является ка­ким-то более крупным словарем,— замечал он.— Святые Писания полезны для стимуляции жажды внутреннего осознания, внутренней реализации, если медленно усваивать по строфе за определенный отрезок времени. Беспрестанное интеллектуальное изучение может привести к тщеславию, ложному удовлетворению и неусвоению знания".

Шри Юктешвар рассказал собственный эпизод на­ставления в Писаниях. Дело было в лесной обители в восточной Бенгалии, где он наблюдал за методикой известного учителя — Дабру Баллава. Его метод, одновременно простой и сложный, был распростра­нен в древней Индии.

Дабру Баллав собрал учеников в уединенном мес­те, в лесу. Перед ними была открыта священная Бха-гавадгита. Полчаса они пристально смотрели на одну строфу, затем закрывали глаза. Протекало еще полча­са. Учитель давал краткое толкование. Не двигаясь, они медитировали еще час. Наконец гуру спросил:

— Вы поняли строфу?

— Да, господин,— рискнул заявить один.

— Нет, не совсем. Ищите духовную жизненность, что дала этим словам силу обновлять Индию век за веком.

Еще час прошел в молчании. Учитель распустил учеников и обратился к Шри Юктешвару:

— А вы знаете Бхагавадгиту?

— Нет, господин, не доподлинно, хотя мои глаза и ум пробегали по ее страницам много раз.

— Тысячи людей отвечали мне по-разному! — в улыбке мудреца было благословение.— Если зани­маться внешним проявлением богатства Священного Писания, останется ли время для молчаливого внут­реннего добывания бесценных жемчужин?

Шри Юктешвар направлял обучение учеников тем же интенсивным методом устремления в одно.

«Мудрость усваивается не глазами, а атомами. Ес­ли ваша уверенность в истине проникает не только мозг, но и все существо, вы можете скромно пору­читься за ее смысл,— обескураживал он ученика,

имеющего тенденцию полагать, что книжное зна­ние — необходимый шаг к духовной реализации. За­тем продолжал: — Древние риши в одно изречение вкладывали столько глубины, что ученые коммента­торы поясняют их в течение множества поколений. Бесконечные литературные споры — для ленивых умов. Какая из мыслей освобождает быстрее, как не та, что "Бог есть" или просто "Бог"?»

Но человек не легко возвращается к простоте. Для него редко существует простое "Бог", скорее — за­ученные напыщенности. Его эго льстит то, что он может показать эту эрудицию.

Люди, испытывавшие гордость от своего богатства или высокого мирского положения, в присутствии учителя могли в придачу к прочему имуществу при­обрести скромность. В приморский дом в Пури од­нажды для беседы пришел местный судья, снискав­ший репутацию безжалостного. В его власти было во­обще выселить нас из ашрама. Я предостерегал гуру о возможности такого деспотизма. Но он сел с непри­миримым видом и не поднялся навстречу вошедшему посетителю. Слегка нервничая, я сидел у двери на корточках. Гость удостоился деревянного ящика, Шри Юктешвар не попросил меня принести стул. Яв­ному ожиданию судьи, что его важность будет цере­монно признана, не суждено было осуществиться.

Последовала метафизическая дискуссия. Гость пробирался на ощупь через неверные толкования Писаний. Вместе с ростом ошибок рос и его гнев:

— Знаете ли вы, что я лучше всех сдал экзамен на степень магистра искусств! — благоразумие оставило его, но кричать он еще мог.

— Господин судья, вы забываете, что это не ваш кабинет,— спокойно отвечал учитель.— Судя по на­ивным замечаниям, я полагаю, что ваша карьера в колледже не была заметной. Во всяком случае уни­верситетская степень совсем не связана с понимани­ем Вед. Святых не выпускают группами каждый се­местр, как бухгалтеров.

Наступило жуткое молчание, и вдруг посетитель от сердца рассмеялся.

— Это моя первая встреча с судьей небесным,— сказал он.

Позже он официальным юридическим языком, очевидно, бывшим неотъемлемой частью его натуры, попросил принять его в ученики с "испытательным" сроком.

В некоторых случаях Шри Юктешвар и Лахири Махасая не поощряли "незрелых" учеников в жела­нии присоединиться к Ордену Свами. "Ношение оде­жды цвета охры, когда человек еще не готов к позна­нию Бога,— утверждали они,— означает введение об­щества в заблуждение. Преждевременный отказ от некоторых внешних символов может повредить, ибо пробуждает гордыню. Если постоянно практиковать крия-йогу, отказ от материального обеспечит устой­чивый, постепенный духовный прогресс".

Определяя важность человека, святой использует вечные критерии, весьма далекие от изменчивых мирских идеалов. Все человечество, столь разное в его собственных представлениях, в глазах учителя де­лится всего на два типа: невежды, не стремящиеся к Богу, и мудрецы, ищущие Его.

Гуру лично вникал в детали управления своим имуществом. Некоторые неразборчивые в средствах лица пытались овладеть его наследственной земель­ной собственностью. С твердой решимостью, и даже доводя дела до суда, Шри Юктешвар уходил от про­тивников. Он подвергался этим мучительным испы­таниям из желания не быть нищим гуру, бременем для учеников.

Финансовая независимость была единственной причиной непричастности моего прямолинейного учителя к хитростям дипломатии. Не в пример иным учителям, вынужденным льстить тем, кто их содер­жит, мой гуру был недоступен влиянию богатства, яв­ному или скрытому. Я никогда не слышал, чтобы он когда-нибудь просил денег или хотя бы намекнул о них для какой-либо цели. Его домашнее обучение предлагалось свободно и бесплатно всем ученикам.

Однажды в ашрам Серампура явился один обнаг­левший представитель суда. Нам с учеником по имени Канаи случилось при этом присутствовать.

Вручая Шри Юктешвару повестку, чиновник был настроен агрессивно:

— Вам будет полезно покинуть это жилище и вдо­хнуть чистый воздух помещения суда,— презритель­но произнес он.

— Еще одно дерзкое слово, и вы будете на полу! — не смог удержаться я и приблизился с угрожающим видом.

— Негодяй! — вырвалось у Канаи.— Ты осмелил­ся принести в этот святой ашрам богохульства? Но учитель встал на защиту обидчика:

— Не волнуйтесь попусту. Этот человек всего лишь выполняет свой законный долг.

Чиновник, изумленный столь разнородным при­емом, сконфузившись, в двух словах извинился и исчез.

Удивительным было то, что учитель со столь пла­менной натурой был весьма спокоен. К нему вполне подходило ведическое определение Божьего челове­ка: "Нежнее цветка, где дело касается доброты, страшнее грома, где дело касается принципов".

В этом мире всегда существуют те, кто, по словам Браунинга, "не выносят света, ибо сами темны". Кто-то из посторонних время от времени бранил Шри Юктешвара за нанесение воображаемой обиды. Невозмутимый гуру обычно вежливо вслушивался, разбираясь внутри, нет ли в этом обличении доли ис­тины. Эти сцены вызывают в моем уме одну из остро­умных реплик учителя: "Некоторые люди стремятся стать выше, сняв голову другим!"

Неизменная выдержка святого выразительнее любой проповеди. "Долготерпеливый лучше храбро­го, и владеющий собою лучше полководца"[108].

Мне часто казалось, что мой величественный учи­тель вполне мог быть императором или воином, по­трясающим мир, будь его разум сосредоточен на славе или мирских достижениях. Вместо этого он предпочел штурмовать те внутренние цитадели страс­тей и самовлюбленности, падение которых знаменует рост человека.

— Пожалуйста, позвольте мне отправиться в Ги­малаи. Я надеюсь в ненарушаемом уединении до­стичь непрерывного божественного общения.

Я действительно однажды обратился с этими не­благодарными словами к учителю. Объятый одной из непредугадываемых иллюзий, время от времени посе­щающих поклоняющихся, я чувствовал растущее раз­дражение от обязанностей по ашраму и занятий в колледже. Некоторым оправданием явилось то, что я высказал эту просьбу всего после шести месяцев об­щения со Шри Юктешваром и еще не вполне разгля­дел истинную колоссальность его фигуры.

— Много горцев живет в Гималаях, и все же не об­ладают восприятием Бога,— медленно и просто отве­тил гуру.— Лучше искать мудрости у познавшего себя человека, чем у инертной горы.

Игнорируя явный намек учителя на то, что не какая-то гора, а он является моим учителем, я повто­рил просьбу. Шри Юктешвар не ответил, что я вос­принял за согласие,— неопределенное, но удобное толкование.

Этим вечером в своем калькуттском доме я зани­мался подготовкой к путешествию. Завязав в одеяло несколько вещей, я припомнил такой же узел, тай­ком выброшенный из окна мансарды несколькими годами раньше, я и теперь удивился бы, узнав, что этот побег в Гималаи окажется неудачным. Первое время настроение было приподнято, ночью же от мысли, что покидаю гуру, я почувствовал тяжкие уг­рызения совести.

На следующее утро я разыскал пандита Бехари, профессора по санскриту в Шотландском церковном колледже.

— Господин, вы говорили мне о дружбе с выдаю­щимся учеником Лахири Махасая. Дайте мне, пожа­луйста, его адрес.

— Ты имеешь в виду Рама Гопала Музумдара? Я зову его "неспящим святым". Он всегда бодрствует и находится в экстатическом состоянии. Он живет в Ранбаджпуре, близ Таракешвара.

Поблагодарив пандита и немедленно сев в поезд на Таракешвар, я надеялся на одобрение неспящего святого занятий медитациями в уединении Гималаев. До меня дошли сведения, что друг Бехари получил озарение через много лет занятии крия-йогой в уеди­ненных пещерах Бенгалии.

В Таракешваре я приблизился к знаменитой свя­тыне. Индусы относятся к ней с таким же благогове­нием, как католики к святилищу Лурда во Франции. Много чудес исцеления случалось в Таракешваре, в том числе с одним из членов моей семьи.

"Я пробыла в храме неделю,— рассказала однажды моя старшая тетка,— соблюдая полный пост и мо­лясь за выздоровление от одной хронической болез­ни твоего дяди Сарады. На седьмой день у меня в руках материализовалась какая-то трава! Сделав от­вар из нее я дала его дяде. Болезнь сразу исчезла и более никогда не возвращалась".

Подойдя к святому месту поклонения Таракешва-ра, я не увидел на алтаре ничего кроме круглого камня. Такая форма камня, без начала и без конца, выражает Бесконечность. В Индии космические аб­стракции не чужды уму даже самого скромного крес­тьянина, и, действительно, люди Запада часто обви­няют его за то, что вся его жизнь наполнена абстрак­циями.

Настроение мое в тот момент было столь мрач­ным, что желание преклониться перед каменным символом не возникло: "Бога следует искать,— думал я,— лишь в душе".

Покинув храм, не преклонив колена, я быстро на­правился к отдаленному селению Ранбаджпур, совер­шенно не зная, куда идти. Мое обращение к прохо­жему за информацией заставило его впасть в длитель­ное раздумье.

— Когда дойдешь до первого перекрестка, повер­ни направо и так и иди,— наконец произнес он про­рочески.

Следуя совету, я пошел вдоль берегов канала. Спу­скалась тьма, окраины селения в джунглях наполни­лись лишь мерцающими светлячками да воем шака­лов поблизости. Весьма призрачный лунный свет не давал никакой уверенности. Часа через два я остано­вился. Приятный звон коровьего колокольчика! Пос­ле нескольких окликов ко мне, наконец, подошел крестьянин.

— Я ищу Рама Гопала Бабу.

— Такой человек в нашем селе не живет,— отве­тил он угрюмо.— Ты, наверное, какой-нибудь не­удачливый ищейка?

Надеясь успокоить подозрение его обеспокоенно­го политикой ума, я взволнованно объяснил свое за­труднительное положение, и он гостеприимно отвел меня к себе домой.

— Ранбаджпур отсюда далеко,— заметил он,— у перекрестка тебе надо было повернуть налево, а не направо.

"Мой прежний советчик,— подумал я с досадой,— явно был грозой для путешественников". Вкусно по­ужинав неочищенным рисом, чечевицей дал и кари из картофеля с бананами, я удалился в маленькую хи­жину, расположенную рядом со двором. Вдали пели крестьяне под шумный аккомпанемент барабановмриданга[109] и цимбал. Сон был неважный, и я глубоко молился, чтобы быть направленным к уединенному йогу Раму Гопалу.

С первым светом утренней зари, проникшим в щели моей темной комнаты, я отправился в Ранбадж­пур, устало тащась через кучи сухой глины, мимо срезанных серпом колючих растений. Встречающие­ся периодически крестьяне неизменно говорили, что цель всего в какой-нибудь кроша"[110].Через шесть ча­сов солнце победоносно проследовало от горизонта до зенита, но я начал чувствовать, что вечно буду в одной кроша от Ранбаджпура.

После обеда миром моим все еще было бесконеч­ное рисовое пол«. Нещадный, смертельно изнуряю­щий жар лился с небес. Когда ко мне неспешным шагом приблизился какой-то человек, я едва осме­лился произнести обычный вопрос, чтобы не вызвать монотонного: "Как раз кроша".

Незнакомец остановился рядом со мной. Он был худощав, невысокого роста и ничто в нем не произ­водило особого впечатления, за исключением пары темных глаз необычайной проницательности.

— Я собирался покинуть Ранбаджпур, но твои на­мерения были добрыми, и я подождал тебя.— Он по­грозил пальцем перед моим изумленным

Разве ты недостаточно умен, чтобы не понять, что, незваный, ты мог свалиться мне как снег на голову? Этот профессор Бехари не имел права давать моего адреса.

Считая излишним называть себя в присутствии этого учителя, несколько уязвленный таким при­емом, я стоял, не говоря ни слова. Внезапно он сде­лал следующее замечание:

— Скажи-ка, где, по-твоему, Бог?

— Ну, Он во мне и повсюду! — ответил я, сбитый с толку, что, несомненно, было видно по лицу.

— Все проникает, а? — удовлетворенно рассмеял­ся святой.— Тогда почему же, молодой человек, ты не склонился вчера перед Бесконечным в каменном символе в Таракешварском храме?[111] Твоя гордыня была наказана неверным советом прохожего, не об­ремененного пониманием четкой грани между левым и правым, что обернулось определенными неудобст­вами.

Я искренне согласился, пораженный, что всевидя­щее око сокрыто в неприметном теле рядом со мной. От йога исходила целительная сила, я был вмиг осве­жен в этой палящей жаре.

— Поклоняющийся думает, что его путь к Богу единственный,— сказал он мне.— Йога, с помощью которой божественное проявляется внутри, несо­мненно, высший путь,— так говорил нам Лахири Ма-хасая. Но, открывая Бога внутри, мы осознаем Его во вне. Святыни в Таракешваре и в других местах спра­ведливо почитаются как знаменитые центры духов­ной силы.

Строгость святого пропала, глаза его сочувственно потеплели. Он похлопал меня по плечу.

— Юный йог, ты, я вижу, убегаешь от своего учи­теля. У него есть все, что тебе нужно, ты должен к нему вернуться. Горы не могут быть~твоим гуру,— Рам Гопал повторил ту же мысль, что выразил Шри Юктешвар при нашей последней встрече.— Учителя не связаны космическим принуждением ограничи­вать место своего пребывания.— Собеседник игриво взглянул на меня.— Индийские Гималаи и Тибет не обладают никакой монополией на святых. Та истина, которую человек не старается найти внутри себя, не откроется от перемещения тела в разных направлени­ях. Как только набожный человек готов идти хоть на край света за духовным просвещением, его гуру появ­ляется рядом.

Я молча согласился, припомнив свою молитву в Бенаресской обители, за которой последовала встре­ча со Шри Юктешваром на безлюдной улочке.

— Можешь ли ты иметь маленькую комнатку, где мог бы закрыть дверь и быть один?

— Да,— мне подумалось, что этот святой перехо­дит от общего к частному с приводящей в замеша­тельство скоростью.

— Это и есть твоя пещера,— он одарил меня оза­ряющим взглядом.— Это и есть твоя святая гора. Там-то ты и найдешь Царство Божие.

Его простые слова в один миг изгнали одержи­мость Гималаями, всю жизнь преследовавшую меня. В рисовом поле под палящим от зноя солнцем я про­будился от грез о вечных снегах.

— Молодой человек, твоя божественная жажда по­хвальна. Я чувствую к тебе большую любовь.— Рам Гопал взял меня за руку и повел к причудливой дере­вушке. Глинобитные дома, покрытые кокосовыми листьями, над входом были скромно украшены све­жими тропическими цветами.

Святой посадил меня на затененный помост из бамбука в своей маленькой хижине. Подав подсла­щенного лимонного сока и кусок твердого леденца, он пошел во внутренний дворик и сел в позу лотоса. Часа через четыре, выходя из медитации, я открыл глаза и увидел, что монолитная фигура йога все еще была неподвижной. Но когда мой желудок остро на­помнил о хлебе насущном, Рам Гопал обратился ко мне:

— Я вижу, ты проголодался,— сказал он.— Еда скоро будет готова.

В глиняной печи, во дворике, был разожжен огонь. Скоро на большом листе банана были поданы рис и дал. Хозяин любезно отказался от помощи в приготовлении пищи. "Гость — это Бог" — эта ин­дийская поговорка с незапамятных времен внушала благоговейное почтение. Позже, во время множества путешествий по миру, мне было приятно видеть, что подобное же отношение к посетителям проявляется в сельской местности многих стран. В городах же величие гостеприимства принижается  избытком  посто­ронних лиц.

Толпы людей казались чем-то смутным и далеким, когда я сидел на корточках около йога в маленькой деревушке, затерянной в джунглях. Хижина, озарен­ная мягким светом, казалась таинственной. Рам Го­пал приспособил мне под постель несколько дыря­вых одеял на полу, а сам сел в позе лотоса на соло­менную циновку. Потрясенный его духовным обая­нием, я отважился на просьбу:

— Господин, почему бы вам не даровать мне са-мадхи?

Дорогой, я был бы рад передать божественный контакт теперь же, но не мне делать это,— святой взглянул на меня полузакрытыми глазами.— Твой учитель скоро одарит тебя этим опытом. Тело твое еще не настроено на нужный лад. Как маленькая лампочка не может выдержать чрезмерно высокое на­пряжение, так и твои нервы пока не готовы для кос­мического тока. Если б я ныне передал бесконечный экстаз, ты воспламенился бы так, как если бы каждая клетка тела оказалась в огне. Ты просишь.у меня оза­рения,— продолжал йог задумчиво,— а я удивляюсь, как такой незаметный человек, как я, с теми незна­чительными медитациями, что я проделал, преуспел в приятности Богу, и что такого ценного представляю я в Его глазах в конечном счете.

— Господин, разве вы не искали Бога долгое время?

— Я не много сделал. Бехари, должно быть, рас­сказывал тебе кое-что из моей жизни. Двадцать лет я занимал скрытый грот, медитируя по восемнадцать часов в сутки. Потом перешел в более недоступную пещеру и оставался там двадцать пять лет, вступая в йоговское единение по двадцать часов в сутки. Во сне я не нуждался, ибо всегда был с Богом. Тело больше отдыхало в абсолютном покое сверхсозерца­ния, чем это могло быть в частичном покое обычного бессознательного состояния. Мышцы во сне расслаб­ляются, но сердце, легкие и система кровообращения работают постоянно, не имея отдыха. В сверхсозна­нии внутренние органы остаются в состоянии вре­менно приостановленной живости, электризуемой Космической энергией. Благодаря этому годами я на­ходил сон ненужным. Настанет время, когда и ты бу­дешь обходиться без сна,— добавил он.

— Вот это да, вы медитировали так долго и все же не уверены в благосклонности Господа! — я в изум­лении уставился на него.— Что же тогда сказать о нас, ничтожных смертных?

— Ну разве ты не видишь, что Бог — это сама веч­ность? Предполагать, будто Его можно познать за со­рок пять лет медитаций,— это, пожалуй, нелепо. Но Бабаджи уверяет нас, что даже незначитеьное коли­чество медитаций помогает освободиться от ужасно­го страха смерти и будущего после нее. Не устанавли­вай духовный идеал на маленькой горке, но прицепи его к звезде безграничного божественного достиже­ния. Если ты трудишься упорно, то будешь там.

Увлеченный этой перспективой, я попросил у него еще слов просвещения. Он рассказал чудесную исто­рию о своей первой встрече с гуру Лахири Махасая — Бабаджи[112]. К полуночи Рам Гопал смолк, и я улегся на одеяла. Закрыв глаза, я увидел вспышки молнии, об­ширное пространство внутри меня было камерой рас­плавленного света. Открыв глаза, я обнаружил то же ослепительное сияние. Комната обратилась в часть бесконечного свода, созерцаемого мною внутренним зрением.

— Ты почему не спишь? — спросил йог.

— Господин, как я могу спать, если сверкают мол­нии и при закрытых, и при открытых глазах?

— Ты благословен иметь этот опыт: духовные из­лучения нелегко увидеть,— святой прибавил не­сколько ласковых слов.

На заре Рам Гопал дал леденцов и сказал, что мне следует уходить.

Мне так не хотелось расставаться с ним, что глаза были полны слез.

— Я не позволю, чтобы ты ушел без подарка,— нежно сказал йог,— и что-нибудь для тебя сделаю.

Он улыбнулся и пристально посмотрел на меня. Я стоял на земле как вкопанный, покой мощным пото­ком устремился через шлюзы моих глаз. Возникло ощущение мгновенного исцеления от боли в спине, много лет с перерывами беспокоившей меня.

Обновленный, омытый в море светлой радости, больше не плача, коснувшись стоп святого, я вошел в джунгли, прокладывая путь через тропические спле­тения, пока не достиг Таракешвара.

Там я предпринял второе паломничество к знаме­нитой святыне и простерся перед ее алтарем. Круг­лый камень во внутреннем взоре расширился, пока не стал космическими сферами, кольцо в кольце, ряд за рядом,— во всем этом ощущалось присутствие Бога.

Час спустя я удачно сел на поезд до Калькутты. Путешествие окончилось, но не в величественных горах, а в гималайски величественном присутствии моего учителя.

— Вот и я, гуруджи,— робость говорила за меня красноречивее всяких слов.

— Пойдем-ка на кухню и найдем что-нибудь по­есть.— Поведение Шри Юктешвара было столь же естественно, как если бы мы расставались на какие-нибудь часы, а не дни.

— Учитель, я, должно быть, огорчил вас, внезапно оставив свои обязанности; мне кажется, что разгне­вал вас.

— Нет, конечно, нет! Гнев возникает только от не­сбывшихся желаний. Я ничего не жду от других, так что их действия не могут противостоять моим жела­ниям. Я не стал бы использовать тебя в своих целях и счастлив только твоим собственным настоящим счас­тьем.

— Учитель, о божественной любви говорят туман­но, но сегодня в вашем ангельском облике я в самом деле вижу ее конкретный пример! В миру отец не легко прощает сына, если тот оставляет родительское дело без предупреждения. А вы не проявляете ни ма­лейшего раздражения, хотя, конечно, я поставил вас в большое затруднение, оставив многие дела недоде­ланными.

Мы посмотрели друг на друга, у обоих глаза на­полнились слезами. Волна блаженства поглотила меня. Я сознавал, что Господь в образе моего гуру преобразовал маленькие порывы сердца в неограни­ченные просторы космической любви.

Через несколько дней, утром, войдя в пустую гос­тиную, я собирался медитировать, но непокорные мысли не разделяли этого похвального намерения. Они бросались врассыпную, как птицы перед охот­ником.

— Мукунда! — прозвучал голос Шри Юктешвара с дальнего балкона.

"Учитель всегда советует мне медитировать,— внутренне взбунтовавшись, проворчал я про себя,— и не должен меня беспокоить, зная, зачем я вошел в эту комнату".

Он снова позвал меня, я же упрямо молчал. На третий раз в тоне его был упрек.

— Учитель, я медитирую! — воскликнул я протес­тующе.

— Я знаю, как ты медитируешь,— отозвался гу­ру.— Твой ум рассеян, как листья в бурю! Иди сюда!

Отчитанный и разоблаченный, я с досадой напра­вился к нему.

— Бедный мальчик, горы не могли дать тебе того, чего ты хотел,— учитель говорил ласково, пытаясь утешить меня. Его спокойный взор был неизмеримо глубок.— Желание твоего сердца осуществится.

Шри Юктешвар редко говорил загадками, и я был сбит с толку. Что он имеет в виду? Он слегка шлеп­нул меня по груди над сердцем. Тело стало непо­движно, как будто какой-то огромный магнит извлек дыхание из легких. Душа и ум, сразу лишившись их физических оков, устремились наружу изо всех пор тела, как текущий, пронизывающий свет. Плоть как бы омертвела, но я остро осознавал, что никогда прежде не был по-настоящему жив. Ощущение собст­венной личности не было больше узко ограничено телом, но обнимало окружающие атомы. Люди на дальних улицах, казалось, тихо двигались по моей собственной отдаленной периферии. Корни растений и деревьев виднелись сквозь затуманенную прозрач­ность почвы, я различал, как внутри них течет сок.

Все окрестности раскрывались передо мной; мое обычное плоскостное зрение, сменившись на объем­ное, воспринимало все одновременно. Затылком я видел людей, гуляющих вдали по Рэй Гхат-лейн, при этом заметив и нетерпеливо приближавшуюся белую корову. Когда она дошла до открытой калитки ашра­ма, я видел ее как обычными физическими глазами, когда же она прошла за кирпичную стену, я все еще ясно видел ее.

Все предметы, находившиеся в поле панорамного видения, мерцали и вибрировали, как быстро движу­щиеся кадры кинокартины. Мое тело, тело учителя, двор с колоннами, мебель и пол, деревья и солнечное сияние вдруг неистово затрепетали, пока все не рас­плылось в светящееся море, в точности как кристал­лы сахара, брошенные в стакан воды, растворяются при размешивании. Объединяющий свет перемешал­ся с формами материализации, эти метаморфозы от­крывали закон причин и следствий в творении.

Океан счастья хлынул в мою спокойную душу. Я осознал, что Дух Божий — это неисчерпаемая ра­дость, тело Его — неисчислимые ткани сплетения

света. Усиливающееся блаженство начало охватывать города, континенты, землю, солнечную и звездные системы, тонкие туманности и плывущие вселенные. Весь космос, мягко сияющий, как город, видимый ночью издалека, мерцал в бесконечности моего суще­ства. Ослепительный свет за резко очерченными кон­турами земного шара несколько ослаблялся у самых дальних краев, где виднелось мягкое, не уменьшаю­щееся сияние. Оно было неописуемо тонким, плане­тарные картины были образованы из более плотного света[113].

Божественное распространение лучей, изливаю­щихся из Вечного Источника, разгораясь в галакти­ки, видоизменялось невыразимыми аурами. Снова и снова я видел, как созидающие сияния уплотняются в созвездия, а затем растворяются в полосы прозрач­ного пламени. Секстиллион миров переходил в про­зрачное сияние, а затем огонь заливал небесные сферы. Состояния эти ритмично чередовались.

Я осознал неземной центр как некое место интуи­тивного восприятия в своем сердце. Излучающийся блеск истекал из моего центрального ядра к каждой части вселенской структуры. Блаженная, текучая, как ртуть, амрита (нектар бессмертия) пульсировала во мне. Я слышал созидающий голос Бога, звучавший как Аум[114], вибрацией космического мотора.

Внезапно дыхание возвратилось в легкие. С почти невыносимым разочарованием я понял, что беско­нечность, необъятность утрачена. Я снова ограничен смирительной клеткой тела, не легко приспосабли­ваемой к духу. Как заблудшее дитя, убежал я из до­ма — из макрокосма и заключил себя в жалком мик­рокосме.

Гуру неподвижно стоял передо мной. Я было со­брался припасть к его святым стопам в благодарнос­ти за дарованный опыт космического сознания, кото­рого так долго и страстно жаждал, но он удержал меня, просто и спокойно сказав:

— Не надо пьянеть от экстаза. В миру у тебя еще много работы. Пойдем-ка подметем пол на балконе, а потом погуляем у Ганга.

Понимая, что учитель обучал меня тайне гармо­ничной жизни, я принес веник. Душа должна прости­раться над космическими безднами, в то время как тело выполняет свои повседневные обязанности.

Когда мы позже отправились на прогулку, я все еще был объят несказанным восторгом, видя наши тела как две картины, движущиеся по дороге у реки, сущность которых составлял один лишь свет.

— Это Дух Божий активно поддерживает всякую формуй силу во вселенной, тем не менее он транс-цендентен и находится в стороне, в блаженной несо­творенной пустоте за пределами миров вибраторных явлений[115],— объяснил учитель.— Те, кто достиг само­познания на земле, ведут подобное двойственное су­ществование. Сознательно выполняя здесь работу, они, однако, погружены во внутреннее блаженство. Господь сотворил всех людей из безграничной радос­ти Своего собственного существа. Хотя они мучи­тельно стеснены телом, Бог знает, что души, сотво­ренные по Его подобию, в конце концов поднимутся над всеми отождествлениями чувств и вновь соеди­нятся с Ним.

Космическое видение оставило много неизглади­мых из памяти уроков. Ежедневно останавливая поток мыслей, я смог добиться освобождения от иллю­зии, что я — это тело, масса из мяса и костей, бреду­щая по твердой почве — материи; поняв, что дыха­ние и беспокойный ум подобны бурям, вздымающим океаны света до образования волн, соответствующих материальным_формам — земли, неба, людей, живот­ных, птиц и деревьев. Не может быть никакого вос­приятия Бесконечного как Единого Света, если не утихомирить эти бури.

Как только успокаивались эти два природных буй­ства, я созерцал многочисленные волны творения, слитые в одно светящееся море, точно так же, как волны океана, когда бури стихают, безмятежно рас­творяются во всеобщем единстве.

Учитель дарует божественный опыт космического сознания, когда его ученик посредством медитаций укрепил разум до такой степени, что безбрежные перспективы не могут раздавить его. Этот опыт ни в коем случае нельзя передать просто через интеллек­туальную готовность или умственную восприимчи­вость человека. Только достаточное расширение со­знания практикой йоги и благоговейной бхакти мо­жет подготовить ум к восприятию вездесущего осво­бождающего шока.

С естественной неизбежностью Он приходит к ис­креннему поклоняющемуся, пылкое желание которо­го начинает притягивать Бога с непреодолимой си­лой. Господь притягивается магнетическим пылом стремящегося в сферу его сознания в плане Косми­ческого Видения.

Впоследствии я написал стихотворение "Самад-хи", пытаясь передать великолепие космического со­стояния:

Исчезли завесы света и тени, Рассеялся скорби туман, Унеслись все зори мимолетной радости, Исчез туманный мираж чувств.

Любовь, ненависть, здоровье, болезнь, жизнь, смерть: На экране двойственности погибли эти ложные тени. Бурю майи успокоил магический жезл сверхинтуиции. Вселенная — забытый сон — таится в подсознании, Прошлого, настоящего, будущего более нет для меня. Планеты, звезды, туманности, Земля, Вулканические взрывы катаклизмов судного дня, Литейная печь творения,

Ледники безмолвных рентгеновских лучей, жгучие пото­ки электронов,

Мысли всех людей, прошлое, настоящее, грядущее,

Каждый листик травы, я сам, человечество,

Каждая частица вселенской пыли,

Гнев, жадность, добро, зло, спасение, вожделение —

Я испил все, преобразуя

В безбрежном океане крови собственной сущности.

Затаенная радость, часто раздуваемая медитацией,

Ослепляя мои полные слез глаза,

Вспыхнула бессмертным пламенем блаженства,

Поглотила мои слезы, мое тело, меня всего.

Ты — я, я — Ты, Знающий, Познаватель, Познавае­мое — в Едином!

Покойный, непрерывный трепет, вечная жизнь, вечно новый мир.

Дарующее невообразимое счастье превыше любых ожи­даний блаженство самадхи\

Не умственный эфир,

Где я Космический Зритель,

Не бессознательное состояние, из которого нельзя вер­нуться по своей воле,—

Самадхи расширяет область моего сознания

За пределы смертного остова (тела)

До самой дальней границы вечности.

Где я — космическое море —

Наблюдаю, как плавает во мне маленькое "эго".

Слышны шорохи подвижных атомов.

Темная земля, горы, долины.

Смотри-ка! Ведь это расплавленная жидкость!

Текучие моря превращаются в дымку, чудесно раскры­вая ее завесы,

Раскрыты океаны — сияющие электроны,

Пока с последним звуком космического барабана[116]

Более грубый свет не преобразуется в вечные лучи все-проникающего блаженства.

Из радости я пришел, для радости я живу, в священной радости я растворился.

Океан разума, Я пьет все вибрации творения.

Четыре завесы твердого, жидкого, пара и света снима­ются должным образом.

Я во всем входит в Великое Я.

Ушли навсегда перемещающиеся мерцающие тени смертной памяти,

Нет ни пятнышка на моем умственном небе —

Внизу, впереди и высоко вверху. Вечность и Я — один объединенный луч. Я, крошечный пузырек смеха,— стал Морем Самого Ве­селья.

Шри Юктешвар научил меня, как вызывать это блаженное состояние по своей воле, а также, как пе­редавать его другим[117], если их каналы интуиции до­статочно развиты.

Месяцами я пребывал в экстатическом единении понимания — вот почему Упанишады говорят, что Бог — это раса, то есть "вкуснейший". Однажды утром я задал учителю задачу:

— Господин, мне хотелось бы знать, когда же я найду Бога?

— Ты уже нашел Его.

— О нет, я так не думаю!

— Я уверен, что ты не ожидаешь увидеть некую почтенную личность, украшающую собой трон в каком-то незараженном уголке космоса! — гуру улы­бался.— Однако, я вижу, ты воображаешь, что обла­дание чудесными силами и есть знание Бога. Нет. Можно обладать властью над всей вселенной и тем не менее обнаружить, что все-таки Господь ускольза­ет. Духовный прогресс следует измерять не внешни­ми силами, но только глубиной блаженства при ме­дитации.—Вечно новая радость — это Бог! Он неис­черпаем, если твои медитации будут длиться годами, Он будет занимать тебя с бесконечной изобретатель­ностью. Подобные тебе поклонники, нашедшие путь к Богу, никогда не подумают променять Его на любое другое счастье. Он соблазнителен, Он вне всякой конкуренции. Как быстро мы устаем от земных удо­вольствий! Желание материального бесконечно, че­ловек никогда не бывает вполне удовлетворен и пре­следует одну цель за другой. Это что-то, чего он ищет, и есть Господь, Который только и может даро­вать прочную радость. Внешние стремления изгоня­ют нас из внутреннего дома. Они предлагают ложные удовольствия, которые лишь выдают себя за счастье души. Потерянный рай быстро обретается вновь с помощью божественной медитации. Поскольку Бог — это неожиданное и вечно новое, мы никогда не уста­нем от Него. Можем ли мы пресытиться восхититель­но разнообразным вечным блаженством?

— Учитель, теперь я понимаю, почему святые на­зывают Бога непостижимым. И вечной жизни не хва­тило бы, чтобы постичь Его.

— Это верно, но Он же близкий и родной. После того как ум очищен от чувственных преград крия-йогой, медитация дает двоякое доказательство Бога. Вечно новая радость — это свидетельство Его суще­ствования, проникающее в каждый наш атом. Кроме того, в медитации человек обретает Его мгновенное руководство, Его точный ответ на любое затрудне­ние.

— Гуруджи, вы решили мою проблему,— благо­дарно улыбнулся я.— Теперь я понимаю, что нашел Бога, ибо всякий раз, когда радость медитации не­осознанно возвращалась в часы деятельности, я не­уловимо мягко направлялся на верный путь во всем, до мелочей.

— Человеческая жизнь исполнена скорби, пока мы не знаем, как прийти в соответствие с боже.ствен-ной волей, верный курс которой часто неприемлем для эгоистического интеллекта,— сказал учитель.— Лишь Бог может дать безошибочный совет. Кто, как не Он, несет бремя космоса?

— Учитель, эти шесть огромных кочанов капусты я вырастил своими руками, следя за их ростом с за­ботливостью матери, кормящей ребенка.— Выразив­шись столь церемонно, я преподнес ему корзину с овощами.

— Спасибо! — благосклонно улыбнулся Шри Юк-тешвар.— Пусть капуста полежит в твоей комнате, завтра она мне понадобится для приготовления спе­циального обеда.

Я только что прибыл в Пури[118], чтобы провести лет­ние каникулы с гуру в его приморском ашраме. Сим­патичный маленький приют в два этажа, построен­ный учителем и его учениками, выходил на Бенгаль­ский залив.

На следующее утро я проснулся рано, освеженный соленым морским ветерком и чарующей тишиной ашрама. Меня призвал мелодичный голос Шри Юк-тешварагВзглянув на взлелеянную мною цветную ка­пусту, я аккуратно уложил ее под кроватью.

— Пойдем-ка на пляж.

Учитель шел во главе, а я и несколько учеников шли за ним разрозненной группой. Оглядев нас кри­тически, он сказал:

— Когда гуляют наши западные братья, они обыч­но получают удовлетворение в согласии. А ну-ка, маршируйте в два ряда, нога в ногу друг с другом.— Шри Юктешвар наблюдал, как мы повиновались.— Ходит мальчиков отряд, все шагают дружно в ряд,— декламировал он.

Я не мог не восхищаться легкостью, с которой учитель был в состоянии поспевать за живым шагом учеников.

— Стой! — учитель вопросительно посмотрел на меня.— Ты не забыл запереть дом с черного хода?

— Думаю, что нет.

Шри Юктешвар помолчал несколько минут с зата­енной улыбкой.

— Нет, забыл,— сказал он наконец.— Созерцание божественного не оправдывает небрежность. Ты не выполнил свой долг по охране ашрама и должен быть наказан.— Когда он прибавил: — Из твоих шести растений скоро останется только пять,— я подумал, что он как-то непонятно шутит.

По команде учитедя~мы развернулись кругом и пошли маршем, пока не приблизились к дому.

— Постой-ка, Мукунда, взгляни на дорогу, что за оградой слева от нас. Сейчас там появится человек, который будет орудием твоего наказания.

Столь непостижимое замечание раздосадовало меня. Вскоре на дороге показался крестьянин. Он за­бавно приплясывал, раскинув руки. Почти онемев от любопытства, я не отрывал глаз от этого веселого представления. Когда человек подошел к тому месту дороги, где должен был исчезнуть из виду, Шри Юк­тешвар сказал, что теперь он вернется.

Крестьянин вдруг изменил направление и подо­шел к ашраму с тылу. Пройдя по полосе песка, он вошел в здание через черный ход: я действительно оставил его незапертым» как и сказал гуру. Человек скоро вышел с одним из бесценных кочанов цветной капусты. Теперь он шагал представительно, преис­полненный достоинством обладания.

Разыгрывающийся фарс, в котором мне была отве­дена роль изумленной жертвы, привел меня в заме­шательство, но не настолько, чтобы в негодовании не броситься в погоню. Я уже было направился к доро­ге, когда учитель, буквально сотрясаясь от смеха, отозвал меня обратно.

— Этот несчастный сумасшедший жаждал цветной капусты,— пояснил он в паузах между взрывами смеха.— Я подумал, что будет справедливо, если он получит одно из твоих столь плохо оберегаемых рас­тений!

Я бросился в свою комнату, где обнаружил, что вор, навязчивой идеей которого были, по-видимому, овощи, оставил в полной неприкосновенности золо­тые кольца, часы, деньги, лежавшие открыто на одея­ле. Вместо этого он залез под кровать, где, движимый особой страстью, раздобыл один из кочанов цветной капусты, лежавших совершенно скрытыми от чужих глаз.

В тот вечер я попросил Шри Юктешвара разъяс­нить этот инцидент, в котором, по-моему, некоторые моменты сбивали с толку. Гуру медленно покачал го­ловой:

— Когда-нибудь ты поймешь это. Наука скоро от­кроет многие из таких скрытых законов.

Когда чудеса радио вскоре обрушились на изум­ленный мир, я вспомнил предсказание учителя. Ве­ковые понятия о времени и пространстве были опро­вергнуты, не осталось ни одной крестьянской хижи­ны, которая не смогла вместить Лондон или Калькут­ту! Границы разума расширились от неоспоримого доказательства одного из аспектов вездесущности че­ловека.

"Сюжет" комедии с цветной капустой легче по­нять через аналогию с радио[119]. Учитель был идеаль­ным человеческим радио. Мысли — не что иное, как очень тонкие вибрации, движущиеся в эфире. Как чувствительный радиоприемник из тысяч разных программ, несущихся со всех сторон, ловит желае­мый музыкальный номер, так и гуру воспринял опре­деленную мысль — мысль из множества различных мыслей радиостанций человеческой воли. О простом желании крестьянина ему стало известно по пути на пляж, не раньше, и он решил удовлетворить это же­лание. Божественное око Шри Юктешвара обнару­жило этого человека вытанцовывающим на дороге еще до того, как он стал видим учениками. То, что я забыл запереть дверь ашрама, было для учителя под­ходящим оправданием для лишения меня одного из бесценных растений.

Таким образом, выступив в роли приемника, Шри Юктешвар, действуя через свою мощную волю как передатчик, стал посылать информацию. В этой роли он успешно вернул крестьянина и отвел в мою комнату за одним из кочанов цветной капусты.

Интуиция — это руководство души, естественно проявляющееся у человека в те мгновения, когда его ум спокоен. Почти у каждого был случай необъясни­мо точного "предчувствия", почти каждый успешно передавал свои мысли другому.

Ум человека, свободный от помех, вызванных не­спокойствием, через антенну интуиции может осу­ществлять все функции сложной радиоаппаратуры — как принимать, так и посылать, а также отстраивать­ся от нежелательных мыслей. Как мощность радио зависит от потребляемого тока, так и человеческое радио возбуждается в соответствии с величиной силы воли, которой обладает данный индивидуум.

Все мысли вечно вибрируют в космическом про­странстве. Благодаря глубокой концентрации учитель в состоянии раскрыть любые мысли — живого или мертвого. Мысли постоянно находятся во вселенной, а не в индивидууме, истину нельзя создать, ее мржно лишь осознать. Любая ошибочная мысль является ре­зультатом несовершенства человеческого различения в большей или меньшей степени. Цель йоговского учения — успокоить ум, чтобы он без искажений мог отражать Божественный Голос, присущий вселенной.

Радио и телевидение вмиг переносят разные звуки и изображения далеких людей к семейным очагам миллионов; это первые слабые намеки науки на то, что человек — это всепроникающий Дух. Не тело, прикованное к какой-то точке пространства, но без­брежный Дух, который мелкое я тщетно пытается ог­раничить весьма варварскими методами.

"Еще могут обнаружиться очень странные, весьма уди­вительные и, казалось бы, весьма невероятные феномены, которые, будучи раз установлены, удивят нас не более, чем теперь мы удивляемся всему тому, что сделала наука за пос­леднее столетие,— заявил лауреат Нобелевской премии в области физиологии Шарль Робер Рише[120].— Предполагает­ся, что явления, которые мы теперь принимаем, не вызыва­ют нашего удивления потому, что они понятны. Но не в этом дело. Если они нас не удивляют, то не потому, что по­нятны, а потому, что знакомы, так как если бы нас удивля­ло то, что непонятно, мы бы удивлялись всему — падению камня, брошенному в воздух, желудю, становящемуся ду­бом, ртути, расширяющейся при нагревании, железу, при­тягиваемому магнитом...

Сегодняшняя наука легковесна... Те удивительные исти­ны, которые откроют наши потомки, даже ныне окружают нас, уставились, так сказать, нам в глаза; и все же мы их не видим, даже недостаточно сказать, что мы их не видим: мы не желаем их видеть, ибо едва обнаруживается какой-ни­будь неожиданный или непривычный факт, как мы стара­емся подогнать его под банальные рамки уже приобретен­ного знания и негодуем, если кто-нибудь осмеливается продолжить эксперименты".

Через несколько дней после того как у меня столь невероятным образом украли цветную капусту, про­изошел забавный случай. Мы никак не могли найти керосиновую лампу. Будучи недавно свидетелем все­ведущего прозрения гуру, я полагал, что он обнару­жит ее, так как определить местонахождение лампы для него — детская игра.

Учитель понял, чего я жду, и с напускной серьез­ностью опросил всех обитателей ашрама. Один юный ученик сказал, что он брал лампу, чтобы сходить к колодцу на задний двор.

— Поищите лампу у колодца,— весомо произнес Шри Юктешвар.

Я бросился туда и, увидев, что лампы нет, уныло вернулся. Гуру весело смеялся, нисколько не сожалея о моем разочаровании.

— Очень жаль, что не смог направить тебя к исчез­нувшей лампе, я не предсказатель судьбы! — и, вра­щая глазами, добавил: — И даже не Шерлок Холмс!

Я понял, что учитель не стал бы проявлять силы по незначительному поводу или для того, чтобы что-то доказать сомневающимся.

Шли недели, полные радости. Шри Юктешвар за­думал религиозную процессию. Он попросил меня провести учеников через город и пляж Пури. День празднества (день летнего солнцестояния) начался сильной жарой.

— Гуруджи, как можно провести босых учеников через обжигающие огнем пески? — спросил я в от­чаянии.

— Сообщу тебе один секрет,— ответил учитель.— Господь пошлет зонтик из туч, и все вы пройдете с полным комфортом.

Я с радостью организовал процессию, наша группа вышла из ашрама со знаменем Сатсанга[121]. Нарисован­ное Шри Юктешваром, оно несло на себе символ единого глаза[122], всевидящего ока интуиции.

Не успели мы выйти из дома, как участок неба над нашими головами, как по волшебству, затянулся ту­чами. К удивлению окружающих, прошел небольшой дождь, увлажнив улицы городка и охладив пылающее морское побережье.

Редкие освежающие капли дождя падали с неба в течение всех двух часов парада. Как раз в тот момент, когда наша группа вернулась в ашрам, и тучи, и дождь бесследно исчезли.

— Видишь, как Бог нам сочувствует,— сказал учи­тель, когда я выразил ему признательность.— Гос­подь отзывчив ко всем и трудится для всех. Точно так же, как Он по моей просьбе послал дождь, также осу­ществляет Он любое искреннее желание преданного поклоняющегося. Люди редко осознают, как часто бывает внимателен Бог к их молитвам. Он беспри­страстен, но прислушивается ко всякому, кто доверчиво обращается к Нему. Дети Его всегда безо всяких сомнений должны верить в нежную доброту их везде­сущего Отца[123].

Шри Юктешвар отмечал четыре праздника в год — в дни весеннего и осеннего равноденствия и летнего и зимнего солнцестояния,— на которые отовсюду стекались ученики. Зимнее солнцестояние отмеча­лось в Серампуре. Первый такой праздник, на кото­ром присутствовал я, навсегда принес мне благосло­вение учителя.

Он начался утром с босоногой процессии по ули­цам. Нежные религиозные песни звучали голосами сотни учеников, несколько музыкантов играли на флейтах и кхол картааах (барабаны и цимбалы). Тол­па энтузиастов, радуясь тому, что наши звучные вос­хваления благословенного имени Господа оторвали их от прозаичных занятий, усыпала путь цветами. Длинный поход закончился во дворе жилища. Там мы окружили гуру, тогда как ученики с верхних бал­конов осыпали нас цветами.

Множество гостей поднялись наверх получить пу­динг из чанна и апельсинов. Я направился к группе братьев-соучеников, что были в этот день поварами. Пищу для таких собраний надо было готовить под от­крытым небом в больших котлах. Сделанные наскоро кирпичные печи, топившиеся дровами, дымили, вы­зывая слезы, но мы весело смеялись за работой. Ре­лигиозные праздники в Индии никогда не считались обременительными, каждый набожный человек при­нимает в них участие деньгами, рисом, овощами или личными услугами.

Учитель вскоре оказался среди нас, наблюдая за множеством деталей проведения праздника. Занятый все время, он не отставал от энергичных юных учени­ков.

На втором этаже происходил санкиртан[124] в сопро­вождении фисгармонии и кхол карталов. Юктешвар оценивающе прислушивался, у него был тонкий му­зыкальный слух.

— Они же поют не в той тональности! — Учитель оставил поваров и присоединился к артистам. Мело­дия послышалась вновь, на этот раз в точном воспро­изведении.

Сама Веда содержит самые ранние письменные ра­боты в области музыкальной науки. В Индии музыка, равно как и живопись, и сценическое искусство, счи­тается божественным искусством. Брахма, Вишну, Шива — вечная Троица — были первыми музыканта­ми. В Писаниях сказано, что Божественный танцор Шива в Его аспекте Натараджа разработал бесчис­ленные виды ритмов в Своем космическом танце все­ленского творения, сохранения и разрушения, тогда как Брахма отбивал такт на звонких цимбалах, а Вишну ударял в священный барабан мриданга.

Сарасвати — богиня мудрости — символически часто изображается играющей на вине, матери всех струнных инструментов. Сама Веда содержит самые ранние в мире сведения по музыкальной науке. Кришна, воплощение Вишну, часто изображается с флейтой, на которой Он играет привлекательную песнь, призывая человеческие души, блуждающие в майе, в их Истинный Дом.

Краеугольным камнем индусской музыки являют­ся так называемые раги, или неизменные мелодичес­кие гаммы. Шесть основных раг разветвляются на сто двадцать шесть производных рагини (жены) и путра (сыновья). В каждой раге минимум пять нот: ведущая нота води (царь), вторичная нота самавади (премьер-министр), вспомогательные ноты анувади (слуги) и диссонирующая нота вивади (враг).

Каждая из шести раг имеет естественное соотнесе­ние с определенным часом дня, сезоном или правя­щим божеством, которое дарует какое-то конкретное могущество. Так, например: (1) Хиндола рага играется лишь на заре, весной, дабы возбуждать настроение вселенской любви; (2) Дипака рагаиграется по вече­рам, летом, дабы возбудить сострадание; (3) Мегха рага — это мелодия для полудня, в сезон дождей, дабы вызвать смелость; (4) Бхайрава рага играется по утрам, в августе, сентябре, октябре для достижения умиротворения; (5) Шри рага сохраняется для осен­них сумерек, дабы достичь чистой любви; (6) Малко-унса рага слышна в полночь, зимой для стимуляции доблести.

Древние риши открыли эти законы звуковой связи между природой и человеком. Поскольку природа является объективизацией Аум, Первого Звука или вы­зывающего вибрации Слова, человек в состоянии до­стичь контроля над всеми проявлениями природы путем использования некоторых мантр, или песнопе­ний[125]. Исторические документы рассказывают о заме­чательных силах Мияна Тан Сена, придворного му­зыканта Акбара Великого, жившего в XVI веке. Когда император повелел леть ночную рагу, в то время как на небе сияло солнце, Тан Сен запел мантру, и весь дворец вмиг погрузился во тьму.

В индийской музыке октава делится на двадцать две срути, или четверти тона. Эти микротоновые ин­тервалы делают возможными тончайшие музыкаль­ные оттенки, недостижимые для западной хромати­ческой гаммы из двенадцати полутонов. Каждая из семи основных нот октавы в индийской мифологии ассоциируется с каким-нибудь цветом, пением той или иной птицы или звуком животного: до — с зеле­ным цветом и криком павлина; ре — с красным цве­том и пением жаворонка; ми — с золотистым и блея­нием козы; фа — с желтовато-белым и криком цап­ли; соль — с черным и пением соловья;ля — с жел­тым и ржанием лошади; си — с комбинацией всех цветов и ревом слона.

В западной музыке употребляются лишь три гам­мы — мажор, гармонический и мелодический минор. Индийская же музыка различает семьдесят два тха-та, или гаммы. У музыканта имеется творческий простор для бесконечной импровизации вокруг неиз­менной традиционной мелодии — раги, он сосредо­точивается на чувстве или определенном настрое структурной темы и затем расцвечивает ее в пределах собственной оригинальности. Индийский музыкант не читает застывшие ноты, при каждом исполнении он заново одевает обнаженный каркас раги, зачастую придерживаясь единственной мелодической последо­вательности, подчеркивая повторением все ее тонкие микротоновые и ритмические варианты.

Из западных композиторов, в частности, И.С.Бах понимал все обаяние и силу повторяемого звука, слегка изменяемого с помощью сотни разнообразных комбинаций.

Древняя санскритская литература описывает сто двадцать тала — измерений времени. Говорят, что основатель индусской музыкальной традиции Бхара-та различал тридцать два тала в песне жаворонка. Источник тала, или ритма, основывается на челове­ческих движениях — в два раза медленнее ходьбы и в три раза спокойнее дыхания во сне, когда вдох в два раза дольше выдоха.

Индия всегда признавала человеческий голос са­мым совершенным инструментом, образующим звук. Поэтому индийская музыка широко пользуется диа­пазоном голоса в три октавы. По этой же причине ос­новное место в мелодии (последовательная связь нот) отводится ритму, а не гармонии (одновременная связь нот).

Индийская музыка всегда была субъективным, ду­ховным и персонифицированным искусством, стре­мящимся не к симфоническому внешнему блеску, а к личной гармонии с Верховной Душой. Санскритское слово бхагаватхар — музыкант, более правильно пе­реводится как: "тот, кто поет хвалу Богу".

Санкиртан, льющийся в день праздника из гости­ной Шри Юктешвара на втором этаже, вдохновлял поваров, занятых котлами, из которых валил пар. Мы с братьями-соучениками весело пели припев, отби­вая такт руками.

Санкиртаны, или музыкальные собрания, являют­ся одними из эффективных форм йоги или духовной дисциплины, так как неизбежно влекут за собой глу­бокое сосредоточение, интенсивное погружение в мысль-семя и звук-семя. Поскольку сам человек яв­ляется выражением творческого Слова, звук оказыва­ет на него сильнейшее и непосредственное воздейст­вие, освещая путь воспоминанию о его божественном происхождении. Волнующая глубина восторга, до­ставляемого музыкой, вызвана вибрациями пробуждения одного из оккультных спинальных центров человека[126]. В эти благословенные моменты слабые вос­поминания о духовном происхождении могут прийти к нему.

На закате сотням наших посетителей подали кичури[127], овощное кари и рисовый-пудинг. Во дворе рас­стелили большую хлопчатобумажную ткань, и вскоре все собрание сидело на корточках под звездным не­бом, тихо внимая мудрости, истекающей из уст Шри Юктешвара. В публичных речах он постоянно под­черкивал ценность крия-йоги и жизни с чувством соб­ственного достоинства, спокойствия, определеннос­ти, простои пищи и постоянного регулярного упраж­нения.

Затем группа очень юных учеников запела священ­ные гимны, собрание завершилось санкиртаном. С десяти вечера и до полуночи обитатели ашрама мыли горшки и кастрюли, расчищали двор. Гуру подозвал меня.

— Я доволен твоей усердной работой сегодня и за неделю предшествующих приготовлений и хочу, что­бы ты этой ночью был со мной, можешь спать в моей постели.

Я никогда не думал, что мне выпадет такая приви­легия. Некоторое время мы пребывали в состоянии интенсивного божественного покоя. Не прошло и де­сяти минут после того, как мы легли спать, как учи­тель поднялся и стал одеваться.

— Что случилось? — невиданная радость — спать рядом с гуру — стала казаться не вполне реальной.

— Я думаю, что несколько учеников, перепутав­ших расписание поездов, скоро будут здесь. Пригото­вим им на всякий случай еду.

— Гуруджи, никто не станет являться в час ночи!

— Оставайся в постели, ты трудился очень при­лежно. А я пойду на кухню.

При столь решительном тоне учителя я вскочил и последовал за ним в маленькую, используемую в обычные дни, кухню, прилегающую к внутреннему балкону второго этажа. Скоро сварились рис и дал.

Гуру улыбнулся и с нежностью в голосе сказал:

— Этой ночью ты победил усталость и страх тяже­лой работы, они никогда больше не будут тебя беспо­коить в будущем.

Едва он произнес слова этого благословения всей жизни, как во дворе послышались шаги. Я сбежал вниз и впустил группу учеников.

— Дорогой брат, нам так не хотелось беспокоить учителя в это время! — обратился ко мне один из них.— Мы ошиблись в расписании поездов, но по­чувствовали, что не можем вернуться домой, не по­видав его.

— Он ждал вас, а теперь готовит для вас еду!

Раздался радушный возглас Шри Юктешвара, и я повел изумленных посетителей на кухню. Учитель повернулся ко мне, в глазах его играли радостные огоньки.

.— Теперь, когда закончился обмен впечатления­ми, ты, несомненно, убедился, что наши гости дейст­вительно пропустили свой поезд!

Спустя полчаса я проследовал за ним в спальню, вполне прочувствовав, что буду спать рядом с бого­подобным гуру.

— Мукунда, почему ты не купишь какой-либо аст­рологический браслет?

— Я, учитель? Но я не верю в астрологию.

«Это ни в коем случае не может являться делом веры. Единственно приемлемое научное отношение к любому предмету заключается в том, правилен он или нет. Закон гравитации до Ньютона действовал столь же эффективно, как действует и после него. Космос был бы полным хаосом, если бы его законы не действовали без санкции человеческой веры. Шарлатаны довели науку о звездах до ее нынешней дурной славы. Астрология и в математическом[128], и в философском отношении слишком обширна, чтобы правильно понимать ее, разве что исключая людей глубокого знания. Если невежды неверно толкуют небеса и видят там вместо письмен одни каракули, то этого и следовало ожидать в нашем несовершенном мире. Не следует отождествлять мудрость с мудре­цом.

Все части творения связаны и влияют друг на друга. Уравновешенный ритм вселенной коренится во взаимообмене,— продолжал гуру.— Люди, в их че­ловеческом аспекте, вынуждены сражаться с двумя видами сил: во-первых, с беспорядком внутри своего существа, вызванном смесью элементов земли, воды, огня, воздуха и эфира; во-вторых, с внешними разру­шительными силами природы. Столько же времени, сколько борется человек со своей бренностью, он ис­пытывает воздействие бесчисленных изменений неба и земли.

Астрология — это изучение реакции человека на влияние планет. Звезды не отличаются сознательной благосклонностью или враждебностью, они просто излучают положительную и отрицательную энергию. Само по себе это и не помогает, и не вредит челове­честву, но является неким законным каналом для проведения внешних причинно-следственных воз­действий, которые каждый человек в прошлом при­вел в движение.

Ребенок рождается в тот день и час, когда поток небесной энергии находится в математической гар­монии с его индивидуальной кармой. Гороскоп дан­ного ребенка — это портрет, раскрывающий неиз­менное прошлое и вероятное будущее. Но карта рож­дения может быть верно истолкована лишь людьми интуитивной мудрости — таких не много. Весть, от­четливо запечатленная на небесах в момент рожде­ния, не имеет в виду акцентирования судьбы — ре­зультата прошлого добра и зла, а предназначена для пробуждения человеческой воли, избавления от все­ленского рабства. То, что им делалось ранее, он в со­стоянии не делать, никто другой, кроме него, не был побудителем причин любых следствий, преобладав­ших ранее в его жизни. Человек может превозмочь любые ограничения, прежде всего в связи с тем, что он создал их собственными действиями и располага­ет духовными ресурсами, неподвластными влиянию планет.

Суеверный страх перед астрологией делает челове­ка роботом, рабски зависимым от чьего-либо про­граммирующего руководства. Мудрец аннулирует влияние планет, то есть прошлое, перемещая свою зависимость с творения на Творца. Чем больше он сознает единство с Духом, тем меньше над ним мо­жет властвовать материя. Душа вечно свободна и, по­скольку не рождена,— бессмертна. Звезды не могут управлять ею.

Человек — есмь душа и имеет тело. Когда он пра­вильно определяет свое тождество, то оставляет поза­ди все принудительные шаблоны. До тех пор пока он продолжает оставаться в замешательстве в обычном состоянии духовного беспамятства, ему будут знако­мы тонкие путы закона окружающей среды.

Бог есть Гармония. Набожный человек, привед­ший себя в гармонию, никогда не совершит непра­вильного действия. Они будут верно и естественно приведены в согласие с законами астрологии. После глубокой молитвы и медитации он находится в состо­янии соприкосновения со своим Божественным со­знанием, и нет большей силы, чем эта внутренняя за­щита»..

— Тогда зачем же, дорогой гуру, вы хотите, чтобы я носил астрологический браслет? — после длитель­ного молчания обратился я с вопросом, пытаясь ус­воить величественное толкование Шри Юктешвара, содержавшее новые для меня мысли.

«Только тогда, когда путешественник достиг цели, он может отказаться от карты. Во время путешествия необходимо отдавать предпочтение всякому удобно­му сокращению пути, древние риши открыли много способов сокращения периода человеческого изгна­ния в заблуждение. В законе кармы есть некоторые чисто механистические черты, которые можно искус­но регулировать перстами мудреца.

Все человеческие напасти возникают от наруше­ния вселенского закона. В Писаниях сказано, что че­ловек должен удовлетворить требования законов природы, не дискредитируя в то же время божествен­ного могущества. Он должен сказать: "Господи, я верую в Тебя и знаю, что Ты можешь мне помочь, но я хочу поступать как можно лучше, чтобы не совер­шать дурных поступков". Эти напасти множеством способов можно свести до минимума или уничто­жить — молитвой, силой воли, йоговской медитацией, общением со святыми, употреблением астроло­гических браслетов.

Точно так же, как можно снабдить дом медным стержнем для предотвращения удара молнии, так и разными защитными мерами можно принести пользу телесному храму. Тонкие электрические и магнитные излучения постоянно циркулируют во вселенной. Когда тело человека получает помощь, он этого не знает; когда оно разрушается, он все так же остается в неведении. Мудрецы обнаружили, что чистые ме­таллы испускают астральный свет, оказывающий мощное противодействие негативным влияниям пла­нет. Обнаружено, что также помогает сочетание оп­ределенных растений.

Профилактическое использование астрологии ред­ко изучалось всерьез за пределами Индии. Малоиз­вестен тот факт, что лекарства из соответствующих драгоценных камней, металлов или растений беспо­лезны, если не обеспечивается требуемый вес и если эти лечебные агенты не носят в соприкосновении с кожей. Необходимый эффект не может быть достиг­нут и в том случае, если величина камня меньше двух карат».

— Учитель, я, конечно, последую вашему совету и достану браслет. Но мысль, что этим можно перехит­рить звезды, мне очень интересна.

— Для общих целей я советую изготовить браслет из золота, серебра и меди. Но для специального эф­фекта достань браслет из серебра и свинца.— Шри Юктешвар дал тщательные указания.

— Гуруджи, что вы имеете в виду под "специаль­ным эффектом"?

— Звезды склоняются к тому, чтобы обратить к тебе, Мукунда, "недружелюбный" интерес. Но не бойся, нужно защититься. Примерно через месяц пе­чень доставит тебе много хлопот. Болезнь запланиро­вана на шесть месяцев, но ношение браслета сокра­тит этот срок до двадцати четырех дней.

На-другой день я разыскал ювелира и вскоре носил браслет. Здоровье мое было превосходным, предска­зание учителя вылетело из головы. Он покинул Се-рампур, чтобы посетить Бенарес. Спустя тридцать дней после нашей беседы я вдруг почувствовал боль в области печени. Последующие недели были полны мучительных страданий. Не желая беспокоить гуру, я думал, что перенесу испытания сам.

Но двадцать три дня мучений поколебали это ре­шение, и я поехал в Бенарес. Шри Юктешвар встре­тил меня с необычайной теплотой, но возможности поговорить наедине о случившемся не было. В тот день учителя посетило множество набожных людей ради даршана[129].Я сидел в уголке, больной и забытый. Гости разошлись не раньше ужина. Гуру позвал меня на восьмиугольный балкон дома.

— Ты, должно быть, приехал из-за болезни пече­ни,— Шри Юктешвар смотрел в сторону, он ходил взад и вперед, время от времени загораживая луну.— Погоди-ка, ты болен двадцать четыре дня, не так Ли?

— Да, господин.

— Пожалуйста, сделай упражнение для живота, которому я тебя учил.

— Если бы вы знали, как я страдал, учитель, то не просили бы заниматься упражнением.— Тем не ме­нее я сделал жалкую попытку повиноваться.

— Ты говоришь, больно, а я говорю — нет. Разве могут быть такие противоречия? — гуру вопроситель­но посмотрел на меня.

Я был ошеломлен, а затем охвачен счастливым чувством облегчения, больше не ощущая непрерыв­ных мучений, неделями почти не дававших мне спать. Со словами учителя сильнейшая боль исчезла, как будто ее никогда и не было.

В знак благодарности я хотел было склониться к его стопам, но он быстро предупредил меня.

— Не будь ребенком. Встань и насладись красотой луны над Гангом.— Но, когда я молча стоял рядом с ним, глаза его светились счастьем. По замечанию учителя я осознал его желание,— он хотел чтобы я почувствовал, что целителем был не он, а Бог.

Я и по сей день ношу толстый браслет из серебра и свинца в память о том давно прошедшем, но незабы­ваемом дне, когда вновь убедился, что живу рядом с личностью поистине сверхчеловеческой. Позднее, в других случаях, когда я приводил друзей лечиться к Шри Юктешвару, он неизменно рекомендовал драго­ценные камни или браслет, превознося их примене­ние как акт астрологической мудрости.

Предубеждение против астрологии у меня было с детства. Отчасти оно объяснялось тем, что я видел, как многие люди рабски привязывались к ней, а от­части — предсказанием семейного астролога: "Ты будешь трижды женат, овдовев дважды". Поэтому, мрачно раздумывая над этим, я чувствовал себя коз­лом, ожидающим у храма принесения в жертву трой­ной женитьбы.

— Можешь покориться судьбе,— как-то сказал Ананта.— В гороскопе верно сказано, что ты будешь убегать в Гималаи в ранние годы жизни, но тебя вер­нут силой. Предсказание о женитьбах тоже должно быть верным.

Однажды ночью ко мне пришло интуитивное по­нимание, что все пророчество было ложным. Я пре­дал огню свиток гороскопа, собрав пепел в бумажный пакет, на котором написал: "Семена прошлой кармы не могут прорасти, если они поджарены на огне бо­жественной мудрости", и положил пакет в одно бро­сающееся в глаза место. Ананта тут же прочел вызы­вающее замечание.

— Тебе не удастся уничтожить истину так же лег­ко, как легко ты спалил этот бумажный ману­скрипт,— насмешливо заявил брат.

Действительно, трижды до достижения зрелого возраста семья пыталась устроить мне помолвку. Каждый раз я отказывался от этих замыслов[130], зная, что моя любовь к Богу была более непреодолимой, нежели любая астрологическая склонность из про­шлого.

"Чем глубже самопознание человека, тем значи­тельнее его влияние на всю вселенную своими тонки­ми духовными вибрациями и тем меньшее действие имеет на него поток феноменального" — эти вооду­шевляющие слова учителя часто приходили мне в го­лову.

Время от времени я просил астрологов сделать вы­борку наихудших для меня периодов в соответствии с указаниями планет и, тем не менее, осуществлял лю­бую поставленную себе задачу. Правда, успех в такое время сопровождался значительными проблемами.

Но всегда оправдывалось убеждение, что вера в Бо­жественное покровительство и правильное отноше­ние с Богом данной человеческой воли суть силы, го­раздо более могущественные, чем влияния, истекаю­щие с небес.

Я пришел к пониманию, что звездная запись при рождении человека не означает того, что он является марионеткой в руках своего прошлого. Весть ее ско­рее всего является поводом для гордости: сами небе­са стремятся пробудить решимость человека быть свободным от всех ограничений. Бог сотворил каж­дого человека как душу, наделенную индивидуаль­ностью и, следовательно, важную для структуры все­ленной во временной роли опорного столба или паразита. Его свобода окончательна и незамедлитель­на, если он так решит,  и зависит не от внешних, а от внутренних побед.

Шри Юктешвар открыл математическое обоснова­ние 24 000-летнего симметричного цикла нашего ны­нешнего вселенского периода[131]. Этот цикл делится на восходящую и нисходящую арки по 12 000 лет в каж­дой. Каждая арка в свою очередь имеет четыре юги, или периода: кали, двапара, трета и сатья; подобно идее греков о железном, бронаовом, серебряном и зо­лотом веках.

Путем различных расчетов гуру определил, что последняя кали юга, или железный век восходящей арки, началась около 500 г. от Р.Х. Железный век продолжительностью в 1 200 лет — это период мате­риализма, закончившийся около 1700 г. от Р.Х. Этот год возвестил начало двапара юги — 2 400-летнего периода развития электрической и атомной энергии, века телеграфа, радио, самолетов и других аннигиля­торов пространства.

3 600-летний период трета юги начнется в 4100 г. от Р.Х., он будет отличаться общим познанием теле­патических связей и других аннигиляторов времени. За 4 800 лет сатья юги, последнего периода восходя­щей арки, интеллект человека разовьется до высшей степени — он будет трудиться в гармонии с Божест­венным планом.

Затем для мира начнется нисходящая арка в 12 000 лет, открывающаяся 4 800-летним золотым веком: че­ловек мало-помалу впадет в неведение. Эти циклы суть вечные круги майи — контрастов и относитель-ностей феноменальной вселенной[132]. Люди, один за другим, избавляются от тюрьмы дуализма творения, пробуждаясь к сознанию своего неразрывного боже­ственного единства с Творцом.

Учитель расширил мое понимание не только аст­рологии, но и Священных Писаний. Помещая святые тексты на чистую доску своего разума, он рассекал их скальпелем интуитивного суждения и отделял вся­ческие ошибки и интерполяции ученых от истин, из­начально выраженных пророками.

"Сосредоточьте взгляд на кончике своего носа" — эта ошибочная трактовка строфы Бхагавадгиты[133], ши­роко распространенная у восточных пандитов и за­падных переводчиков, возбуждала критический юмор учителя.

— Путь йога и без того достаточно своеобразен,— замечал он.— Зачем же ему советовать, чтобы он еще и окосел? Подлинное значение слова назикаграм — это "начало носа", а не "кончик носа". Нос начинается в точке между бровями местонахождении духов­ного глаза[134].

Один из афоризмов Санкхьи[135], называемый Ишвара Асидхи, гласит: "Невозможно распознать Господа Творения", или "Бог недоказуем"[136]. Основываясь главным образом на одной этой строке, большинство ученых называют всю эту философию атеистической.

— В этой мысли нет атеизма,— объяснил Шри Юктешвар.— Она значит только, что для непросвет­ленного человека, зависящего во всех окончательных выводах от чувств, доказательство Бога непременно останется неведомым и потому несуществующим[137]. Истинные последователи Санкхьи с неколебимым прозрением, порожденным медитацией, понимают, что Господь существует и познаваем.

Учитель с превосходной ясностью давал толкова­ния христианской Библии. Именно от гуру, не имею­щего официального отношения к христианству, я на­учился воспринимать бессмертную суть Библии и по­нимать истину в утверждении Христа, несомненно, самом непреклонном и волнующем из кем-либо когда-либо выраженных: "Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут"[138].

Великие учителя Индии формируют свою жизнь в соответствии с божественными идеалами, вдохнов­лявшими также Иисуса. Они суть Его родственники, Им самим провозглашенные: "Ибо, кто будет испол­нять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь"[139]. "...Если пребудете в слове Моем,— указывал Иисус,— то вы истинно Мои ученики. И познаете истину, и истина сделает вас сво­бодными"[140]. Все освобожденные — господа самих се­бя, Христоподобные йоги Индии являются частицей бессмертного братства — тех, кто достиг освобожда­ющего знания Единого Отца.

— Мне непонятна история об Адаме и Еве! — од­нажды с пылом заметил я, когда еще только начал биться над аллегориями Священных Писаний.— По­чему Бог наказал не только виновную пару, но и не­винных нерожденных потомков?

Учителя позабавила больше моя горячность, неже­ли неведение.

Книга Бытия глубоко символична, и ее нельзя понять буквально,— сказал он.— Ее "древо жизни" находится внутри "сада" человеческого тела. Спин­ной мозг подобен перевернутому дереву, где корни — волосы человека, а ветви — нервы, уносящие и при­носящие импульсы. На древе нервной системы много доставляющих удовольствие плодов, или чувств: зре­ние, слух, обоняние, вкус и осязание. Ими человек по праву может наслаждаться. Но ему было запреще­но заниматься сексом — "яблоко" в центре тела (в "середине" телесного сада)[141].

"Змей" олицетворяет свернутую спинальную энер­гию, стимулирующую половые органы. "Адам" — это разум, а "Ева" — чувство. Когда эмоцию, или созна­ние Евы, в любом человеческом существе одолевает половой импульс, его рассудок, или Адам, также по­беждается[142].

Бог создал человеческий род, материализовав тела мужчин и женщин силой собственной воли. Он наде­лил новый род способностью творить детей подоб­ным же "чистым", или божественным, способом[143].

Поскольку Его проявление в индивидуальной душе было ограничено животными, связанными инстинк­том и лишенными возможностей полного разума, Бог создал первые человеческие тела, символически на­зываемые Адамом и Евой. В них для благоприятной восходящей эволюции и перенес Он души, или боже­ственную сущность, двух животных[144]. В Адаме, или мужчине, преобладал разум, а в Еве — женщине — чувство. Так был выражен дуализм, или полярность, лежащая в основе феноменальных миров. Разум и чувство во всяком человеческом существе пребывают в небесах радостного союза до тех пор, пока ум его не обманывается змеиной энергией животных наклон­ностей.

Следовательно, тело человеческое не только ре­зультат эволюции животных, но и создано Богом актом специального творения. Животные формы слишком грубы для выражения полной божествен­ности: Человеческое существо, единственное в своем роде, было наделено огромными способностями ума — "тысячелепестковым лотосом" мозга, а также остро пробужденными оккультными центрами в по­звоночнике.

Бог, или Божественное сознание, в первой сотво­ренной паре посоветовало им наслаждаться всеми прочими видами человеческой чувственности, но не направлять внимания на половое чувство[145]. Оно было запрещено, с целью того чтобы использование поло­вых органов не вовлекло человечество в низшие жи­вотные формы размножения. На предостережение Бога не оживлять присутствующие в подсознании животные воспоминания человеком внимания обра­щено не было. Это и привело к возобновлению спо­соба животного воспроизведения потомства, Адам и Ева отпали от состояния небесного блаженства, есте­ственного для первоначального совершенного чело­века. Как и предупреждал Бог, их сознание бессмер­тия было утрачено. Они поставили себя под воздей­ствие физического закона, в соответствии с которым телесное рождение должно сопровождаться телесной смертью.

Знание "добра и зла", обещанное Еве "змеем", от­носится к дуалистическим принуждениям майи. Впа­дая в заблуждение вследствие неправильного упот­ребления чувства и разума, или Евы и Адама, человек отказывается от божественного права[146]. Личная ответ­ственность каждого заключается в уходе от возрожде­ния "родительской", или дуалистичной, природы к гармонии единства, или Эдема.

После этой беседы с гуру я по-новому взглянул на страницы Книги Бытия.

Дорогой учитель, я впервые осознал должное сыновнее обязательство перед Адамом и Евой[147],— сказал я.

Глава 17 Шаши и три сапфира

— Поскольку ты и мой сын столь высокого мне­ния о свами Шри Юктешваре, то я, пожалуй, взгляну на него,— судя по тону, доктор Нараян Чундер Рой просто уступал капризу полоумных. В лучших тради­циях прозелита я решил скрыть негодование.

Мой собеседник, ветеринарный врач из Калькут­ты, был закоренелым атеистом. Его юный сын Сан-тош умолял меня проявить интерес к его отцу. Одна­ко до сих пор моя неоценимая помощь не была осо­бенно заметной.

На следующее утро доктор Рой сопровождал меня в Серампурский ашрам. После того как учитель пода­рил ему краткое интервью, отмеченное по большей части стоическим молчанием с обеих сторон, посети­тель бесцеремонно удалился.

— Зачем приводить в ашрам мертвеца? — вопро­сительно взглянув, сказал Шри Юктешвар, едва за скептиком закрылась дверь.

— Господин! Этот доктор — весьма живой чело­век!

— Да, но скоро он станет мертвым. Я был поражен.

— Учитель, это будет страшным ударом для его сына. Сантош все еще надеется со временем изме­нить материалистические взгляды своего отца. Я умоляю вас, учитель, помочь этому человеку.

— Хорошо, только ради тебя.— Лицо гуру было бесстрастно.— У гордого лошадиного врача далеко зашел диабет, хотя он об этом и не знает. Через пят­надцать дней он сляжет в постель. Врачи сочтут его безнадежным, для него естественное время покинуть эту землю — через шесть недель с сегодняшнего дня. Однако вследствие твоего ходатайства он к тому вре­мени поправится. Но при одном условии: ты должен добиться, чтобы он носил астрологический брас­лет.— Учитель засмеялся.— Он, несомненно, станет протестовать столь же бурно, как одна из его лоша­дей перед операцией!

После некоторого молчания, во время которого я думал, как бы нам с Сантошем лучше схитрить, чтобы провести непокорного доктора, Шри Юктешвар продолжал:

— Когда этот человек выздоровеет, посоветуй ему не есть мяса. Однако он не послушается и через шесть месяцев, как раз тогда, когда будет чувствовать себя лучше всего, внезапно умрет. Но и это продле­ние жизни на шесть месяцев даруется ему только из-за твоей просьбы.

На следующий день я предложил Сантошу зака­зать у ювелира браслет. Он был готов через неделю, но доктор Рой наотрез отказался надеть его.

— Я превосходно себя чувствую. Эти астрологи­ческие суеверия никогда не произведут на меня ни­какого воздействия.— Доктор воинственно взглянул на меня.

Я позабавился, припомнив, как справедливо учи­тель сравнил его с упрямой лошадью. Прошло еще семь дней, внезапно занемогший доктор смиренно согласился носить браслет. Две недели спустя леча­щий врач сказал мне, что состояние его пациента безнадежно. Он описал мне впечатляющие подроб­ности разрушительного действия диабета.

Я покачал головой и сказал, что, по мнению моего гуру, через месяц доктор Рой выздоровеет. Врач не­доверчиво на меня посмотрел. Но через две недели он разыскал меня и с виноватым видом сообщил:

— Доктор Рой совершенно выздоровел! Это самый удивительный случай в моей практике. Я никогда раньше не видел, чтобы умирающий столь необъяс­нимым образом поправился. Должно быть, твой гуру и в самом деле пророк и целитель!

После беседы с доктором Роем, в которой я повто­рил совет Шри Юктешвара относительно вегетариан­ской диеты, я не видел его месяцев шесть. Однажды вечером, когда я сидел на веранде дома моей семьи, он проходил мимо и остановился поговорить со мной.

— Скажи своему учителю, что благодаря частому употреблению мяса я полностью восстановил силы. Его ненаучные идеи о диете на меня не повлияли.— Действительно, доктор Рой выглядел как воплоще­ние здоровья.

Но на следующий день прибежал Сантош из свое­го дома в соседнем квартале со словами: "Сегодня утром отец внезапно умер!"

У меня с учителем это был один из самых удиви­тельных случаев. Он исцелил непослушного ветеринара, несмотря на его неверие, и продлил естествен­ный период пребывания этого человека на земле на шесть месяцев только вследствие моей горячей про­сьбы. Когда Шри Юктешвара настойчиво молил ка­кой-нибудь поклоняющийся, доброта его была без­гранична.

Самой радостной привилегией для меня было то, что я мог приводить друзей из колледжа на встречу с гуру. Многие из них, по крайней мере в ашраме, сбрасывали модную академическую маску религиоз­ного скептицизма.

Один из моих друзей, Шаши, проводил в Серампу-ре много счастливых выходных. Учитель очень полю­бил мальчика и сокрушался, что его личная жизнь была беспорядочной и бурной.

— Шаши, если ты не исправишься, то через год опасно заболеешь.— Шри Юктешвар смотрел на моего друга и сердито, и нежно.— Мукунда свиде­тель: потом не говори, что я тебя не предупреждал.

— Учитель,— рассмеялся Шаши,— я предостав­ляю вам заинтересовать милосердие космоса в моем тяжелом случае! Дух жаждет, но воля слаба. Вы мой единственный спаситель на земле, я не верю ни во что другое.

— По крайней мере, тебе следует носить голубой сапфир в два карата — это поможет.

— Мне это не по карману. Как бы то ни было, до­рогой гуруджи, если придет болезнь, я совершенно уверен, что вы меня защитите.

— Через год принесешь три сапфира,— загадочно ответил Шри Юктешвар.— Но тогда они будут беспо­лезны.

Такие разговоры постоянно имели место.

— Я не могу перемениться,— сказал Шаши с ко­мичным отчаянием,— а вера в вас, учитель, для меня ценнее любого камня!

Прошел год. Однажды я навещал гуру в калькутт­ском доме его ученика Нарена Бабу. Часов в десять утра, когда мы со Шри Юктешваром тихо сидели в гостиной на втором этаже, я услышал, как открылась парадная дверь. Учитель выпрямился.

— Это Шаши,— серьезно сказал он.— Год истек, оба его легких погибли. Он игнорировал мой совет, скажи, передай, что я не хочу его видеть.

Ошеломленный суровостью Шри Юктешвара, я сбежал вниз по лестнице, по которой поднимался Шаши.

— О Мукунда! Я надеюсь, что учитель здесь. Я предчувствовал, что он может быть здесь.

— Да, но он не желает, чтобы его беспокоили.

Шаши залился слезами и прошмыгнул мимо меня. Бросившись к ногам Шри Юктешвара, он положил три великолепных сапфира.

— Всеведущий гуру, доктора говорят, что у меня скоротечная чахотка. Они не сулят мне более трех месяцев жизни! Я смиренно молю вас о помощи, я знаю, вы можете исцелить меня!

— Не поздновато ли теперь беспокоиться о жизни? Уходи со своими драгоценностями, время их полезного действия прошло.— Подобно сфинксу, учитель погрузился в безжалостное молчание, сопро­вождаемое всхлипыванием мальчика, ищущего его милости.

У меня появилась интуитивная уверенность, что Шри Юктешвар просто испытывал глубину веры Шаши в божественную целительную силу, и не уди­вился, когда через час учитель нежно посмотрел на моего распростертого друга.

— Встань, Шаши, какую ты создаешь суматоху в домах других людей! Верни свои сапфиры ювелиру, теперь это ненужные расходы. Но достань астрологи­ческий браслет и носи его. Ничего не бойся, через несколько недель ты будешь здоров.

Улыбка озарила распухшее от слез лицо Шаши, подобно солнцу, внезапно выглянувшему над про­мокшей землей.

— Возлюбленный гуру, следует ли мне принимать лекарства, предписанные докторами?

Взгляд Шри Юктешвара выражал долготерпение.

— Как хочешь — пей их или выброси, это не имеет значения. Скорее солнце и луна изменят свое положение, чем ты умрешь от туберкулеза. А теперь ступай, пока я не передумал! — резко добавил он.

Взволнованно склонившись, друг поспешно уда­лился. В ближайшие недели я несколько раз навещал его и был поражен — состояние ухудшалось.

— Шаши не переживет и ночь.— Эти слова его врача и вид худого, как скелет, друга заставили меня сломя голову ринуться в Серампур. Гуру холодно вы­слушал мое слезное сообщение.

— Зачем беспокоить меня? Ты же слышал, как я заверял Шаши в его выздоровлении?

Я склонился перед учителем в благоговейном тре­пете и попятился к двери. Шри Юктешвар, ничего не

сказав на прощание, впал в молчание с полуоткрыты­ми немигающими глазами, зрение его устремилось в иной мир.

Тут же вернувшись к Шаши в Калькутту, я с изум­лением нашел его сидящим и пьющим молоко.

— Мукунда! Что это за чудо? Четыре часа назад я почувствовал в комнате присутствие учителя; страш­ные симптомы болезни немедленно исчезли. Его ми­лостью я чувствую себя совсем здоровым.

Через несколько недель Шаши был крепче и здо­ровее, чем когда бы то ни было раньше[148]. Но его свое­образная реакция на исцеление имела оттенок небла­годарности: он редко посещал Шри Юктешвара! Од­нажды мой друг сказал, что столь глубоко раскаива­ется в прежнем образе жизни, что ему стыдно встре­чаться с учителем.

Я мог заключить, что болезнь оказала на Шаши исцеляющее действие, укрепив его волю и улучшив манеры.

Два первых года обучения в Шотландском церков­ном колледже близились к завершению. Посещае­мость была неровной, учился я мало, и то лишь для того, чтобы поддерживать мирные отношения с се­мьей. Два частных репетитора регулярно приходили ко мне домой, но также регулярно я отсутствовал. Пожалуй, это единственная регулярность, которую я могу отметить в моей ученой карьере.

Два успешно завершенных года в индийских кол­леджах приносят диплом среднего образования; тогда студент может рассчитывать на следующие два года обучения и степень бакалавра.

Заключительные экзамены первых двух лет обуче­ния зловеще вырисовывались впереди. Я помчался в Пури, куда гуру приехал на несколько недель. Питая смутную надежду, что он одобрит неявку на экзаме­ны, я сказал о смущающей меня неподготовленнос­ти, но учитель подбадривающе улыбнулся:

— Ты чистосердечно выполнял свои духовные обязанности и никак не мог не запустить учебу в кол­ледже. В ближайшую неделю прилежно возьмись за книги и ты не провалишься на экзаменах.

Я вернулся в Калькутту, твердо подавляя все со­мнения, которые время от времени насмешливо воз­никали в уме, лишая меня присутствия духа. Обозре­вая гору книг на столе, я чувствовал себя как путеше­ственник, затерявшийся в пустыне.

Продолжительные медитации принесли мне идею, позволявшую сэкономить труд. Открывая наобум каждую книгу, я учил лишь те страницы, которые были таким образом раскрыты. Следуя этому методу часов по восемнадцать в день в течение недели, я счел, что имею право консультировать все последую­щие поколения в искусстве натаскивания.

Последующие дни в экзаменационных залах яви­лись оправданием моей, казалось бы, бессистемной методики. Я прошел все испытания, хотя и на воло­сок от гибели. Поздравления друзей и родных забав­но переплетались с возгласами, выдающими их изум­ление.

По возвращении из Пури Шри Юктешвар приго­товил мне приятный сюрприз:

— Кончились твои калькуттские занятия,— сказал он.— Я намерен позаботиться о том, чтобы ты в тече­ние двух последующих лет продолжал занятия в уни­верситете прямо здесь, в Серампуре.

— Господин, в этом городе нет курса бакалавра.— Я был в недоумении.— Серампурский колледж — единственное высшее учебное заведение, имеющее лишь двухгодичные курсы средней ступени.

Учитель озорно улыбнулся:

— Я слишком стар, чтобы ходить и собирать де­нежные пожертвования на учреждение для тебя курса бакалавра в колледже. Думаю, мне следует уладить этот вопрос через кого-нибудь другого.

Два месяца спустя профессор Хоуэллс — ректор Серампурского колледжа — публично заявил, что ему удалось собрать достаточно средств, чтобы от­крыть четырехгодичный курс. Серампурский кол­ледж стал вполне официальным филиалом Калькутт­ского университета. Я был одним из первых студен­тов, зачисленных в качестве кандидатов на степень бакалавра.

— Гуруджи, как вы добры ко мне! Я всегда мечтал покинуть Калькутту и каждый день быть рядом с вами в Серампуре. Профессору Хоуэллсу неведомо, насколько он обязан вашей бессловесной помощи!

Шри Юктешвар взглянул на меня с притворной строгостью:

— Теперь тебе не надо тратить столько часов на поезд, сколько лишнего времени появится для заня­тий. Быть может, ты больше не станешь зубрить в последний момент и станешь ученее.

Но тон его выдавал неуверенность[149].

— Несколько лет назад, как раз в той самой ком­нате, которую ты теперь занимаешь, один магомета­нин-чудодей показал мне четыре чуда.

Шри Юктешвар сделал это удивительное заявле­ние во время первого визита в мою новую квартиру. Сразу же после поступления в Серампурский кол­ледж я снял комнату в соседнем пансионе, называв­шемся Пантхи[150]. Это был большой старинный кир­пичный дом, выходящий на Ганг.

— Какое совпадение, учитель! Неужели эти по-но­вому отделанные стены на самом деле наполнены древними воспоминаниями? — С пробудившимся интересом я осмотрел свою просто меблированную комнату.

— Это долгая история,— улыбнулся гуру воспоми­наниям.— Этого факира[151]звали Афзал Хан. У него от­крылись необычные способности благодаря случай­ной встрече с одним индийским йогом.

«Однажды к мальчику Афзалу в маленьком селе­нии восточной Бенгалии обратился покрытый пылью саньясин:

Сын мой, я хочу пить, принеси мне воды.

— Учитель, я магометанин. Как можете вы, индус, принять питье из моих рук?

— Твоя правдивость мне нравится. Я не соблюдаю безбожных правил остракизма и сектантства. Пойди поскорей принеси мне воды.

Почтительное послушание Афзала было возна­граждено взглядом, светящимся нежностью.

— Ты обладаешь хорошей кармой прежних жиз­ней,— торжественно заметил йог.— Я думаю научить тебя йоговскому методу, который даст власть над одной из незримых сфер. Великими силами, которые станут твоими, следует пользоваться для достойных целей, никогда не применяй их эгоистично! Но, к со­жалению, я чувствую, что ты принес из прошлого не­которые семена пагубных тенденций. Не давай им пустить ростки, орошая свежими дурными поступка­ми. Сложность предыдущей кармы такова, что ты должен воспользоваться этой жизнью, чтобы совмес­тить йоговские достижения с высшими целями гума­низма.

Научив изумленного мальчика сложной технике, учитель исчез.

Афзал с вдохновением занимался этими упражне­ниями двадцать лет. Его чудеса начали привлекать широкое внимание. Казалось, его всегда сопровож­дал бесплотный дух, которого он звал Хазрат. Эта не­зримая сущность была в состоянии выполнять любое желание факира.

Затем, игнорируя предостережение учителя, Афзал стал злоупотреблять своими силами. Какого бы пред­мета он ни коснулся, положив его затем на место, тот бесследно исчезал. Такая приводящая в замешатель­ство способность обычно делала магометанина неже­лательным гостем. Время от времени он навещал крупные ювелирные магазины в Калькутте, выдавая себя за возможного покупателя. Любой драгоценный камень, которого касалась его рука, исчезал вскоре после того, как он покидал магазин.

Часто Афзал бывал в окружении сотен студентов, привлекаемых надеждой научиться его секретам. Время от времени факир приглашал их в путешест­вия. На вокзале он ухищрялся коснуться рулона би­летов, а затем возвращал их служащему, заметив: "Я передумал, сейчас я не буду их покупать". Но когда Афзал со своей свитой садился в поезд, необходимые билеты оказывались в его распоряжении[152].

Эти необычные поступки вызвали взрыв негодова­ния, ювелиры и продавцы билетов Бенгалии были до­ведены до нервного истощения! Полиция, пытаясь арестовать Афзала, обнаружила свою беспомощ­ность: факир мог уничтожить улику преступления, сказав просто: "Хазрат, убери это"».

Прервав рассказ, Шри Юктешвар поднялся с места и прошел на балкон комнаты, выходивший на Ганг. Я последовал за ним, страстно желая услышать еще что-нибудь о сбивающих с толку розыгрышах ма­гометанина.

«Эта комната в Пантхи прежде принадлежала од­ному моему другу. Он познакомился с Афзалом и пригласил его сюда. Друг позвал также человек двад­цать соседей, в том числе и меня, тогда еще молодого и испытывающего живое любопытство к этому поль­зующемуся дурной славой факиру.— Учитель засме­ялся.— Я принял меры предосторожности, не надев ничего ценного. Афзал пытливо посмотрел на меня, потом заметил:

— У тебя сильные руки. Спустись в сад, найди гладкий камень и напиши на нем мелом свое имя, потом забрось этот камень подальше в Ганг.

Я послушался. Едва камень исчез в далеких вол­нах, магометанин вновь обратился ко мне:

— Наполни кувшин водой из Ганга около этого дома.

Когда я вернулся с сосудом полным воды, факир воскликнул:

— Хазрат, положи камень в кувшин!

Камень сразу появился в нем.

Вынув его из сосуда, я нашел свою подпись на­столько же разборчивой, как и тогда, когда написал.

У Бабу[153] — одного из моих друзей в этой комна­те — были массивные золотые старинные часы с це­почкой. Факир бросил на них взгляд, полный злове­щего восторга. Вскоре и часы и цепочка исчезли!

— Афзал, верни, пожалуйста, мою фамильную ценность! — почти плакал Бабу. Некоторое время магометанин хранил молчание, потом сказал:

— У тебя дома, в железном сейфе, лежат пятьсот рупий. Принеси их мне, и я скажу, где найти часы.

Расстроенный Бабу сразу отправился домой. Скоро он принес и вручил Афзалу требуемую сумму.

— Пойди к мостику у твоего дома,— сказал факир Афзал.— Обратись к Хазрату с просьбой, чтобы он дал тебе часы.

Бабу, умчавшись прочь, вернулся с улыбкой облег­чения и безо всяких драгоценностей.

— Когда я приказал Хазрату, как было сказано,— заявил он,— часы упали из воздуха в мою правую руку! Можешь быть уверен, теперь прежде, чем вновь присоединиться к вам, я запер фамильную драгоцен­ность в сейф!

Друзья Бабу, свидетели трагикомедии с выкупом часов, негодующе впились взглядом в Афзала. Тут он умиротворяюще заявил:

— Назовите любой напиток, какой хотите. Хазрат подаст его вам.

Одни попросили молока, другие — фруктовых со­ков. Я не очень удивился, когда Бабу попросил вис­ки. Магометанин отдал приказание, услужливый Хаз­рат послал запечатанные сосуды, которые проплыли по воздуху и упали на пол. Каждый нашел тот напи­ток, которого пожелал.

Перспектива очередного захватывающего собы­тия, несомненно, возбуждала нашего хозяина,— про­должал Шри Юктешвар.— Афзал предложил мгно­венно подать целый ланч! Бабу мрачно предложил:

— Закажем-ка самые дорогие блюда, за свои пять­сот рупий я хочу изысканной еды. Все должно быть подано на золотых блюдах!

Как только каждый назвал то, чего бы он желал, факир обратился к неистощимому Хазрату. Последо­вала большая суматоха, золотые тарелки, наполнен­ные кари, горячими лючи сложного приготовления и множеством фруктов, не соответствующих сезону, приземлялись из ниоткуда у наших ног. Вся еда была очень вкусной. Часок поужинав, мы начали покидать комнату. Страшный шум, как будто тарелки громоз­дились одна на одну, заставил нас обернуться. Смот­рите-ка! Там не осталось и признака сверкающих блюд или остатков пищи!»

— Гуруджи,— прервал я его,— если Афзал был в состоянии легко получить такие вещи, как золотые блюда, зачем ему было домогаться чужой собствен­ности?

Факир был не высоко развит духовно,— пояс­нил Шри Юктешвар.— Владение определенной йо-говской техникой открывало ему доступ в некий аст­ральный план, где любое желание немедленно мате­риализуется. Через посредство одного астрального существа, Хазрата, действием могучей воли магоме­танин мог образовать атомы любого объекта из эфир-

ной энергии. Но такие астрально произведенные объекты структурно неустойчивы и долго не сохраня­ются[154]. Афзал же тянулся к мирскому богатству, кото­рое, хотя труднее зарабатывается, отличается боль­шей надежностью.

— Оно тоже исчезает иногда весьма необъясни­мо,— засмеялся я.

— Афзал не был человеком, осознавшим Бога,— продолжал учитель,— чудеса устойчиво благотворной сути делают подлинные святые, ибо привели себя в созвучие со Всемогущим Творцом. Афзал же был только человеком с необычной способностью про­никновения в определенную тонкую сферу, в кото­рую как правило не вступают простые смертные раньше самой смерти.

— Теперь я понимаю, гуруджи. По-видимому, тот мир обладает каким-то очарованием.— Учитель со­гласился:

— С того дня я никогда более не видел Афзала,— сказал он,— но спустя несколько лет ко мне зашел Бабу, чтобы показать газетное сообщение о публич­ном покаянии магометанина. Из него я и узнал о факте раннего посвящения Афзала индийским гуру. Содержание последней части этого опубликованного документа, как помнил Шри Юктешвар, было следу­ющим:

«Я, Афзал Хан, пишу эти слова как покаяние и предостережение тем, кто стремится к обладанию чу­десными силами. Несколько лет я злоупотреблял способностями, переданными милостью Бога и моего учителя. Меня опьянила самовлюбленность и мысль, что нахожусь вне обычных законов морали. Наконец настал день расплаты.

Недавно на дороге за Калькуттой я повстречал одного старика. Хромая и еле волоча ноги, он нес какой-то блестящий предмет, похожий на золото. Я обратился к нему с алчностью в сердце:

— Я Афзал Хан, великий факир. Что там у тебя?

— Этот золотой шар — единственное материаль­ное благо, он не может представлять интереса для факира. Я молю исцелить мою хромоту.

Коснувшись шара, я пошел прочь, не ответив ни слова. Старец ковылял за мой. Вскоре он поднял крик:

— Мое золото пропало!

Когда же я не обратил на это никакого внимания, он заговорил вдруг мощным голосом, странным об­разом звучавшим в его хилом теле:

— Ты не узнал меня?

Я онемел, потрясенный запоздавшим открытием, что этот неприметный старец калека был не кто иной, как тот великий святой, что когда-то, давным-давно, посвятил меня в йогу. Он выпрямился, тело его стало юным.

— Так! — посмотрел на меня гуру огненным взглядом.— Теперь я собственными глазами вижу, что ты используешь свои силы не для того, чтобы по­могать страдающему человечеству, а ради того, чтобы грабить его, подобно самому обычному вору! Я отби­раю у тебя оккультные дарования, Хазрат отныне свободен от тебя. Ты не будешь больше ужасом для Бенгалии!

С болью в голосе я позвал Хазрата, и впервые он не явился внутреннему зрению. Но какой-то темный покров вдруг слетел с меня — я ясно увидел все бого­хульство в своей жизни.

— О, гуру, благодарю вас за то, что вы пришли рассеять мое долгое заблуждение,— рыдал я у его ног,— обещаю отказаться от мирских стремлений и удаляюсь в горы для уединенных медитаций на Боге и в надежде искупить мое дурное прошлое.

Учитель взглянул на меня с безмолвным сочувст­вием:

— Я чувствую твою искренность,— сказал он на­конец.— За послушание в ранние годы и за тепереш­нее раскаяние я дарую одно благо. Все твои иные силы теперь пропали, но, когда понадобится еда и одежда, ты с успехом можешь обратиться к Хазрату, чтобы он их доставил. Посвяти себя сердцем божест­венному разумению в уединенных местах гор.

Затем гуру исчез, предоставив меня слезам и мыс­лям. Прощай, мир. Я иду искать прощения Косми­ческой Возлюбленной».

— Меня часто одолевают атеистические сомнения. Несмотря на это, мне иногда не дает покоя мучитель­ная загадка: а не могут ли существовать непознанные возможности души? Не упускает ли человек свою подлинную судьбу, если не исследует их? — Эти вы­сказывания Диджена Бабу, соседа по комнате в Пантхи, были вызваны моим приглашением посетить Шри Юктешвара.

— Гуру посвятит тебя в крия-йогу,— ответил я.— Благодаря внутренней уверенности в божественном она утихомирит сумятицу дуализма твоей голове.

Вечером Диджен сопровождал меня в ашрам. В присутствии учителя он ощутил такой духовный по­кой, что вскоре стал постоянным посетителем.

Одних прозаических занятий повседневной жизни для человека недостаточно, от рождения у него есть тяга к мудрости. Слова Шри Юктешвара побуждали Диджена к попыткам, сначала мучительным, а затем ведущим к легкому освобождению, обнаруживающим внутри себя — себя реального, а не унижающее эго временного воплощения.

Поскольку мы с Дидженом занимались на курсе бакалавров в колледже, у нас вошло в обычай вместе ходить в ашрам после занятий. Часто мы видели Шри Юктешвара стоящим на балконе второго этажа и приветствовавшим наше появление улыбкой.

Однажды вечером юный обитатель ашрама Канаи встретил нас с Дидженом у дверей с вестью: "Учителя нет, его срочно вызвали в Калькутту".

На следующий день я получил от Шри Юктешвара открытку, в которой было написано: "Я покину Калькутту в среду утром. Встречай с Дидженом поезд на Серампурском вокзале в девять утра".

В среду утром, около восьми тридцати, в моем со­знании возникла настойчивая телепатическая весть от гуру: "Я запаздываю, девятичасовой поезд встре­чать не надо".

Я сообщил эти более поздние сведения Диджену, который был уже одет и собирался идти на вокзал.

— Ты и твоя интуиция! — с ухмылкой сказал мой друг.— Я предпочитаю верить в писаное слово учите­ля.

Пожав плечами, я уселся в спокойной решимости. Диджен вышел из комнаты, с шумом захлопнув за со­бой дверь.

Так как в комнате было довольно темно, я сел ближе к окну, выходящему на улицу. Пробивающий­ся скупой свет солнца вдруг перешел в интенсивный блеск, в котором исчезло окно с железной решеткой. На этом ослепительно ярком фоне появилась ясно материализовавшаяся фигура Шри Юктешвара!

Потрясенный, я поднялся со стула и пал перед ним на колени. Обычным жестом почтительного при­ветствия у стоп гуру я коснулся его башмаков. Они были мне хорошо знакомы — брезентовые, оранже­вого цвета, с веревочными подошвами; он часто на­девал именно такие башмаки в путешествия. Одежда свами цвета охры слегка задела меня, я ясно ощутил не только ее ткань, но и покрытую песком поверх­ность туфель и пальцы внутри них. Не в силах произ­нести ни слова от изумления, я поднялся и вопроси­тельно уставился на него.

— Я рад, что ты получил мое телепатическое по­слание,— голос учителя был спокоен и почти естест­вен.— А сейчас я закончил дела в Калькутте и буду в Серампуре десятичасовым поездом.— Поскольку я все еще безмолвно глазел на Шри Юктешвара, он продолжал: — Это не призрак, а мое тело из плоти и крови. Я получил божественное разрешение показать тебе этот опыт, редко достижимый в земных услови­ях. Будь на вокзале, вы с Дидженом увидите меня идущего к вам и одетого, как теперь. Впереди будет один попутчик — маленький мальчик с серебряным кувшином.

Гуру положил обе руки мне на голову, прошептав благословение. Когда он завершил его словами: "Та-бе аши[155] , я услышал специфический грохочущий рас­катистый звук[156]. Тело его стало постепенно раство­ряться в пронизывающем свете. Сначала исчезли ступни ног и ноги целиком, затем торс и голова, подобно свертываемому свитку. До самого конца я чув­ствовал, как его пальцы легко прикасались к моим волосам. Сияние исчезло, предо мной не осталось ничего, кроме окна с решеткой да струившегося бледным ручьем солнечного света.

Почти оцепенев от смятения, я спрашивал себя, не было ли это галлюцинацией. Удрученный Диджен скоро вошел в комнату.

— Учителя не было ни с девятичасовым поездом, ни со следующим, в девять тридцать,— сказал он слегка извиняющимся голосом.

— Тогда пошли, я знаю, что он обязательно будет в десять.— Я взял Диджен а за руку и, не внимая его протестам, насильно поволок его за собой. Минут через десять мы вошли на станцию, где поезд уже пыхтел у платформы.

— Весь поезд наполнен светом ауры учителя, он там! — воскликнул я радостно.

— Ты так думаешь? — ухмыльнулся Диджен.

— Подождем здесь,— сказал я и детально описал ему, как к нам приблизится гуру. Как раз тогда, когда я закончил описание, в поле нашего зрения появился Шри Юктешвар в той же одежде, что и незадолго до этого. Он медленно шагал за маленьким мальчиком, несущим серебряный кувшин.

На мгновение от беспрецедентности полученного опыта по мне прокатилась волна холодного страха. Я чувствовал, как мир материализма, мир XX века, ус­кользал от меня. Не вернулся ли я к тем древним дням, когда Иисус явился Петру на море?

Когда Шри Юктешвар, современный Христопо-добный йог, приблизился к месту, где молча застыли мы с Дидженом, улыбнувшись моему другу, он ска­зал:

— Я послал весть и тебе, но ты был не в состоянии уловить ее.

Диджен молчал, подозрительно глядя на меня. Проводив гуру до дома, мы отправились в колледж. Диджен остановился на улице весь охваченный воз­мущением.

— Так! Учитель послал мне весть! А ты ее утаил! Я требую объяснений!

— Разве я могу помочь, когда твое умственное зер­кало вибрирует с такой неугомонностью, что ты не в состоянии заметить послания нашего гуру? — пари­ровал я.

Выражение гнева исчезло с лица Диджена.

— Понимаю, что ты имеешь в виду,— уныло ска­зал он.— Но объясни мне, пожалуйста, как мог ты знать о мальчике с кувшином?

К тому времени когда я закончил рассказ о фено­менальном появлении учителя в пансионе, мы уже приблизились к колледжу.

— То, что я услышал только что о способностях нашего гуру,— сказал Диджен,— вызывает такое ощущение, что любой университет в мире — это всего лишь детский сад[157].

Глава 20 Мы не посещаем Кашмир

— Отец, я хочу пригласить учителя и четырех дру­зей поехать на летние каникулы к подножью Гимала­ев. Можно попросить у тебя шесть билетов на поезд до Кашмира и денег?

Как я и ожидал, отец от души рассмеялся:

— Ты уже в третий раз рассказываешь мне эту сказку. Разве в прошлом и позапрошлом году ты не просил меня о том же? В последний момент твой гуру ехать отказывался.

— Верно, отец. Я не знаю, почему учитель не гово­рит ничего определенного относительно поездки в Кашмир[158]. Но если ему сказать, что билеты уже при­обретены, мне почему-то кажется, что на этот раз он согласится.

Отца это не убедило, однако на следующий день, добродушно посмеиваясь, он дал мне шесть билетов и несколько бумажек по десять рупий.

— Думаю, что твоя теоретическая поездка едва ли нуждается в такой практической поддержке,— заме­тил он,— но, тем не менее, возьми.

Вечером я продемонстрировал свою добычу Шри Юктешвару. Ответ его был уклончив:

— Я хотел бы поехать, посмотрим,— улыбнулся он моему энтузиазму и ничего не сказал, когда я попро­сил присоединиться к нам его маленького ученика Какай, прислуживающего по дому. Приглашение по­лучили также трое моих друзей — Раджендра Натх Митра, Джотин Аудди и еще один мальчик. Наш отъезд был назначен на следующий понедельник.

Субботу и воскресенье я провел в Калькутте, где дома проходили брачные церемонии двоюродного брата. Я со своим багажом приехал в Серампур рано утром в понедельник. Раджендра встретил меня у дверей ашрама.

— Учителя нет дома, он отказался от поездки и гу­ляет.

— Я не хочу в третий раз давать отцу повод для ос­меяния моих химерических планов, связанных с Кашмиром. Идем, остальные обязательно поедут,— от огорчения заупрямился я.

Раджендра согласился. Я покинул ашрам, чтобы подыскать слугу, понимая, что Канаи без гуру не по­едет и нужен был кто-нибудь для присмотра за бага­жом. На память пришел Бехари, служивший прежде в нашем доме, а теперь у одного школьного учителя в Серампуре. Быстро шагая, я встретил гуру у христи­анской церкви, близ здания серампурского суда.

— Куда ты идешь? — На лице Шри Юктешвара не было улыбки.

— Господин, я слышал, что вы и Канаи не едете с нами. Я ищу Бехари. Вы, наверное, помните, что в прошлом году ему так хотелось повидать Кашмир, что он даже предлагал свои услуги бесплатно.

— Помню. Тем не менее я думаю, что он не ре­шится ехать.

— Да он только и ждет такого случая! — вспыхнул я.

Гуру молча пошел дальше, я же вскоре пришел к дому школьного учителя. Во дворе меня встретил Бе­хари, дружелюбность на его лице тотчас пропала, едва я упомянул про Кашмир. Пробормотав извине­ния, он оставил меня и вошел в дом своего хозяина. Прождав полчаса и нервно уверяя себя, что Бехари задерживают приготовления к поездке, я наконец по­стучал в дверь. "Бехари вышел через черный ход с полчаса назад",— с легкой иронией в голосе сообщил какой-то мужчина.

Пытаясь разобраться, было ли мое приглашение слишком назойливым или действительно имело мес­то незримое влияние учителя, с досадой я отправился восвояси. Пройдя мимо христианской церкви, я вновь увидел гуру, идущего навстречу. Не дожидаясь моего сообщения, он сказал:

— Итак, Бехари не захотел ехать! Что ты теперь надумал?

Я вел себя, как упрямый ребенок, твердо решив­ший не слушаться своего деспотичного отца.

— Я иду просить дядю дать мне своего слугу Лала Дхари.

— Ну, если тебе так хочется взглянуть на своего дядю, пожалуйста,— ответил Шри Юктешвар. Все

его тело сотрясалось от смеха.— Я думаю, ты вряд ли будешь доволен этой встречей.

Встревоженный, но одержимый упрямством, я ос­тавил гуру и вошел в здание суда. Дядя по отцу, Сара-да Гхош, государственный прокурор, встретил меня очень тепло.

— Сегодня мы с несколькими друзьями едем в Кашмир,— сказал я ему.— Я уже много лет жду этой поездки в Гималаи.

— Очень рад за тебя, Мукунда. Могу ли я чем-ни­будь помочь твоему путешествию? — Эти добрые слова придали мне смелость.

— Дорогой дядя, можно мне взять с собой вашего слугу Лала Дхари?

Моя простая просьба произвела эффект землетря­сения. Дядя так резко вскочил, что стул его перевер­нулся, бумаги на столе разлетелись в стороны, а его длинный кальян из кокосового ореха с грохотом сва­лился на пол.

— Ты молодой эгоист,— воскликнул он, кипя от возмущения,— что за нелепая мысль! А кто будет по­могать мне, если ты возьмешь на эту увеселительную прогулку моего слугу?

Скрыв удивление, я думал, что внезапная переме­на в моем добродушном дяде была еще одной непо­стижимой загадкой дня, и покинул здание суда не­сколько живее, чем позволяло достоинство.

Во мне росла уверенность, что позиция учителя была продиктована каким-то достойным, хотя и не­понятным мотивом. По возвращении в ашрам, где в ожидании собрались друзья, из-за попытки посту­пить наперекор воле гуру у меня начались угрызения совести.

— Мукунда, не хотел бы ты немного задержаться и побыть со мной? — спросил Шри Юктешвар.— Рад-жендра и другие могут поехать раньше и подождать тебя в Калькутте. У них будет достаточно времени, чтобы попасть на вечерний поезд из Калькутты на Кашмир.

— Господин, мне не хочется ехать без вас,— ска­зал я мрачно.

Мои друзья не обратили на это замечание никако­го внимания. Они вызвали экипаж и отбыли со всем багажом. Канаи и я тихо сидели у ног нашего гуру. Через полчаса полного молчания учитель поднялся и направился к балкону второго этажа. '

— Канаи, подай, пожалуйста, еду для Мукунды. Его поезд скоро отбывает от вокзала.

Встав с шерстяного одеяла, на котором сидел, я пошатнулся от внезапной тошноты и жуткого ощуще­ния клокотания в желудке. Острая боль была на­столько сильна, что я почувствовал, будто меня вдруг швырнули в какой-то ужасный ад. Скорчившись, по­раженный всеми симптомами страшной азиатской холеры, как слепой, на ощупь, я искал гуру- Шри Юктешвар и Канаи перенесли меня в гостиную.

— Учитель, я вручаю вам свою жизнь! — изнурен­ный невыносимой болью, вскричал я, будучи уверен, что она поистине почти выплеснулась из берегов тела.

Шри Юктешвар положил мою голову к себе на ко­лени, с ангельской нежностью поглаживая лоб.

— Теперь видишь, что бы случилось, если бы ты со своими друзьями оказался на вокзале,— сказал он наконец.— Поскольку ты предпочел усомниться в моем решении по поводу поездки именно в это время, я был вынужден позаботиться о тебе столь странным образом.

Я наконец понял. Поскольку великие учителя редко считают нужным проявлять свои силы откры­то, случайному наблюдателю событий этого дня их последовательность показалась бы вполне естествен­ной. Вмешательство гуру было слишком искусно, чтобы его заподозрить. Он действовал своей волей через Бехари, дядю Сараду, Раджендру и других таким не вызывающим подозрений образом, что, ве­роятно, любой, кроме меня, подумал, что описанные ситуации в логическом отношении были нормальны.

Поскольку Шри Юктешвар никогда не пренебре­гал своим общественным долгом, он поручил Канаи сходить к врачу и известить моего дядю.

— Учитель,— запротестовал я слабым голосом,— только вы можете исцелить меня, кроме того, для лю­бого доктора я уже безнадежен.

— Дитя мое, ты храним Божьей милостью. О док­торе не беспокойся, он не застанет тебя в этом состо­янии, ты уже исцелен.

С этими словами гуру мучительная боль оставила меня. Я слабо приподнялся. Скоро пришел доктор и тщательно обследовал меня.

— Ты выглядишь так, будто перенес самое худшее, что только возможно,— сказал он.— Я возьму с собой несколько проб для лабораторных исследова­ний.

Следующим утром он поспешно явился. Я сидел в хорошем настроении.

— Ну и ну, вот ты улыбаешься и разговариваешь, словно и не сталкивался со смертью.— Он мягко по­хлопал меня по руке.— Честно говоря, после того как по анализам была установлена азиатская холера, я и не надеялся застать тебя в живых. Молодой человек, уверен, ты счастливчик, имея такого гуру с божест­венными целительными силами!

Я от души согласился. Когда доктор собирался уходить, в дверях появились Раджендра и Аудди, воз­мущение на их лицах сменилось состраданием, когда они взглянули на доктора, а затем на меня, имевшего довольно-таки измученный вид.

— Мы так рассердились, когда ты не приехал с калькуттским поездом, как условились. Ты заболел?

— Да.— Я не мог удержаться от смеха, когда мои друзья поставили багаж в тот же угол, который он за­нимал вчера.

"Отплыл корабль в Испанию когда-то, не успев прибыть туда, вернулся он обратно!" — перефрази­ровал я один стих.

В комнату вошел учитель. Как выздоравливаю­щий, я позволил вольность и нежно взял его за руку.

— Гуруджи,— сказал я,— с двенадцати лет было сделано много неудачных попыток добраться до Ги­малаев. Наконец я убедился, что без вашего благо­словения богиня Парвати[159] меня не примет!

— Теперь ты достаточно окреп для путешествия, и я поеду с тобой в Кашмир,— сказал Шри Юктешвар спустя два дня после моего чудесного исцеления от азиатской холеры.

В этот вечер наша группа из шести человек села в поезд, направляющийся на север. Первая длительная остановка была в Симле, царственном городе на пре­столе Гималаев. Мы бродили по невероятно большим улицам, восхищаясь величественными видами.

"Продается английская земляника",— повторяла пожилая женщина, сидящая на корточках на откры­той живописной рыночной площади.

Учитель заинтересовался этими маленькими стра­нными красными ягодами. Он купил полную корзину и предложил их Канаи и мне, находившимся побли­зости. Я попробовал одну ягоду, но поспешно вы­плюнул ее на землю:

— Какая кислятина! Земляника мне никогда бы не понравилась!

— О, она тебе понравится в Америке,— засмеялся гуру.— Там за обедом хозяйка подаст ее с сахаром и сливками. Когда она разомнет землянику вилкой, ты попробуешь и скажешь: "Какая вкусная земляника!" Тогда и вспомнишь этот день в Симле.

Предсказание Шри Юктешвара со временем забы­лось, но всплыло вновь через много лет, вскоре после прибытия в Америку. Я был приглашен на обед в дом мисс Алисы Т.Хасей (сестра Йогамата) в западном Сомервилле, штат Массачусетс. Когда десерт из зем­ляники поставили на стол, хозяйка взяла вилку, раз­давила ягоды, добавив сливок и сахара. "Ягода не­сколько кислая, я думаю, так вам понравится!" — за­метила она. Я взял маленький кусочек и воскликнул: "Какая вкусная земляника!" Тотчас предсказание гуру всплыло из бездны памяти. Поразительно было сознавать, что так давно ум Шри Юктешвара, согла­сованный с божественным, уловил цепь кармических событий, блуждающих в эфире, увидев будущее.

Скоро наша группа покинула Симлу и поехала по­ездом в Равалпинди. Там мы наняли большое ландо, запряженное двумя лошадьми, и начали семидневный переезд в Шринагар — столицу Кашмира. На второй день путешествия по северной границе нашим глазам открылись настоящие просторы Гималаев. Пока железные колеса экипажа скрипели по жарким каменистым дорогам, мы восхищались сменяющими друг друга видами горного великолепия.

— Господин,— сказал Аудди учителю.— Я восхи­щен этими величественными видами, находясь в ва­шем святом обществе.

От этого отзыва я почувствовал радостное волне­ние, так как был за хозяина. Шри Юктешвар уловил мою мысль и, обернувшись, прошептал:

— Не тешь себя напрасно, Аудди в восторге не столько от пейзажа, сколько от перспективы оставить нас, чтобы выкурить сигарету[160].

— Учитель,— сказал я вполголоса, испытав шок,— не нарушайте, пожалуйста, гармонию этими непри­ятными словами. Мне не верится, что Аудди жаждет курева.— Я с опаской взглянул на своего обычно не­укротимого гуру.

— Хорошо, я ничего не стану говорить,— засмеял­ся учитель.— Но скоро ты увидишь: когда ландо ос­тановится, он быстро воспользуется представившей­ся возможностью.

Повозка подъехала к небольшому караван-сараю. Когда наших лошадей повели поить, Аудди спросил:

— Учитель, вы ничего не имеете против, если я не­которое время проеду с кучером? Мне хочется не­много побыть на свежем воздухе.

Шри Юктешвар разрешил, но мне заметил:

— Ему хочется свежей затяжки, а не свежего воз­духа.

Ландо возобновило шумное передвижение по пыльной дороге. Глаза учителя сверкали.

— Высунь голову в дверь экипажа и посмотри, что делает с воздухом Аудди,— сказал он мне.

Я послушался и был весьма удивлен, застав Аудди за пусканием колец сигаретного дыма.

— Вы, как всегда, правы,— сказал я, виновато взглянув на гуру.— Аудди наслаждается окуриванием панорамы.— Я подозревал, что приятель заполучил дар от кучера, ибо знал, что он не брал сигарет из Калькутты.

Мы продолжали ехать по серпантину дороги, укра­шенной видами рек, долин, отвесных скал и много­численными градами гор. Ночь нас застала на про­стом постоялом дворе, где мы сами готовили себе еду. Шри Юктешвар проявлял заботу о моей диете, настаивая на том, чтобы в ней всякий раз был лимон­ный сок. Я был все еще слаб, но самочувствие с каж­дым днем улучшалось, хотя скрипучая телега была прямо-таки создана для неудобств.

Радостные предчувствия наполняли наши сердца по мере приближения к центру Кашмира, райскому краю озер с лотосами, плакучих садов, покрытых яр­кими навесами жилищ из лодок, реки Джелам с мно­жеством мостов и пастбищ, усеянных цветами, в ве­личавом обрамлении Гималаев.

Путь к Шринагару пролегал по дороге, обсажен­ной высокими деревьями. Мы заняли комнаты в двухэтажной гостинице, окна которой выходили на величественные горы. Водопровода там не было, и мы запасали воду, набирая ее из ближайшего колод­ца. Летняя погода, с теплыми днями и прохладными ночами, была идеальной.

Мы совершили паломничество к древнему храму свами Шанкары в Шринагаре. Взглянув на горную обитель, стоящую на крутом пике, я впал в экстати­ческий транс. Явилось видение большого особняка на вершине горы в далекой стране. Высокий ашрам Шанкары передо мной превратился в строение, где спустя много лет была основана штаб-квартира "То­варищества Самопознания" в Америке. Когда я впе­рвые посетил Лос-Анджелес и увидел большое здание на гребне горы Вашингтон, то сразу узнал его по сво­им давнишним видениям в Кашмире и других местах.

Несколько дней мы провели в Шринагаре, потом на Гулмарге[161], возвышающемся почти на две тысячи метров над уровнем моря. Там я впервые ездил вер­хом на большом коне. Раджендра же взобрался на ма­ленького рысака, охваченного страстью скорости. Мы отважились направиться к Кхиланмаргу, распо­ложенному невероятно высоко; путь лежал через густой лес, изобилующий карликовыми деревьями, где окутанные туманом тропинки были зачастую небез­опасны. Но маленькое животное Раджендры, забывая обо всем, кроме радости состязания, неустанно шло вперед, не давая моему коню-переростку ни минуты отдыха даже на самых опасных поворотах.

Наше соревнование в скорости было вознагражде­но захватывающим зрелищем. Впервые в этой жизни я увидел простертые во все стороны возвышенности Гималаев со снежными вершинами, лежавшими яру­сами, подобно силуэтам больших белых медведей. Глаза с восторгом любовались бесконечными просто­рами ледяных гор на фоне солнечно голубых небес.

Вместе со своими юными спутниками, которые все были в пальто, я весело скатился по искрящимся белым склонам. Спускаясь вниз, мы увидели вдали громадный ковер желтых цветов, совершенно преоб­ражающих суровость обнаженных гор.

Следующая экскурсия была предпринята к знаме­нитому "Саду наслаждений" императора Джехангира в Шалимаре и Нишат Багху. Древний дворец в Нишат Багхе построен над естественным водопадом. Низ­вергаясь с гор, стремительный поток посредством ис­кусственных приспособлений направляется красоч­ными террасами и льется в фонтаны, окруженные ос­лепительными клумбами. Поток также входит в неко­торые помещения дворца, ниспадая в конце концов, как в сказке, в находящееся внизу озеро. Необъятные сады буйно пестрят красками — розы дюжин оттен­ков, львиный зев, фиалки, лаванда, маки. Заросли кипарисов, чинар[162], вишен создают впечатление изум­руда, за ними вздымаются строгие белые Гималаи.

Кашмирский виноград считается редким лакомст­вом в Калькутте. Раджендра, предвкушавший эту ус­ладу по достижении Кашмира, был разочарован, не найдя там крупных виноградников. Я то и дело под­шучивал над его необоснованным ожиданием.

— О, я так объелся винограда, что не могу идти! — говорил я.— Во мне переваривается незримый вино­град! — Позже я слышал, что сладкий виноград в изобилии растет в Кабуле, западнее Кашмира. Мы утешались мороженым из рабри (сгущенного молока), смешанного с цельными фисташковыми ореха­ми.

Мы совершили несколько переездов в шикарах — небольших лодках, затененных расшитыми занавеса­ми, курсирующими по запутанным протокам озера Дал-Лейк, сплетению каналов, похожему на паутину из воды. Множество плавучих садов, грубо устроен­ных из бревен с землей, вызывают изумление — так неуместен на первый взгляд вид овощей и дынь, рас­тущих посреди широких вод. Время от времени ви­дишь крестьянина, презревшего удел "прикованнос­ти к земле" и перетягивающего свой квадратный участок "земли" на новое место ветвистого озера.

В этой легендарной долине можно найти как бы сумму всех земных красот. Хозяйка Кашмира увенча­на короной из гор, украшена гирляндой озер и обута цветами. Позже, объездив много далеких стран, я по­нял, почему Кашмир называют самым живописным местом. Он обладает обаянием и Швейцарских Альп, озера Ломонд в Шотландии, и изысканной красотой английских озер. Американскому путешественнику в Кашмире многое напомнит суровое величие Аляски и пика Пайке, расположенного близ Денвера.

В конкурсе живописного очарования я отдаю пер­вый приз либо великолепному виду Хочимилко в Мексике, где горы, небо и тополя отражаются в бес­численных водных протоках, где в мириадах бликов воды играют рыбы, либо озерам Кашмира, похожим на красивых девушек, украшенных драгоценностями, находящихся под суровым присмотром Гималаев. Эти два места особенно выделяются в моей памяти как самые красивые места на земле.

Тем не менее, я был восхищен, впервые увидев чу­деса и Йеллоустонского национального парка, и Большого каньона в Колорадо, и Аляски. В Йеллоу-стоне можно видеть, как целые скопища гейзеров из­вергаются высоко в воздух, год за годом действуя с точностью часового механизма. Горячие гейзеры, скопления опала и сапфира, горячие сернистые ис­точники, а также медведи, волки и другие дикие жи­вотные напоминают, что здесь природа оставила не­кий образец более раннего творчества. В поездке на автомобиле по дорогам Вайоминга к "Дьявольскому котлу" с горячей пузырящейся грязью и журчащими источниками, гейзерами, фонтанирующими повсюду паром, я был склонен заявить, что Йеллоустон заслу­живает особого приза за уникальность.

В Йосамит-парке, расположенном в Калифорнии, древние величественные секвойи устремляют огром­ные стволы высоко в бездонное небо, напоминая природные зеленые кафедральные соборы, отмечен­ные божественным мастерством. Хотя на Востоке есть чудесные водопады, ни один из них не сравнит­ся с буйной красотой Ниагары на границе с Канадой. Мамонтовые пещеры Кентукки и Карлсбадские пе­щеры в Нью-Мексико с множеством разноцветных сталактитов просто ошеломляюще сказочны. Их длинные иглы, свисающие со сводов пещеры и отра­жающиеся в подземных водах, как они рисуются че­ловеческому воображению, кажутся проблесками иных миров.

Многие кашмирцы, известные на весь мир своей красотой, светлы, как европейцы, с подобными же чертами лица и пропорциями тела, у многих голубые глаза и светлые волосы. В западной одежде они вы­глядят как американцы. Холодные Гималаи защища­ют Кашмир от знойного солнца, оберегая их светлые лица. С продвижением к югу, к тропическим широ­там Индии, люди становятся все темнее и темнее.

Проведя несколько счастливых недель в Кашмире, я вынужден был вернуться в Бенгалию, так как срок каникул истек. Шри Юктешвар с Канаи и Аудди ос­тались в Шринагаре. До моего отъезда учитель наме­кал, что его тело в Кашмире подвергнется болезни.

— Господин, внешне вы само воплощение здоро­вья,— возразил я.

— Есть даже шансы оставить эту землю.

— Гуруджи! — я пал с мольбой к его ногам,— обе­щайте, пожалуйста, что не оставите тело теперь. Я со­всем не готов к тому, чтобы следовать далее без вас!

Шри Юктешвар молчал, но улыбнулся так сочув­ственно, что я успокоился, однако оставив его с не­желанием.

"Учитель опасно болен!" — Телеграмма от Аудди пришла вскоре после моего возвращения в Серампур.

"Учитель,— обезумев, телеграфировал я другу,— я требую обещания не оставлять меня. Сохраните, по­жалуйста, свое тело, иначе я умру!"

"Будь по-твоему",— ответил он из Кашмира.

Через несколько дней пришло письмо от Аудди, сообщавшего, что учитель выздоровел. Через две не­дели по возвращении гуру в Серампур я был очень огорчен, увидев, что он потерял почти половину своего обычного веса.

К счастью учеников, Шри Юктешвар сжег множе­ство их грехов в огне тяжелой лихорадки в Кашмире. Метафизический метод переноса болезни хорошо из­вестен высокоразвитым йогам. Сильный человек мо­жет помочь более слабому нести его тяжелый крест, духовный сверхчеловек в состоянии свести до мини­мума физическое или психическое бремя своих уче­ников, разделив с ними карму их прошлых действий. Как богатый тратит некоторое количество денег, оп­лачивая крупный долг блудного сына, оказывающе­гося таким образом спасенным от ужасных последст­вий собственного безрассудства, так и учитель с го­товностью посвящает часть своего телесного блага облегчению страданий учеников[163].

Скрытым методом йог объединяет свой ум и аст­ральный аппарат с умом и астральным аппаратом страдающего индивида, и болезнь полностью или частично передается телу святого. Учитель, познав­ший Бога на физическом плане, не заботится более о благополучии последнего. Хотя он и может позво­лить, чтобы тело его обнаружило какую-то болезнь, тем самым облегчая физические страдания других лиц, на его неоскверненный ум это никак не влияет. Он считает себя счастливым тем, что в состоянии оказать такую помощь. Достичь конечного спасения в Господе значит поистине найти, что физическое тело полностью выполнило свое назначение, после чего учитель пользуется им, как находит нужным.

Дело гуру в этом мире — облегчать страдания лю­дей духовными средствами, интеллектуальным сове­том, метафизическим переносом болезни. Посредст­вом сверхсознания учитель может забыть о физичес­ком страдании, иногда он предпочитает стоически переносить телесную боль, являя пример для учени­ков. Взяв на себя болезни других, йог при желании может вместо них удовлетворить кармический закон причин и следствий. Этот закон действует механи­чески или математически, его действие может быть научно направлено людьми божественной мудрости.

Духовный закон вовсе не требует, чтобы учитель болел всякий раз, когда исцеляет других. Исцеления обычно происходят благодаря использованию святы­ми разных методов мгновенного лечения, с которы­ми не связано никакого вреда для духовного целите­ля. Однако иногда учитель, желающий значительно ускорить эволюцию учеников, может по доброй воле отработать их дурную карму в собственном теле.

Иисус выражал Себя как искупление за грехи мно­гих. Если бы Он добровольно не вступил во взаимо­действие с тонким кармическим законом причин и следствий, с Его божественными силами[164], тело Его никогда бы не подверглось смерти через распятие на кресте. Таким образом Он взял на Себя карму других, в особенности учеников, в результате чего они очис­тились и стали способны воспринять вездесущее со­знание Святого Духа, Которое позже сошло на них[165] .

Только познавший себя учитель может передать жизненную силу или перенести на собственное тело болезни других. Обычный человек не может приме­нять этот йоговский метод лечения, да это и нежела­тельно, ибо нездоровый физический инструмент яв­ляется помехой для божественной медитации. Ин­дийские Писания учат, что содержание тела в хоро­шем состоянии является настоятельным долгом чело­века, иначе ум его не может сохранять фиксацию на благочестивом.

Однако очень сильная воля может превозмочь все физические затруднения и достичь богопознания. Многие святые игнорировали болезненность и преус­певали в поисках Бога. Святой Франциск Ассизский, сам тяжело страдавший от болезней, исцелял других и даже воскресил мертвого.

Я знал одного индийского святого, половина тела которого однажды покрылась гнойными язвами. Его диабет протекал настолько тяжело, что в обычном со­стоянии он не мог сидеть спокойно более пятнадцати минут подряд. Но его духовная жажда была неутоли­ма: "Господи,— молился он,— неужели не придешь Ты в мой разрушенный храм?" Непрестанным усилием воли святой постепенно смог сидеть в позе лото­са, погруженный в экстатический транс, ежедневно по восемнадцать часов подряд. "И по истечении трех лет,— сказал он мне,— в моем разбитом теле засиял Бесконечный Свет. Наслаждаясь радостным блеском, я забыл о болезнях, позже заметив, что Божьей Ми­лостью исцелен".

Исторический случай исцеления связан с царем Бабуром, основателем Могольской империи в Индии (1483-1530 годы). Сын его, принц Хумаюн, был смер­тельно болен. Отчаявшись, отец молился, чтобы бо­лезнь перешла к нему, а сын был пощажен. После того как врачи потеряли всякую надежду, Хумаюн[166] выздоровел, а Бабур сразу же заболел и умер от той же болезни, какой был поражен сын.

Многие воображают, будто любой духовный учи­тель обладает или должен обладать здоровьем и силой Сандова[167]. Такое предположение не обоснова­но. Болезненность тела вовсе не показатель того, что гуру не находится в контакте с божественными сила­ми, как и неизменное здоровье в течение всей жизни вовсе не обязательно указывает на внутреннее озаре­ние. Иными словами, состояние физического тела не является истинным критерием учителя. Его отличи­тельные качества следует искать в его владении ду­ховным.

На Западе многие сбитые с толку искатели истины ошибочно полагают, будто учителем может быть лишь какой-нибудь красноречивый оратор либо пи­сатель, объектом литературных изысканий которого является метафизика. Однако риши указывали, что единственным и неизменным требованием к учителю является его способность входить по собственной воле в бездыханное состояние (сабикальпа самадхи) и сохранять непрерывное самадхи (нирвикалъпа самадхи)[168] . Только этим человек может доказать, что дейст­вительно мастерски овладел майей — космической иллюзией двойственности. Он один может с глубо­ким пониманием сказать: "Эком Сат" (Существует лишь Один).

"Там, где в результате невежества есть дуализм, человек видит все отличным от себя,— писал Великий монист Шанкара.— Где есть дуализм в силу неведения, там все ве­щи видят отличными от Я. Когда же все видят как Я, тогда нет и атома иного, нежели Я... Как не может быть снов после пробуждения, точно так же исчезают плоды прошлых действий, как только возникает знание реальности .

Лишь великие гуру в состоянии взять на себя карму учеников. Шри Юктешвар не болел бы в Шринагаре[169], если бы не получил внутреннего позволения от Духа — помочь ученикам столь необычным путем. Не многие из святых были когда-либо наделены более весомой мудростью, необходимой для выпол­нения божественных указаний, нежели мой находя­щийся в согласии с Богом учитель.

Когда я позволил несколько слов сочувствия гуру по поводу истощенной фигуры, он весело сказал:

— Это имеет свои хорошие стороны. Теперь я в со­стоянии надеть узкие ганджи (нижние рубашки), ко­торых не носил много лет!

Слыша веселый смех учителя, я вспомнил слова святого Франциска Сальского: "Святой, который грустен,— это грустный святой!"

— Как верная индийская жена, я не хочу жало­ваться на мужа. Но мне бы очень хотелось, чтобы он отвратился от материалистических взглядов. Ему до­ставляет удовольствие высмеивать изображения свя­тых в моей комнате для медитаций. Дорогой брат, я глубоко верю, что ты можешь ему помочь. Помо­жешь?

Старшая сестра Рома умоляюще смотрела на меня. Я зашел в ее калькуттский дом на улице Гириш Ви-дьяратна. Эта мольба тронула меня, ибо сестра оказа­ла глубокое духовное влияние в моем детстве и с лю­бовью старалась заполнить вакуум, возникший в семье в связи со смертью матери.

— Милая сестра, конечно, я сделаю все, что смо­гу.— Я улыбнулся, стараясь прогнать уныние с ее лица, контрастирующее с обычно спокойным и бод­рым выражением.

Мы с Ромой посидели немного, безмолвно молясь направить нас. За год до этого сестра попросила меня посвятить ее в крия-йогу, в которой весьма преуспела. И тут меня осенило:

— Завтра,— сказал я,— я отправляюсь в храм бо­гини Кали в Дакшинешваре. Пожалуйста, поедем со мной, и убеди мужа сопровождать нас. Я чувствую, что в вибрациях этого святого места Божественная Мать коснется его сердца. Но не говори ему о целях нашей поездки.

Сестра с надеждой согласилась. Очень рано следу­ющим утром мне было приятно увидеть, что Рома и ее муж были готовы к поездке. Пока нанятый нами экипаж громыхал по верхней кольцевой дороге на пути к Дакшинешвару, мой зять Сатиш Чандра Бос забавлялся тем, что высмеивал духовных лиц про­шлого, настоящего и будущего. Я заметил, что Рома тихо плачет.

— Приободрись, сестренка,— прошептал я.— Не давай мужу радости полагать, будто мы принимаем его насмешки всерьез.

— Мукунда, как ты можешь восхищаться пустым надувательством,— сказал Сатиш.— У всяких там

садху и вид-то отталкивающий. Либо они худы, как скелеты, либо не по-святому жирны, как слоны!

Я громко расхохотался. Моя добродушная реакция вызвала у Сатиша раздражение, он впал в угрюмое молчание. Когда наш кеб оказался на земле Дакши-нешвара, он саркастически усмехнулся:

— Я полагаю, эта экскурсия задумана для того, чтобы переделать меня?

Когда же я, промолчав, отвернулся, он схватил меня за руку:

— Юный господин монах,— сказал он,— не забудь договориться со священнослужителями храма, чтобы они обеспечили нам полдник.— Сатиш хотел изба­вить себя от всякой беседы со жрецами.

— Сейчас я буду медитировать. О еде не беспокой­ся,— ответил я резко.— Божественная Мать Сама по­заботится о нас.

— Не уверен, что Божественная Мать хоть что-ни­будь сделает для меня. А за еду я считаю ответствен­ным тебя,— сказал Сатиш угрожающе.

Я один проследовал в большой храм Кали, в зал с колоннами у входа, отыскал затененное место у од­ной из колонн и сел в позе лотоса. Хотя было еще семь часов, утреннее солнце быстро стало палящим.

Мир отступил, когда я благоговейно вошел в со­стояние транса. Мой ум сосредоточился на богине Кали, Чье изваяние в Дакшинешваре было предме­том особого обожания великого учителя Шри Рама-кришны Парамахамсы. В ответ на его неистовые мольбы каменное изваяние этого самого храма часто принимало живой образ и беседовало с ним.

— Безмолвная Матерь с каменным сердцем,— мо­лился я.— Ты оживала по просьбе Твоего любимого приверженца Рамакришны, почему же не внемлешь воплям Твоего жаждущего сына?

Мое возвышенное рвение безгранично возрастало, сопровождаясь усилением божественного покоя. Тем не менее, когда прошло пять часов, а богиня, Кото­рую я внутренне четко визуализировал, не дала ника­кого ответа, я слегка приуныл. Иногда, отсрочивая осуществление молитвы, Бог испытывает поклоняю­щихся. Но в конце концов Он являет Себя упорному поклоняющемуся в наиболее дорогой для последнего форме. Набожный христианин видит Иисуса, ин­дус — Кришну или богиню Кали, или, если его по­клонение носит безличный характер,— расширяю­щийся Свет.

С неохотой открыв глаза, я увидел, что один жрец закрывает двери храма в соответствии с обычаем на полуденный час. Поднявшись со своего уединенного места в открытом зале, я пошел во двор. Его камен­ный настил жгло полуденное солнце, сильно обжигая босые ноги.

— Божественная Мать,— безмолвно увещевал я.— Ты не приходишь ко мне в видении, а теперь Ты со­крыта в храме за закрытыми дверьми. Я хотел возне­сти Тебе ныне особую молитву за Сатиша.

Моя внутренняя просьба была тотчас принята. Сначала на голову и под стопы накатилась приятная волна прохлады, изгнав все неудобства. Затем, к мо­ему изумлению, храм необычайно увеличился. Его широкие двери отворились, открыв каменную фигуру богини Кали, Которая мало-помалу ожила, улыбаясь, кивнув в знак приветствия; Она возбудила трепет не­описуемого восторга. Как будто какой-то таинствен­ный магнит извлек дыхание из легких, тело стало со­всем неподвижным, хотя и не инертным.

Последовало экстатическое расширение сознания. Я мог ясно видеть на несколько миль за Гангом, сле­ва от меня и за храмом, предместья Дакшинешвара. Стены всех строений призрачно мерцали, через них я видел людей, ходящих вдали туда и сюда.

Хотя я был бездыханным, а тело находилось в уди­вительно спокойном состоянии, тем не менее спо­собность свободно двигать руками и ногами сохрани­лась. Несколько минут я пытался то закрывать, то от­крывать глаза: и в том, и в другом случае отчетливо виделась вся панорама Дакшинешвара.

Духовное зрение пронизывает всю материю, по­добно рентгеновским лучам: центр божественного глаза везде, а горизонт — нигде. Стоя там, на солнеч­ном дворе, я по-новому осознал, что тогда, когда че­ловек перестанет быть блудным сыном Бога, погло­щенным физическим миром, который на самом де­ле — греза, не более чем мыльный пузырь, он вновь наследует Вечное Царство. Если "уход от действи­тельности" и есть потребность человека, ограничен­ного своей личностью, может ли этот "уход" срав­ниться с величием вездесущности?

В моем святом переживании в Дакшинешваре были сильно увеличены храм и образ богини. Все ос­тальное виделось в нормальном измерении, хотя и было окружено ободком мягкого света белого, голу­бого и пастельно-радужного оттенка. Тело мое, казалось, было из эфирного вещества и могло вот-вот взлететь. Вполне сознавая материальное окружение, я осмотрелся и сделал несколько шагов, не нарушая непрерывности блаженного видения.

За стенами храма я вдруг мельком увидел зятя, ко­торый сидел под колючими ветками священного де­рева бел. Без усилий можно было различить ход его мыслей, несколько возвышенных святым влиянием Дакшинешвара. Тем не менее в его уме содержались недобрые мысли в мой адрес. Я обратился прямо к милостивому образу богини.

— Божественная Мать,— молился я,— не переме­нишь ли Ты духовно мужа сестры?

Прелестная фигура, до сих пор хранившая полное молчание, наконец заговорила:

— Твое желание сбудется!

Счастливый, я взглянул на Сатиша. Как бы ин­стинктивно сознавая действие какой-то духовной силы, он с возмущением вскочил с земли. Я видел, как он бежит за храм, приближаясь ко мне и грозя кулаком.

Всеобъемлющее видение пропало. Я больше не мог видеть славную богиню: вздымающийся храм уменьшился до обычных размеров, утратив прозрач­ность, снова тело изнемогало от свирепых лучей сол­нца. Бросившись под укрытие колонн, я взглянул на часы: был час дня, божественное видение длилось час. Там меня настиг разгневанный Сатиш:

— Эй ты, дурачок,— выпалил он,— ты шесть часов просидел тут, скрестив ноги и скосив глаза. Я уже вдоволь находился в ожидании тебя. Где моя еда? Те­перь храм закрыт, ты не сообщил священнослужите­лям, и мы остались без еды!

Возвышенное чувство, нахлынувшее от присутст­вия богини, все еще трепетало во мне; у меня хватило смелости воскликнуть: "Божественная Мать, накор­ми нас!"

Сатиш был вне себя от ярости:

— Заладил одно и то же,— закричал он,— хотел бы я видеть, как твоя Божественная Мать подаст нам еду без предварительных мер! — Едва он сказал это, как один из жрецов храма пересек двор и подошел к нам.

— Сын мой,— обратился он ко мне,— я видел твое лицо, безмятежно сияющее в течение нескольких ча­сов медитации. Заметив прибытие утром вашей груп­пы, я почувствовал желание оставить вам еду для вто­рого завтрака. Правда, кормить тех, кто предвари-

тельно не сделал заказ,— против правил храма, но я сделал для вас исключение.

Поблагодарив его, я посмотрел Сатишу прямо в глаза. Он покраснел и опустил голову в безмолвном раскаянии. Когда нам подали обильную еду, в том числе, не соответствующие сезону манго, я заметил, что у зятя аппетит был весьма скромен. Он был сбит с толку и погрузился в океан мыслей.

На обратном пути Сатиш был более мягок и время от времени вопросительно поглядывал на меня. Но он не сказал ни слова с того момента, когда жрец, как бы прямо в ответ на его вызов, пригласил нас на полдник.

Следующим вечером я навестил сестру. Она встре­тила меня ласково.

— Милый брат,— воскликнула она,— что за чудо! В прошлый вечер муж плакал предо мной, как дитя, не скрывая слез. "Милая дэви[170],— сказал он.— У ме­ня нет слов, чтобы выразить, как я счастлив, что план твоего брата совершил такую перемену во мне. Я никогда не причиню обид, как раньше. С этой ночи будем пользоваться нашей большой спальней только как местом поклонения, а твою комнатку для медитации превратим в спальню. Я искренне сожа­лею, что высмеивал твоего брата. За свое столь по­стыдное поведение я накажу себя тем, что ничего не скажу Мукунде, пока не продвинусь на духовном пу­ти. С этого момента я буду глубоко стремиться к Бо­жественной Матери и когда-нибудь непременно об­рету Ее!"

Спустя несколько лет, в 1936 году, я посетил зятя в Дели и был счастлив заметить, что он чрезвычайно развился в самопознании, будучи благословен виде­нием Божественной Матери. За время своего пребы­вания я заметил, что Сатиш тайно большую часть ночи проводил в божественной медитации, хотя и страдал серьезной болезнью, а днем был занят на службе.

Ко мне пришла мысль, что жизнь зятя не будет продолжительна. Рома, должно быть, прочитала эту мысль в моем уме.

— Дорогой брат,— сказала она,— я здорова, а муж болен. Тем не менее я хочу, чтобы ты знал, что, как преданная индийская жена, я намерена умереть пер­вой . Мне теперь осталось недолго[171].

Ошеломленный этими словами, тем не менее я со­знавал остроту истины в них. Я был в Америке, когда сестра умерла примерно через год после своего пред­сказания, мой младший брат Бишну позже сообщил подробности:

«В день ее смерти мы с Сатишем были в Калькут­те. В то утро она надела свой свадебный наряд.

— Зачем тебе такой особенный костюм? — спро­сил Сатиш.

— Это последний день моего служения тебе на земле,— ответила Рома.

Вскоре с нею случился сердечный приступ. Когда ее сын бросился было за помощью, она сказала:

— Сынок, не оставляй меня. Это бесполезно, я умру прежде, чем придет врач.

Через десять минут, касаясь в знак почтения стоп мужа, Рома счастливо и без мучений, в полном со­знании оставила свое тело.

После смерти жены Сатиш стал весьма склонен к уединению. Однажды, когда мы с ним смотрели на фотографию улыбающейся Ромы, Сатиш вдруг вос­кликнул, как будто жена его была рядом: "Зачем ты улыбаешься? Ты думаешь, что хорошо сделала, ре­шив уйти раньше меня. Я докажу, что ты не можешь оставаться без меня долго, и скоро присоединюсь к тебе".

Хотя в это время Сатиш был совершенно здоров, он умер без всякой видимой причины вскоре после странного замечания перед фотографией».

Так отошли и моя сестра, и человек, который в Дакшинешваре мгновенно преобразился в безмолв­ного святого.

— Вы игнорируете философские определения из учебника, несомненно рассчитывая, что некая неут­руждающая "интуиция" проведет вас через все экза­мены. Но если вы срочно не обратитесь к более науч­ному методу, то мне придется позаботиться о том, чтобы вы не закончили курс — такой суровый выго­вор сделал мне профессор кафедры философии Се-рампурского колледжа Д.Гхошал.

Если бы я не выдержал заключительного письмен­ного зачета по его предмету, то меня не допустили бы до сдачи выпускных экзаменов, вопросы которых были сформулированы преподавателями Калькутт­ского университета, одним из филиалов которого яв­ляется Серампурский колледж. В Индии студент уни­верситета, не сдавший заключительного экзамена на степень бакалавра хотя бы по одному предмету, на следующий год должен экзаменоваться вновь по всем предметам.

Педагоги колледжа обычно относились ко мне с доброжелательностью, не лишенной забавной терпи­мости. Они говорили: "Мукунда несколько излишне опьянен религией". Подводя такую черту, они так­тично избавляли меня от затруднения отвечать на во­просы в классе, надеясь, что заключительные пись­менные зачеты исключат меня из числа кандидатов на степень бакалавра. Приговор, вынесенный соуче­никами, выражался в прозвище "сумасшедший монах".

Чтобы исключить угрозу, высказанную профессо­ром Гхошалом, относительно провала на зачете по философии, я проницательно разработал один остро­умный план. Когда результаты заключительного за­чета вот-вот Должны были публично объявить, я по­просил сокурсника пойти со мной в рабочий кабинет профессора.

— Пойдем, мне нужен свидетель,— сказал я ему.— Я буду разочарован, если мне не удалось провести преподавателя.

Когда я спросил, как профессор оценил мою пись­менную работу, он только покачал головой.

— Вы среди тех, кто не сдал зачета,— сказал он торжественно. Затем профессор порылся в большой стопке письменных работ на своем столе.— Вашей работы здесь нет вообще; во всяком случае, вы про­валились, не явившись на зачет.

— Господин, я был на нем. Можно мне поискать работу в этой пачке? — засмеялся я.

Профессор в замешательстве позволил, и я быстро нашел работу, на которой тщательно постарался не оставить никаких следов авторства, кроме номера переклички на зачете. Не предупрежденный "крас­ным флажком" моей фамилии, педагог дал ответам высокую оценку, хотя они и не были украшены цита­тами из учебника[172].

— Абсолютно бессовестная удача! — поняв хит­рость, вскричал он.— Вы непременно провалитесь на заключительных экзаменах на степень,— с надеждой добавил профессор.

Для сдачи зачетов меня немного поднатаскали ре­петиторы, в частности дорогой друг и двоюродный брат Прабхаш Чандра Гхош, сын дяди Шарада. Я му­чительно, но успешно, с самыми низкими проходны­ми баллами, проковылял через все заключительные экзамены.

Только теперь, через четыре года учебы в коллед­же, можно было быть допущенным до экзаменов на степень бакалавра. Тем не менее я почти не ожидал, что воспользуюсь этой привилегией. Выпускные эк­замены в Серампурском колледже были детской заба­вой по сравнению с жесткими требованиями на экза­менах на степень бакалавра в Калькуттском универ­ситете. Мои почти ежедневные посещения Шри Юк-тешвара оставляли мало времени для присутствия в залах колледжа. Возгласы удивления сокурсников скорее всего вызвало бы мое присутствие, нежели от­сутствие.

Обычно по утрам в половине восьмого я на вело­сипеде выезжал из общежития. В одной руке было подношение гуру — несколько цветов из сада пан­сиона Пантхи. Приветливо встречая, учитель пригла­шал меня на второй завтрак. Я с готовностью неиз­менно соглашался, радуясь возможности отогнать мысли о колледже на этот день. Побыв несколько часов с Шри Юктешваром, слушая ни с чем не срав­нимый поток его мудрости или помогая в ашраме, я около полуночи с неохотой отбывал в Пантхи или иной раз оставался с гуру на всю ночь, так счастливо поглощенный его словами, что едва замечал, как тем­нота сменялась рассветом.

Однажды, около одиннадцати вечера, когда я на­девал туфли[173], собираясь ехать в пансион, учитель се­рьезно спросил меня:

— Когда у тебя начинаются экзамены на степень бакалавра?

— Через пять дней, господин!

— Я надеюсь, ты к ним готов. В полном смятении я застыл с поднятой туфлей в руках.

— Учитель,— возразил я.— Вы же знаете, что дни мои проходили больше с вами, чем с профессорами. Как можно разыграть фарс, явившись на эти трудные экзамены?

— Ты должен явиться,— сказал он холодным по­велительным тоном, пронизывающе глядя мне в глаза,— мы не можем давать повод твоему отцу и родным осуждать предпочтение тобою жизни в ашра­ме. Обещай мне, что пойдешь на экзамены и будешь отвечать на них как можно лучше.

По моему лицу полились непрошенные слезы. Я чувствовал, что требование учителя чрезмерно и, мягко говоря, запоздало.

— Если вы этого так хотите, я пойду на экзаме­ны,— сказал я, всхлипывая.— Но для соответствую­щей подготовки не остается времени. В ответ на во­просы я заполню экзаменационные листы вашими учениями,— невнятно прошептал я.

Когда на следующее утро, войдя в ашрам в свой обычный час, я подал Шри Юктешвару букет с мрачным видом и почти похоронной торжественностью, он усмехнулся:

— Мукунда, разве Господь оставлял тебя когда-нибудь на экзамене или в других делах?

— Нет, господин,— тепло ответил я. Приятные воспоминания потекли живым потоком.

— Не лень, а пылкое рвение к Богу не давало тебе искать особых отличий в колледже,— мягко сказал гуру. Помолчав, он процитировал: "Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам"[174].

Уже, наверное, в тысячный раз в присутствии учи­теля я ощутил облегчение от чувства бремени. Когда мы покончили с ранним полдником, он предложил мне вернуться в Пантхи.

— Твой приятель Ромеш Чандра Датт все еще жи­вет в пансионе?

— Да, господин.

— Свяжись с ним, Господь внушит ему помочь тебе в подготовке к экзаменам.

— Хорошо, учитель, но Ромеш необычайно занят. Он уважаемый студент в нашем классе, с более труд­ным курсом, чем у других.

— Ромеш найдет для тебя время. А теперь сту­пай,— отклонил мои возражения учитель.

Я вернулся в Пантхи на велосипеде. Первым, кого я встретил, был Ромеш. Он с готовностью согласился на мою застенчивую просьбу, как будто был совер­шенно свободен. В этот вечер и в последующие дни он тратил по несколько часов, натаскивая меня по разным предметам.

— Я думаю, что много вопросов на экзамене по английской литературе будут связаны с путем, проде­ланным Чайлдом Гарольдом,— сказал он мне.— Нам нужно достать атлас.

Я поспешил в дом дяди Сарады и взял у него на время атлас. Ромеш отметил на карте Европы места, которые посетил романтический путешественник Байрон.

Несколько учеников собралось послушать объяс­нения репетитора. В конце занятий один из них заме­тил, что Ромеш меня неверно консультирует, так как обычно бывает лишь пятьдесят процентов вопросов о произведениях, другую же половину составляют био­графии авторов.

Когда на следующий день я держал экзамен по английской литературе, то при первом же взгляде на вопросы экзаменационного билета у меня полились слезы благодарности, замочившие бумагу. К столу подошел староста класса и с участием посмотрел на меня.

— Мой гуру сказал, что Ромеш поможет,— пояс­нил я.— Сравни вопросы, которые объяснял мне Ромеш, с вопросами экзаменационных билетов! К счастью, в этом году очень мало вопросов об англий­ских авторах, жизнь которых окутана для меня глубо­кой тайной!

Когда я вернулся, пансион гудел от волнения. Ре­бята, высмеивавшие метод подготовки Ромеша, с благоговейным почтением смотрели на меня, почти оглушив поздравлениями. За неделю до экзаменов я провел много часов с Ромешем, который формулиро­вал вопросы так, как они, по его мнению, скорее всего могли быть поставлены профессорами. День за днем вопросы Ромеша появлялись почти в той же самой формулировке на экзаменационных билетах.

В колледже широко распространились слухи о том, что происходит нечто похожее на чудо и что рас­сеянному сумасшедшему монаху", кажется, сопутст­вует успех. Я не делал никаких попыток скрыть про­исходящие факты. Однако местные профессора были бессильны изменить вопросы Калькуттского универ­ситета.

Однажды утром обдумывая экзамен по английской литературе, я понял, что сделал серьезную ошибку. Один раздел вопросов был разбит на две части — "А или В и "С или О". Вместо того чтобы ответить по одному вопросу из каждой части, я тщательно отве­тил на оба вопроса из первой части и оставил без внимания вопросы второй части. Высший балл, кото­рый я мог получить за эту работу, был тридцать три, то есть на три меньше, чем проходной.

Я бросился к учителю и излил ему свои сомнения:

— Учитель, я совершил непростительную ошибку. Я недостоин божественной милости, проявившейся через Ромеша.

— Утешься, Мукунда,— сказал Шри Юктешвар веселым, беззаботным тоном и указал на голубой свод небес.— Скорее солнце и луна поменяются местами в космосе, чем ты потерпишь неудачу в получе­нии степени!

Я оставил его дом в более спокойном настроении, хотя чисто арифметически казалось непостижимым, чтобы я прошел. С тревогой раза два я взглянул на небо; дневное владыко как будто надежно держалось на обычной орбите!

Добравшись до Пантхи, я услышал замечание од­ного сокурсника: "Я только что узнал, что в этом году впервые требуемый проходной балл по англий­ской литературе изменен".

Ворвавшись в комнату этого парня с такой скорос­тью, что он тревожно взглянул на меня, я нетерпели­во переспросил его.

— Монах длинноволосый,— засмеялся он,— отку­да вдруг такой интерес к ученым вопросам? Чего кри­чать в одиннадцатом часу? Но проходной балл дейст­вительно снижен до тридцати трех.

Несколько радостных прыжков — и я оказался в своей комнате, где, опустившись на колени, вознес хвалу математическим совершенствам Божественно­го Отца.

Каждый день я трепетал от сознания Духовного Присутствия, Которое, как ясно чувствовал, направ­ляло меня через Ромеша. В связи с экзаменом по бенгальскому языку произошел один знаменатель­ный прецедент. Ромеш, мало касавшийся этого пред­мета, однажды утром, когда я оставил пансион и уже был на пути в экзаменационный зал, позвал меня об­ратно.

— Там тебя Ромеш зовет,— с нетерпением сказал мне один соученик.— Не возвращайся, а то мы опоз­даем.

Не послушавшись его совета, я побежал домой.

— Бенгальские ребята экзамен по бенгальскому языку обычно сдают легко,— сказал мне Ромеш.— Но у меня только что было какое-то предчувствие, что в этом году профессора задумали срезать студен­тов, поставив вопросы из наших учебников, в кото­рые мы и не заглядываем.— Затем мой друг письмен­но в общих чертах набросал несколько рассказов из учебника, в том числе и два случая из жизни Видья-сагара, бенгальского филантропа, жившего в начале XIX века.

Я поблагодарил Ромеша и поскорее на велосипеде отправился в колледж. Оказалось, что в экзаменаци­онном листе было две части. "Опишите два случая благотворительности из жизни Видьясагара"[175],— это была первая инструкция. Перенеся на бумагу так во­время приобретенные сведения, я прошептал не­сколько слов благодарности за то, что не был остав­лен без внимания и в последний момент вызван Ро-мешем. Будь я несведущ по части благодеяний, ока­занных Видьясагаром человечеству (включая и меня, в конце концов), я не выдержал бы этого экзамена.

Вторая часть гласила: "Напишите на бенгали очерк о жизни человека, который оказал на вас боль­шое влияние". Любезный читатель, вряд ли мне нужно говорить, какого человека я выбрал для своей темы. Наполняя страницу за страницей восхваления­ми гуру, я улыбнулся, поняв, что прошептанное мною предсказание, оказалось правильным: "Я на­полню экзаменационные листы вашими учениями!"

Я не чувствовал склонности спрашивать Ромеша по поводу институтского курса философии, ибо наде­ялся на длительное воспитание под руководством Шри Юктешвара, и с уверенностью пренебрег толко­ваниями учебника. Самой высокой оценкой из всех моих работ была отмечена работа по философии. От­метки по всем прочим предметам были как раз лишь в пределах проходных баллов.

Приятно отметить, что мой бескорыстный друг Ромеш получил ученую степень кум лауде.

Узнав, что я получил степень, отец расплылся в улыбке.

— Я и не думал, что ты выдержишь экзамены, Му-кунда,— признался он.— Ты так много времени про­водил со своим гуру.

Учитель поистине верно уловил невысказанное критическое отношение отца.

Несколько лет у меня не было уверенности, что когда-нибудь доживу до того дня, когда за моей фа­милией будет следовать степень бакалавра. Я редко пользуюсь этим титулом, всегда помня о том, что это дар Божий, данный из каких-то не вполне ясных для меня соображений. Время от времени я слышу, как бывшие выпускники колледжей отмечают, что у них остается очень мало из вбитых в голову знаний после получения ими степени. Это признание несколько утешает меня в моей несомненно недостаточно высо­кой учености.

В тот день в июне 1915 года, когда я получил сте­пень от Калькуттского университета, я преклонил ко­лени у стоп гуру и поблагодарил за все благодеяния, изливающиеся из его жизни в мою[176].

— Встань, Мукунда,— милостиво сказал он.— Господь просто нашел более удобным, чтобы ты по­лучил степень бакалавра, чем менять местами солнце с луной!

— Учитель, отец хочет, чтобы я занял один адми­нистративный пост в железнодорожной компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй. Но я решительно отказался от этого. Не посвятите ли вы меня в монахи Ордена Свами? — добавил я с надеждой и умоляюще посмот­рел на гуру. В предшествующие годы, для того чтобы испытать глубину решимости, он отказывал мне в этой просьбе. Но ныне он милостиво улыбнулся:

— Хорошо, завтра я посвящу тебя в свами. Я счас­тлив, что ты настаиваешь на желании быть мона­хом,— тихо продолжал он.— Лахири Махасая часто говорил: "Если вы не пригласите Бога в лето ваше, то не придет Он в зиму вашу".

— Дорогой учитель, моя решимость принадле­жать, подобно вам, Ордену Свами всегда была неко­лебима,— я улыбнулся ему с безмерной нежностью.

"Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как уго­дить жене[177].— Этой цитатой я подвел итоги судеб многих друзей, женившихся по прохождении опреде­ленного духовного воспитания. Окунувшись в море мирских забот, они забыли о первоначальных наме­рениях.

Отвести Богу второстепенное место в жизни было для меня невозможно[178]. Он является единственным владыкой космоса, безмолвно осыпая нас дарами из жизни в жизнь. И есть только одно, что человек мо­жет предложить в ответ,— свою любовь, которую он властен утаить или даровать.

В бесконечных трудах, окутывая тайной Свое при­сутствие в каждом атоме, Творец имеет за этим лишь один мотив — ощутимое желание того, чтобы люди стремились к Нему только по собственной свободной воле. Какой только бархатной перчаткой всяческого смирения ни покрывал Он железную руку Своего всемогущества!

Следующий день был одним из самых памятных в моей жизни. Я помню, что был солнечный четверг июля 1915 года, через несколько недель после полу­чения степени в колледже. На внутреннем балконе своего дома в Серампуре учитель окунул кусок белой шелковой ткани в охру — традиционный цвет Орде­на Свами. Когда ткань высохла, он обернул меня ею на манер одеяния отреченного.

— Когда-нибудь ты поедешь на Запад, где предпо­читают шелк,— сказал он.— Как символ я выбрал этот материал вместо обычного хлопка.

В Индии, где монахи приемлют идеал бедности, одетый в шелк свами выглядит необычно. Однако многие йоги носят одежду из шелка, позволяющего поддерживать некоторые тонкие телесные токи луч­ше, чем хлопок.

— Я не склонен к церемониям,— заметил Шри Юктешвар,— и посвящу тебя в свами без них[179].

Бибидиса, или тщательно разработанное посвяще­ние в свами, включает в себя церемонию огня, при которой совершаются символические похоронные обряды. Физическое тело ученика изображается мертвым, а затем кремированным в пламени мудрос­ти. Далее новому свами посвящается какое-нибудь песнопение, наподобие "Этот атма — Брахма[180], или "Ты есть То", или "Я — Он". Однако Шри Юкте­швар, с его любовью к простоте, обошелся безо всех формальных ритуалов и просто попросил меня вы­брать новое имя:

— Я хочу даровать тебе привилегию выбрать его самому,— сказал он улыбаясь.

— Иогананда[181],— ответил я после минутного раз­думья. Имя это буквально означает — блаженство (ананда) через божественное единение (йога).

— Да будет гак Оставив свое фамильное имя Му-кунда Лал Гхош. ты будешь теперь именоваться Йог-анандой из ветви Гири Ордена Свами.

Сердце переполнилось радостью, когда я склонил­ся перед Шри Юктешваром и впервые услышал, как он произносит мое имя. Как нежно и неустанно он трудился, чтобы мальчик Мукунда когда-нибудь стал монахом Йоганандой! Я радоспш пропел несколько стихов из длинного санскритского псалма господа Шанкары[182].

 

Не ум, не интеллект, не это, не чувство.

Не небо, не земля и не металлы я,

Я — Он, я — Он, блаженный Дух, я — Он!

Ни рождения, ни смерти, ни касты нет у меня,

Ни отца, ни матери.

Я — Он, я — Он, блаженный Дух, я — Он!

Выше тонкого полета фантазии бесформенный я,

Проникая (собой) ветви всей жизни;

Рабства я не страшусь; я свободен, я вечно свободен,

Я — Он, я — Он, блаженный Дух, я — Он!

 

Каждый свами принадлежит к древнему монашес­кому ордену, реорганизованному в его теперешнюю форму Шанкарой. Поскольку это официальный ор­ден с непрерывной линией святых представителей, служащих в качестве активных лидеров, никто иной не может йрисвоить титул свами. Его по праву полу­чают лишь от другого свами. Таким образом, у всех монахов прослеживается родословная к их общему гуру — Ади (первый) Шанкарачарья. Они принимают обеты неприверженности к собственности, целомуд­рия и послушания главе или духовной власти. Во многом католические христианские монашеские ор­дена походят на более древний Орден Свами.

В дополнение к новому имени, обычно оканчива­ющемуся на ананда, свами получает титул, указываю­щий на его официальную связь с одной из десяти вет­вей Ордена Свами. В эти дасанамис, или десять про­звищ, входят — Гири (гора), к ней принадлежит Шри Юктешвар Гири, а следовательно, и я. Среди про­чих — Сагар (море), Бхарати (земля), Пури (путь), Сарасвати (мудрость природы), Тиртха (место па­ломничества) и Аранья (лес).

Монашеское имя свами обычно оканчивается сло­вом ананда (высшее блаженство), означает его стрем­ление достичь освобождения через определенный путь, состояние или божественное качество — лю­бовь, мудрость, проницательность, преданность, слу­жение, йогу. Его агномен отражает гармонию с при­родой.

Идеал бескорыстного служения всему человечест­ву и отрешения от личных уз и амбиций приводит многих свами к необходимости активного участия в гуманитарной и учебной деятельности в Индии, а иной раз и в иных странах. Отбрасывая все предубеж­дения кастовости, вероучений, цвета кожи, пола или расы, свами следует заповедям человеческого братст­ва. Его цель — полное единство с Духом. Наполняя свое бодрствующее и спящее сознание мыслью "я — Он", он удовлетворенно странствует по миру, но не от мира. Только так он может оправдать титул свами, то есть того, кто стремится достичь единения со Сва, или Я.

Шри Юктешвар был и свами, и йог. Свами, фор­мально будучи монахом благодаря связи с древним орденом, не всегда является йогом. Всякий, кто практикует какую-либо научную технику контакта с Богом,— йог. Он может быть женат или не женат, может быть мирским человеком или членом фор­мальных религиозных объединений.

Свами может выбрать следование по пути лишь холодного рассудка, сурового отречения, йог же включает себя в определенный постепенный про­цесс, благодаря которому его тело и разум дисципли­нируются, а душа освобождается. Не принимая ниче­го как само собой разумеющееся на основании эмо­ций или на веру, йог практикует ряд тщательно про­веренных упражнений, впервые сформулированных древними риши. Йога во всей истории Индии созда-

вала людей, становящихся подлинно свободными, истинно Христоподобными.

Как и всякая иная наука, йога применима для людей любого климата и времени. Теория, выдвину­тая некоторыми невежественными писателями, будто йога "не подходит" жителям Запада, абсолютно лож­на и, к сожалению, отпугнула многих искренне инте­ресующихся от поиска ее многообразных благ.

Йога — это метод сдерживания природного буйст­ва мыслей, препятствующих проблеску подлинной духовной сущности у всех людей всех стран без раз­личия. Йога не знает разницы между людьми Востока и Запада, так же как медицина и беспристрастный свет солнца. До тех пор пока существует человек с его беспокойными мыслями и умом, потребность в йоге или контроле будет неизбежной.

Риши Патанджали, живший в древности[183], опреде­ляет йогу как "контроль над вибрациями вещества ума".[184] Его очень краткие и мастерские изложения — Йога-сутра — составляют одну из шести систем ин­дийской философии[185]. В отличие от философии Запа­да все шесть индийских систем включают в себя не только теоретические, но и практические учения.

Помимо всевозможных онтологических исследова­ний эти шесть систем формируют шесть определен­ных дисциплин, направленных на окончательное уст­ранение страдания и достижение бесконечного бла­женства.

Поздние Упанишады из шести систем выделяют Йога-сутру как содержащую самые эффективные ме­тоды для достижения прямого восприятия Истины. Благодаря практическим техническим приемам чело­век навсегда оставляет за собой бесплодную сферу теоретизирования и на опыте познает Истинную Сущность.

Йоговская система Патанджали известна как вось­меричный путь[186]. Первые ступени: 1. Яма — требует соблюдения десяти основ нравственности, 2. Ни-яма — требует чистоты тела и ума, удовлетвореннос­ти любыми условиями, самодисциплины, самосозер­цания и преданности Богу и учителю.

Следующие ступени: 3. Асана (правильная поза) — позвоночник следует держать прямо, а тело прочно в удобном для медитации положении, 4.Пранаяма (контроль над праной) и 5. Пратьяхара (отвлечение чувств от внешних объектов).

Последние ступени истинной йоги: 6. Дхарана (со­средоточение), удержание ума на одной мысли, 7. Дхьяна (медитация) и 8. Самадхи(сверхсознательное восприятие). Это восьмеричный путь йоги, ведущий к конечной цели — достижения Кайвальи (Безуслов­ность, Неограниченность) — когда йог осознает Ис­тину за пределами восприятия ума.

Возможен вопрос: "Кто же выше — свами или йог?" — Если достигнуто конечное единство с Бо­гом, различия разных путей пропадают. Однако Бха-гавадгитаотмечает, что метод йоги универсален. Ее технические приемы не предназначаются лишь для конкретных типов темпераментов, как те немногие люди, которые склонны к монашеской жизни; йога не требует никакой формальной лояльности. Поскольку йоговская наука удовлетворяет универсаль­ным нуждам, то, разумеется, она обладает естествен­ной всеобъемлющей привлекательностью.

Истинный йог может, покоряясь долгу, оставаться в миру; там он подобен маслу на воде, а не легко раз­бавляемому молоку, подобно недисциплинированно­му человечеству. Выполнение земных обязанностей не требует отделения человека от Бога при условии что он сохраняет ментальную непривязанность к се­бялюбивым желаниям и играет свою роль как добро­вольный инструмент божественного.

Существует множество великих людей, живущих ныне в американских, европейских или иных неин­дийских телах, которые, возможно, никогда не слы­шали слов йог и свами, но являются тем не менее на­стоящими примерами этих понятий. Благодаря либо бескорыстному служению человечеству, либо господ­ству над страстями и мыслями, либо преданной любви к Богу, либо огромной силе сосредоточения они в определенном смысле являются йогами, ибо поставили перед собой ту же цель, что и йог,— само­контроль. Эти люди могли бы подняться еще выше, если бы их обучить конкретной йоге, делающей воз­можным более сознательное направление разума и жизни.

Многие писатели Запада неверно интерпретируют йогу, никогда не занимаясь ею практически. Среди тех, кто отдал дань глубокого уважения йоге, можно упомянуть известного швейцарского психолога док­тора К.Г.Юнга[187].

«Когда религиозный метод рекомендуется как на­учный, на Западе он обязательно получит аудиторию. Йога оправдывает такие ожидания,— пишет доктор Юнг.— Помимо обаяния и очарования полупонятно­го, нового йога имеет основу для многих привержен­цев. Она предлагает возможность поддающегося кон­тролю опыта и таким образом удовлетворяет научную потребность в "фактах". Кроме того, вследствие своей широты и глубины, почтенного возраста, уче­ния и метода, включающего все фазы жизни, она ри­сует перспективы, не снившиеся и во сне...

Любое занятие религией или философией подразу­мевает психологическую дисциплину, то есть метод гигиены ума. Разнообразные чисто физические уп­ражнения в йоге[188] имеют в виду также физиологичес­кую гигиену, которая выше обычной гимнастики и обычных дыхательных упражнений, поскольку она является не просто механической или научной, но и философской. Тренируя разные части тела, она объ­единяет их со всем духовным целым, как это явству­ет, к примеру, из упражнений пранаямы, где прана — это и дыхание, и универсальная движущая сила кос­моса...

Занятие йогой... было бы бесплодно без тех идей, на которых она базируется. Она сочетает телесное с духовным необычайно полным образом...

Я вполне в состоянии поверить, что на Востоке, где развились эти идеи и упражнения и где за не­сколько тысячелетий непрерываемая традиция созда­ла необходимый духовный базис, йога является со­вершенным и подходящим методом сплавления тела с умом так, что они становятся едины, и это вряд ли подлежит сомнению. Это единство создает психоло­гическое расположение, делающее возможным до­стижение такой интуиции, которое выходит за преде­лы сознания...

Поистине близок тот день, когда на Западе науку внутреннего самоконтроля найдут столь же необхо­димой, как и внешнее покорение природы. Наш но­вый атомный век еще увидит, как отрезвится и рас­ширится человеческий разум от неоспоримой ныне научной истины, что материя — это в действитель­ности сгусток энергии. Человеческий разум может и должен освободить свои внутренние энергии, значи­тельно более великие, чем те, что находятся в камнях и металлах, чтобы ныне отпущенный с привязи мате­риальный атомный гигант не обратился к миру с бес­смысленным разрушением. Одним косвенным бла­гом от озабоченности человечества атомным оружи­ем, вероятно, является рост практического интереса к науке йоги[189],— поистине являющейся "бомбоубе­жищем"».

"Ананта не жилец, время его кармы в этой жизни истекло". Эти безжалостные слова достигли моего внутреннего сознания, когда однажды утром я сидел в глубокой медитации. Вскоре после вступления в Орден Свами я посетил место своего рождения Го-ракхпур в качестве гостя старшего брата Ананты. Внезапная болезнь приковала его к постели, и я с лю­бовью ухаживал за ним.

Мрачное внутреннее заявление наполнило меня печалью. Я почувствовал, что больше не могу оста­ваться в Горакхпуре только для того, чтобы увидеть, как на моих глазах умирает брат, а я ничем не могу помочь. При весьма критическом отношении ничего не понимающих родственников я оставил Индию с первым попавшимся судном, совершавшем круиз вдоль берегов Бирмы и по Китайскому морю в Япо­нию. Я остановился всего на несколько дней в Кобе. На сердце было слишком тяжело, чтобы заниматься осмотром достопримечательностей.

На обратном пути в Индию судно зашло в Шан­хай. Там корабельный врач доктор Мишра провел меня по нескольким антикварным лавкам, где я вы­брал разные подарки для Шри Юктешвара, своей семьи и друзей. Для Ананты приобрел большой суве­нир из резного бамбука. Едва китаец подал его мне, как я выронил сувенир на пол, воскликнув: "Я купил это для моего дорогого умершего брата!"

Меня охватило какое-то ясное сознание, что его душа только что освободилась, уйдя в Бесконечность. Палка при падении символично резко треснула, и я со слезами написал на бамбуке: "Для моего любимо­го Ананты, ныне отошедшего".

Мой спутник, доктор Мишра, наблюдал происхо­дящее с сардонической усмешкой.

— Сдержите слезы,— заметил он.— Зачем их лить, прежде чем вы не убедились, что он действительно умер?

Когда наше судно прибыло в Калькутту, рядом вновь был доктор Мишра. На пристани меня встре­тил младший брат Бишну.

— Я знаю, что Ананта ушел из этой жизни,— ска­зал я Бишну прежде, чем тот заговорил.— Скажи, по­жалуйста, нам с доктором, когда это случилось?

Бишну назвал ту самую дату, когда я покупал в Шанхае сувениры.

— Вот это да! — воскликнул доктор Мишра.— Что можно сказать по этому поводу? Профессора должны добавить к медицинскому курсу, который и так уже довольно велик, годичный курс по изучению телепа­тии!

Когда я вошел в наш дом, отец тепло обнял меня.

— Ты приехал,— сказал он нежно. Две крупных слезы катились по его лицу. Обычно сдержанный, он никогда не проявлял ко мне таких знаков привязан­ности. Внешне суровый, внутренне он был мягкосер­дечен, как мать. В семейных отношениях он соеди­нял в себе и отца, и мать.

Вскоре после смерти Ананты моя младшая сестра Налини, исцелившись божественным образом, была возвращена от врат смерти. Прежде чем рассказать эту историю, я немного коснусь некоторых предше­ствующих эпизодов ее жизни.

В детстве наши взаимоотношения с Налини были не из лучших. Я был очень худ, она еще худее. По ка­кому-то неосознанному побуждению, которое психи­атрам нетрудно будет распознать, я частенько драз­нил сестру, называя ходячим скелетом. Ее резкие от­веты были тоже проникнуты черствой прямотой ран­него детства. Иногда вмешивалась мать: легким шлепком мне по уху, как старшему, она на время прекращала ссору.

Прошло время, Налини была помолвлена с моло­дым калькуттским врачом Панчаноном Босом. Тща­тельно разработанные брачные церемонии были со­вершены в надлежащее время. В свадебную ночь я присоединился к большой веселой компании родст­венников в гостиной нашего калькуттского дома. Жених, расположившись рядом с Налини, опирался на огромную златопарчовую подушку. Увы! Пышное из пурпурного шелка сари не могло скрыть ее углова­тости. Прикрывшись подушкой, я подбадривающе улыбнулся новому зятю. До дня брачной церемонии он никогда не видел Налини и, наконец, узнал, что получает в брачной лотерее.

Уловив мое сочувствие, доктор Бос незаметно ука­зал на Налини и шепнул мне на ухо:

— Скажи-ка, что это такое?

— О, доктор,— ответил я,— это вам скелет для изучения! — Мы с зятем скорчились от смеха, с тру­дом сохраняя должное приличие пред собравшимися родственниками.

С годами доктор Бос полюбился нашей семье. При любой болезни все обращались к нему. Мы стали верными друзьями и часто вместе шутили. Обычно в качестве мишени была Налини.

— Это какой-то замысловатый медицинский ку­рьез,— однажды заметил зять.— На твоей тощей се­стре я перепробовал все: рыбий жир, масло, солод, рыбу, яйца, мясо, тонизирующие средства. А она не поправилась и на сотую долю дюйма.— Мы оба рас­хохотались.

Через несколько дней я зашел к Босу домой. Дело, приведшее меня, заняло всего около пяти минут, после чего я собрался уйти, и, как казалось, Налини меня не заметила. Дойдя до входной двери, я услы­шал ее мягкий, но повелительный голос:

— Пойди сюда, брат. Не думай сбежать от меня на сей раз. Я хочу с тобой поговорить.

Я поднялся в ее комнату. К моему удивлению, она была в слезах.

— Милый брат,— сказал она,— давай оставим ста­рые ссоры. Я хочу стать такой, как ты, во всех отно­шениях.— И с надеждой добавила: — Ты теперь вы­глядишь крепким, помоги мне, пожалуйста. Муж ко мне не подходит, а я его так люблю. Более того, даже если я останусь худой[190] и непривлекательной, все равно жажду прогресса в богопознании.

Просьба ее глубоко тронула мое сердце. Наша новая дружба неуклонно крепла однажды она попро­сила меня принять ее в ученицы.

— Обучи меня, как тзбе нравится. Я перелагаю свою надежду с тонизирующих средств на Бога.— Она собрала все лекарства и вылила их в канализа­цию.

Чтобы испытать ее веру, я потребовал исключить из пищи всяческое мясо, рыбу и яйца. Несмотря на значительные трудности, спустя несколько месяцев, в течение которых Налини строго придерживалась множества различных предписаний, намечаемых мной, соблюдая вегетарианскую диету, я зашел к ней.

— Сестренка, ты добросовестна в соблюдении ду­ховных предписаний, а поэтому время твоего возна­граждения близится,— я озорно улыбнулся.— Сколь полной тебе хочется быть,— как наша тетка, что мно­го лет не видит своих ног?

— Нет! Я хочу быть такой, как ты.

— Милостью Божией, поскольку я всегда говорил правду, и теперь скажу истинно[191]. С Божьего благо­словения тело твое с этого дня начнет изменяться, за месяц оно обретет тот же вес, что и у меня,— торже­ственно сказал я.

Эти слова, сказанные от всего сердца, сбылись. Через тридцать дней вес Налини сравнялся с моим. Новая округлость была прелестной, и муж влюбился в нее по уши. Их брак, начавшийся так неблагопри­ятно, обернулся идеальным благополучием.

По возвращении из Японии я узнал, что в мое от­сутствие Налини заболела брюшным тифом. Кинув­шись к ней, я был поражен, найдя ее высохшей, по­добно скелету. Она была в бреду.

— Пока ее разум не помутился от болезни,— рас­сказал мне зять,— она часто говорила: "Если бы здесь был брат Мукунда, со мной бы этого не случи­лось".— И в отчаянии добавил: — Врачи и я сам не видим никакой надежды. Длительное тифозное со­стояние осложнилось кровавым поносом.

Я начал сотрясать небо и землю своими молитва­ми. Наняв в сиделки одну женщину, наполовину англичанку, наполовину индианку, которая действовала в полном согласии со мной, я применил к сестре раз­ные йоговские методы лечения. Кровавый понос пре­кратился.

Но доктор Бос, лишь мрачно покачав головой, сказал, что у нее просто больше нет крови, чтобы ее терять.

— Она поправится! — твердо возразил я.— Через семь дней ее тиф пройдет.

Через неделю я с трепетом увидел, что Налини от­крыла глаза и взглянула на меня нежным взглядом, по которому видно было, что она меня узнала. С того дня она быстро поправлялась. Хотя ее обычный вес и восстановился, но на ней запечатлелся грустный от­печаток почти роковой болезни — у нее были пара­лизованы ноги. Индийские и английские специалис­ты признали ее безнадежной калекой.

Непрерывная борьба за ее жизнь, которую я вел своими молитвами, истощила меня. Я отправился в Серампур просить помощи у Шри Юктешвара. После моего рассказа о состоянии Налини в его глазах отра­зилась глубокая радость.

— Ноги твоей сестры станут нормальными через месяц.— Итгебавил: — Пусть она носит на руке брас­лет с непросверленным жемчугом в два карата на ре­мешке.^

Я простерся у его стоп с чувством радостного об­легчения:

— Господин, вы же учитель, достаточно и слова, что она поправится. Но если вы настаиваете, я не­медленно достану жемчуг.

— Да, сделай это,— кивнул он и перешел к точно­му описанию физических и психических черт Нали­ни, которой никогда не видел.

— Учитель,— спросил я,— разве это астрологичес­кий анализ? Вам же не известен ни день, ни час ее рождения.

Шри Юктешвар улыбнулся:

— Существует более глубокая астрология, незави­симая от показаний календарей и часов. Всякий че­ловек является частью Творца, или Человека Косми­ческого, он обладает небесным телом, равно как зем­ным. Глаз человеческий видит физическую форму, но внутреннее око проникает значительно глубже — до самой вселенской модели, интегральной и индивиду­альной частью которой является человек.

Я вернулся в Калькутту и приобрел для Налини жемчуг[192]. Месяц спустя ее парализованные ноги пол­ностью исцелились.

Сестра попросила меня передать моему гуру сер­дечную благодарность. Он молча выслушал передан­ное. Но когда я уходил, учитель сделал замечание полное смысла:

— Многие врачи говорили твоей сестре, что она никогда не сможет иметь детей. Убеди ее, что в тече­ние нескольких лет она родит двух дочерей.

Через несколько лет Налини, к своей радости, ро­дила девочку, за которой еще через несколько лет последовала другая.

Учение крия-йоги, столь часто здесь упоминаемое, стало широко известно в современной Индии через посредство Лахири Махасая — гуру моего гуру. Сан­скритский глагольный корень крия — кри — делать, действовать и реагировать — тот же, что в слове кар­ма — природном принципе причин и следствий. Крия-йогц, таким образом,— это "единение (йога) с Бесконечным через определенный обряд или опреде­ленное действие(крия)". Йог, следующий с верой ее методу, постепенно освобождается от кармы, или универсальной цепи причинности.

Древние йоговские предписания не позволяют мне дать полное разъяснение крия-йоги на страницах дан­ной книги, предназначенной для широкой публики. Подлинной технике следует учиться у криябана (крия-йога). Здесь же достаточно указания в общих чертах.

Крия-йога — это простой психофизиологический метод, благодаря которому кровь человека освобож­дается от углекислоты и обогащается кислородом. Атомы этого избыточного количества кислорода пре­образуются в жизненный ток, что омолаживает мозг и спинальные центры. Тормозя процесс образования венозной крови, йог в состоянии затормозить или предотвратить разложение тканей. Развитый йог пре­образует свои клетки в чистую энергию. Илия, Иисус, Кабир и другие пророки в прошлом были мас­терами в применении крии или какого-то сходного метода, благодаря которому они по своей воле за­ставляли тело материализоваться и дематериализо­ваться.

Крия — древнее учение. Лахири Махасая получил его от своего гуру — Бабаджи, вновь открывшего и очистившего эту технику после того, как ее утратили в темные века. Бабаджи назвал ее заново просто крия-йога.

"Крия-йога, которую я даю миру через тебя в этом, девятнадцатом, веке,— сказал Бабаджи Лахири Маха­сая,— это возрождение того же учения, что тысячеле­тия назад дал Кришна Арджуне, оно же позже было известно Патанджали и Христу с Его учениками".

Крия-йога дважды упоминается величайшим про­роком Индии Господом Кришной в Бхагавадгите. Одна строфа гласит:

Можно жертвовать в пране апану иль, напротив, в апане — прану: так, дыханий пути преграждая, пранаяму аскеты свершают[193].

Комментарий этой строфы таков: йог задерживает разложение своего тела пополнением праны (жизнен­ной силы), а отрицательные изменения в теле сдер­живаются апаной (выделение), то есть, нейтрализуя разложение и развитие благодаря успокоению серд­ца, йог научается контролировать жизненные про­цессы.

Другая строфа Гиты:

Отвратившись от внешних предметов, меж бровями свой взор уставив, уравняв внутри носа дыханья, что зовутся апана и прана,

кто без страсти, без страха, без злобы, обуздавший мысль, чувства и сердце, устремленный лишь к освобожденью,— тот молчальник всегда свободен[194].

В другой строфе Бхагавадгиты Кришна также рассказывает[195], что это Он Сам в одной из Своих предыдущих инкарнаций передал непреходящую йогу древнему просветленному, Вивасвату — Вивасват со­общил ее великому законодателю Индии Ману[196].


 

 

 

ЛЮТЕР БЕРБАНК И ПАРАМАХАМСА ЙОГАНАНДА

Сайта Роза, Калифорния, 1924 год

 

 

ТЕРЕЗА НЬЮМЕН, РИЧАРД РАЙТ И ЙОГАНАНДА

Эйхштадт, Бавария, 17 июля 1935 года

Шри Юктешвар и Иогананда, Калькутта, 1935 год

"Из-за отсутствия эффектности в облике гуру лишь^немногие из современников видели в нем сверхчеловека,— сказал Иогананда.— Хотя Шри Юктешвар, как и все прочие, был рожден смертным, он достиг идентичности с Правителем времени и пространства. Он не обнаруживал непреодолимой преграды в слиянии человеческого с божественным. У меня возникло понимание, что не существует препятствий, кроме духовного безделья".

 

АНАНДА МОЙИ МА с мужем (слева) и Иоганандой (фото слева). ГИРИ БАЛА — "Святая, которая ничего не ест" (фото справа). Она применяет определенную йоговскую технику, ко­торая позволяет перезарядить тело космической энергией посредством эфира, солнца и воз­духа. "Я ничего не ем,— сказала она.— Я сплю очень мало, а остальное время работаю".


ЗАВТРАК В АШРАМЕ МАХАТМЫ ГАНДИ В ВАРДХА

Йогананда читает записку, написанную Ганди (сидит справа). Это был понедельник, еженедельный день молчания Махатмы. 27 августа 1935 года Йогананда посвятил Ганди в крия-йогу

 

 

 

СВАМИ КРИШНАНДА (фото слева) в 1936 году, на Аллахабадском кумбха мела с его ручной львицей-вегетарианкой, обученной им рычать звук Аум.

ПЕЩЕРА БАБАДЖИ В ГИМАЛАЯХ (фото справа). Пещера около Раникхета, иногда занимаемая Бабаджи. Внук Лахири Махасаи Ананда Мохан Лахири (в белом) и трое приверженцев во время по­сещения святого места

Редкий цветок в саду на земле

Эта фотография Парамахамсы Йогананды была сделана в сен­тябре 1951 года за 6 месяцев до его ухода. Он сидит в саду Общества Самопознания у озера-усыпальницы на Тихоокеанском побережье в Калифорнии.

Великий учитель изображает пальцами мудру — пожелание мира, на его груди — один из его любимых символов — Христиан­ский крест.

 

Индия Усыпальница Шри Юктешвара на морском побережье. Пури

 

ШРИ БХУПЕНДРА НАТ САНЬЯЛ
выдающийся ученик Лахири Махасая; основатель храма Лахири Махасая. пури. Индия

 

 

 


 



 

Парамахамса Иогананда — "последняя улыбка"

Фотография сделана за час до его махасамадхи (окончательный сознательный выход йога из своего тела) на банкете, даваемом в честь посла Индии Бинея Р.Сена 7 марта 1952 г. в Лос-Анджелесе, Калифорния.

Фотограф запечатлел здесь улыбку любви, которая, как кажет­ся, передает благословение каждому из миллионов учеников и уче­ников учеников учителя. Глаза, которые уже устремлены в беско­нечность, тем не менее полны человеческой теплоты и понимания.

Нет силы разъединить этого несравненного посвященного и его тело, продемонстрировавшее феноменальное состояние нетленнос­ти.

 

РАДЖАСИ ДЖАНАКАНАНДА. Мистер Джеймс Дж. Линн (фото слева). Второй президент Общества Самопознания и Йогода Сатсанга, основанных Парамахамсой Йоганандой. Ученик Парамахамсы Йог-ананды. ШРИ ДАЯ МАТА (фото справа). Третий, нынешний президент тех же обществ

 

Мудрый Ману передал эту великую технику Икшва-ку, основателю индийской династии солнечных во­инов. Переходя таким образом от одного к другому, царственная йога хранилась мудрецами — риши до наступления эпохи материализма[197]. Затем из-за скры­тности жрецов и безразличия остальной части чело­вечества священные знания постепенно стали недо­ступными.

Крия-йога дважды упоминается выдающимся тол­кователем йоги мудрецом древности Патанджали, писавшем: "Крия-йога состоит в дисциплинировании тела, контроле над умом и медитации на Аум[198]. Па­танджали говорит о Боге как о действительном Кос­мическом Звуке Аум, слышимом в медитации[199] . Аум— это Творческое Слово, Звук Вибраторного Мотора, Свидетель[200] божественного присутствия. Даже начи­нающий йог может вскоре услышать чудесный звук Аум. Получая это блаженное духовное поощрение, поклоняющийся обретает полную уверенность, что находится в действительном контакте с божествен­ными сферами.

Второй раз Патанджали упоминает о контроле над жизненной силой или технике крия-йоги таким обра­зом: "Освобождения можно достичь той пранаямой, что приобретается разделением процесса вдоха и вы­доха "[201]

Святой Павел знал крия-йогу или очень сходный метод, благодаря чему был в состоянии подключать жизненные тотси к чувствам и отключать их. Потому он и мог сказать: "Я каждый день умираю: свидетель­ствуюсь в том похвалою вашею, братия, которую я имею во Христе Иисусе, Господе нашем[202]. Направ­ляя всю жизненную силу тела внутрь (обычно на­правленную вовне, на чувственный мир, придавая ему, таким образом, его кажущуюся прочность), свя­той Павел ежедневно испытывал подлинное йогов-ское единение с "радостью" (блаженством) Сознания Христа. В этом счастливом состоянии он отчетливо сознавал себя "мертвым" или свободным от чувст­венных иллюзий мира майи.

В начальных состояниях контакта с Богом — саби-кальпа самадхи сознание преданного сливается с Космическим Духом, его жизненная сила извлекает­ся из тела, кажущегося мертвым, то есть недвижным, застывшим. Йог вполне сознает состояние приоста­новленной живости тела. Когда же он прогрессирует до более высоких духовных состояний — нирвикальпа самадхи, то получает возможность общаться с Богом безо всякой фиксации тела и в своем обычном бодр­ствующем сознании даже среди изнуряющих мирских обязанностей[203].

"Крия-йога — это инструмент, благодаря которому может быть ускорена эволюция человека,— объяснял ученикам Шри Юктешвар.— Йоги древности открыли, что секрет Космического Сознания тесно связан с господством над дыханием. Это уникальный и бес­смертный вклад Индии в сокровищницу мирового знания. Жизненная сила, обычно занятая поддержа­нием деятельности сердца, может быть освобождена для более высоких видов деятельности методом успо­коения и остановки непрестанной потребности в ды­хании".

Крия-йог мысленно направляет движение жизнен­ной энергии вверх и вниз вокруг шести спинальных центров (мозговое, затылочное, грудное, пояснич­ное, крестцовое и копчиковое сплетения), соответст­вующих двенадцати астральным знакам зодиака — символическому Космическому Человеку. Полмину­ты обращения энергии вокруг чувствительного спин­ного мозга человека вызывают тонкий прогресс в его эволюции; полминуты крия равны году естественного духовного развития.

Астральная система человека с шестью (двенад­цать по полярности) внутренними созвездиями, об­ращающимися вокруг солнца всеведущего духовного ока, связана с физическим солнцем и двенадцатью знаками зодиака. Так на всех людей действует внут­ренняя и внешняя вселенная. Древние риши откры­ли, что земная и небесная сфера человека двенадца­тилетними циклами толкают его вперед на его естест­венный путь. Писания утверждают, что человеку тре­буется миллион лет нормальной безболезненной эво­люции, чтобы, усовершенствовав мозг, достичь Кос­мического Сознания.

Тысяча крия, выполняемых в течение восьми с по­ловиной часов, дают йогу за день эквивалент тысячи лет естественной эволюции, или 365 000 лет эволю­ции за один год. Таким образом за три года крия-йог может достичь собственным разумным усилием того же результата, который природа дает только через миллион лет. Конечно, ускорением крией могут поль­зоваться только такие йоги, которые с помощью гуру тщательно приготовили тело и мозг для того, чтобы выдержать силу, порождаемую интенсивной практи­кой.

Начинающий заниматься крией делает от 14 до 28 йоговских упражнений два раза в день. Многие йоги достигают освобождения через 6, 12, 24 или 48 лет. Если йог умирает раньше достижения полной само­реализации, то он уносит с собой хорошую карму прежних усилий в крия-йоге, и в последующей жизни он естественно устремляется к своей Бесконечной Цели.

Тело обычного человека подобно лампочке в пять­десят ватт, которая не способна выдержать мощность в миллиард ватт, пробужденную постоянной практи­койкрия. Благодаря постепенному и регулярному на­ращиванию простых и всем понятных методов крия тело человека день за днем астрально преобразуется и становится, наконец, готовым для проявления бес­конечных потенций космической энергии, состав­ляющей первое материально активное пророждение Духа.

Крия-йога не имеет ничего общего с ненаучными дыхательными упражнениями, преподаваемыми мно­гими введенными в заблуждение фанатиками. По­пытки насильственно удержать дыхание в легких, не только неестественны, но и явно неприятны. Крия же, напротив, с самого начала сопровождается ощу­щением покоя и ощущением эффекта восстановле­ния в позвоночнике.

Древняя йоговская техника преобразует дыхание в вещество мысли. Путем духовного развития можно познать дыхание как ментальную концепцию дейст­вия ума: воображаемое дыхание.

Можно привести множество примеров математи­ческой связи между скоростью дыхания человека и изменениями в состоянии его сознания. Человек, все внимание которого поглощено интеллектуальной бе­седой или осуществлением какого-нибудь искусного или трудного дела, автоматически дышит очень мед­ленно. Устойчивость внимания зависит от скорости дыхания, быстрое или неровное дыхание неминуемо сопровождается вредными эмоциональными состоя­ниями страха, страсти, гнева. Беспокойная обезьяна дышит со скоростью тридцать два раза в минуту в от­личие от человека, скорость дыхания которого в среднем восемнадцать раз. Слон, крокодил, черепа­ха, змея и другие животные, известные своей долгой жизнью, отличаются меньшей скоростью дыхания, чем у человека. Гигантская черепаха, например, до­живающая до трехсот лет, дышит лишь четыре раза в минуту.

Омолаживающий эффект сна связан с временным неосознаванием человеком тела и дыхания. Спящий как бы становится йогом, каждую ночь он бессозна­тельно выполняет йоговский ритуал освобождения себя от отождествления с телом и поглощается потоками жизненной силы, исцеляющей главные области головного мозга и шесть "субдинамо" спинальных центров. Таким образом, спящий, сам того не ведая, подзаряжается космической энергией, поддерживаю­щей его всю жизнь.

Подлинный же йог осуществляет этот простой, ес­тественный процесс сознательно, а не бессознатель­но, как медленно дышащий спящий человек. Крия-йогпользуется своей техникой, чтобы пропитать и насытить все физические клетки нетленным светом, поддерживая их таким образом в духовно намагни­ченном состоянии. Научным образом (в часы заня­тий) он делает дыхание ненужным и при этом не вхо­дит в негативные состояния сна, бессознательности или смерти.

У людей, живущих под властью майи или природы, поток жизненной энергии направлен к внешнему ми­ру; она расходуется напрасно и неправильно употреб­ляется чувственной сферой. Практика крии меняет направление потока; жизненная сила ментально на­правляется во внутренний космос и воссоединяется с тонкими спинальными энергиями. От такой подпит­ки клетки тела и мозга йога обновляются духовным эликсиром.

При помощи надлежащего питания, солнечного света и гармоничного мышления человек, которого по жизни ведет только лишь природа с ее божествен­ным планом, достигает самореализации только через миллион лет. Напртив, чтобы произвести хотя бы не­значительное очищение в структуре мозга нужно две­надцать лет нормального здорового образа жизни; потребуется миллион оборотов солнца, чтобы очис­тить обитель мозга в достаточной степени для прояв­ления Космического Сознания. Однако крия-йог, ис­пользуя духовную науку, освобождает себя от необхо­димости внимательного наблюдения и тщательного соблюдения законов природы в течение длительного времени.

Развязывая шнур дыхания, накрепко привязываю­щий душу к телу, крия служит для продления жизни и расширения сознания до бесконечности. Йоговский метод преодолевает бесконечное перетягивание кана­та между умом и чувствами, привязанными к мате­рии, и освобождает стремящегося, дабы он вновь унаследовал Вечное Царство. Тогда он знает, что его истинная природа не ограничена ни физическим те­лом, ни дыханием — символом порабощения смертного человека воздухом, принуждением стихийной природы[204].

 

Над смертью властвуй в жизни быстротечной.

И смерть умрет, а ты пребудешь вечно[205].

 

Интроспекция, или "сидение в молчании",— это ненаучный метод, попытки насильно разъединить разум и чувство, связанные вместе жизненной силой. Созерцательный ум, пытающийся вновь вернуться к божественности, постоянно оттягивается жизненны­ми токами обратно к чувствам. Крия, управляющая умом непосредственно через жизненную силу, есть легчайший, эффективнейший и самый научный путь приближения к Бесконечному. В отличие от медлен­ных и ненадежных теодогических путей "на волах" к Богу крия-йогу справедливо можно назвать перелетом на "самолете".

Йоговское учение базируется на эмпирическом учете всех видов упражнений в концентрации и меди­тации. Йога дает возможность последователю по своему желанию отключать жизненный ток от пяти "телефонных линий" чувств: зрения, слуха, -обоня­ния, вкуса и осязания или подключать его к этим "телефонам". Достигнув этой способности разъеди­няться с чувствами, йог находит простым по своей воле соединять ум с божественными сферами или с миром материи. Он более не уносится против своей воли жизненной силой обратно в земную сферу буй­ных чувств и беспокойных мыслей.

На жизнь развитого крия-йога оказывают влияние не следствия прошлых действий, но исключительно указания со стороны души. Таким образом, практи­кующий избегает медленных эволюционных контролеров хороших или дурных эгоистических действий обычной жизни — медлительных и подобных улитке с сердцем орла.

Высший метод духовной жизни освобождает йога, который, разбив оковы эго, ощущает глубокую атмо­сферу вездесущности. В отличие от этого рабство ес­тественного образа жизни заключено в унизительной медлительности. Сообразуя жизнь лишь с порядком эволюции, человек не может требовать от природы никакой уступки в сторону ускорения; даже если бы он мог жить, не погрешая против законов физичес­кой и психической сущности, ему все же потребова­лось бы около миллиона лет маскарада перевоплоще­ний для того, чтобы познать конечное освобождение.

Телескопические методы йоги, освобождая от фи­зических и умственных отождествлений в пользу ин­дивидуальности души, таким образом, вручаются тем, кто с отвращением смотрит на тысячу тысяч лет. Этот круг цифр расширяется для обычного человека, не живущего в гармонии даже с природой, не говоря уже о душе, а следуя вместо этого всяким неестест­венным усложнениям, нарушая в своем теле и мыс­лях непорочный здравый смысл природы. Ему может не хватить для освобождения и двух миллионов лет.

Простой человек редко сознает или вовсе не со­знает, что тело — это царство, управляемое душой-императором, находящейся на троне черепа с помощ­никами-регентами в шести центрах позвоночника или сфер сознания. Эта теократия распространяется на толпу послушных подданных — двадцать семь тысяч миллиардов клеток, наделенных как бы авто­матическим разумом, благодаря чему они выполняют все обязанности развития, изменения и гибели в теле, и пятьдесят миллионов бессознательных мыс­лей, эмоций и комбинаций чередующихся фаз в со­знании человека в течение средней длительности жизни — шестьдесят лет.

Всякий кажущийся бунт в человеческом теле или мозге против души-императора, проявляющийся в виде болезни или неразумности, происходит не вследствие нелояльности среди смущенных субъек­тов, но вследствие злоупотребления человеком в про­шлом или теперь индивидуальностью или свободной волей, данной ему одновременно с душой и вовеки не подлежащей отторжению.

Отождествляя себя с пустым эго, человек прини­мает как должное, что это именно он думает, желает, чувствует, переваривает пищу и поддерживает в себе жизнь, никогда не признавая в размышлениях (а их было бы достаточно очень немного), что в его обыч­ной жизни он ничто, лишь марионетка прошлых дей­ствий (кармы) и природы или окружающей среды. Интеллектуальные реакции, чувства, настроения и привычки каждого человека — лишь следствия про­шлых причин этой или предыдущей жизни. Однако его царственная душа выше таких влияний. Отвергая преходящие истины и свободы, крия-йог проходит за пределы всех разочаровании в свою освобожденную Сущность. Писания говорят, что человек — это не разлагающееся тело, а бессмертная душа. Благодарякрия-йоге ему дается точный метод, доказательства этой истины.

«Внешние ритуалы не разрушают невежества, так. как не вступают во взаимное противоречие,— писал Шанкара в его знаменитом ^Столетии стихов".—Лишь осознанное знание разрушает невежество. Зна­ние не может возникнуть иначе чем путем исследова­ния: кто я? как родилась эта вселенная? кто является ее творцом? какова ее материальная причина? К та­кому типу исследования обращаются». Интеллект не дает ответа на эти вопросы, поэтому риши развили йогу как метод духовного исследования.

Говоря о несомненной методической надежности йоги, Кришна следующим образом возносил хвалу йогу, знающему технику:

Превосходит йогин аскетов, йогин выше, чем тот, кто знает (Джняна йог), йогин выше, чем делатель жертвы (Карма йог); устремляйся же к йоге, Арджуна[206].

Крия-йога — это в действительности „"ритуал ог­ня", часто превозносимый в Гите. Йог бросает страстные желания в костер монотеизма, посвящен­ный бесподобному Богу. Это действительно истинно йоговская церемония огня, в которой все прошлые и настоящие желания являются топливом, расходуе­мым божественной любовью. Высшее Пламя прини­мает жертву всего человеческого безумия, и человек очищается от грязи. Его метафорические кости обна­жены от жаждущей плоти, его кармический скелет очищен антисептическим солнцем мудрости. Без­обидный перед человеком и Творцом, он, наконец, чист.

— Почему ты питаешь отвращение к организаци­онной работе?

Этот вопрос учителя немного испугал меня. Дей­ствительно, в то время я считал, что организации — это "осиные гнезда".

— Это неблагодарный труд,— ответил я,— неваж­но, что делает или не делает руководитель, его все равно критикуют.

— Не желаешь ли ты всю божественную чанна (манну небесную) для себя одного? — возразил гуру, строго взглянув на меня.— Разве мог бы ты или кто-нибудь другой достичь контакта с Богом через йогу, если бы великодушные учителя, сменяя друг друга, не пожелали передать знание другим? — И доба­вил: — Бог — это мед, организации — ульи; необхо­димы оба. Конечно, всякая форма бесполезна без Духа, но почему бы тебе не начать деятельность с ульев, полных духовного нектара?

Его совет глубоко тронул меня. Хотя я и ничего не ответил, в груди моей возникло твердое решение не­пременно, насколько в моих силах, поделиться с со­братьями освобождающими истинами, полученными у стоп гуру. "Господи,— молился я,— да озаряет во­веки любовь Твоя святилище моего благоговения, и да буду я способен пробудить любовь Твою во всех сердцах".

А однажды, еще до того, как я присоединился к монашескому ордену, Шри Юктешвар неожиданно заметил:

— Подумай, как тебе в старости будет недоставать общества жены! Согласись, что семейный'человек, занятый полезным трудом для содержания жены и детей, таким образом играет достойную роль в глазах Бога?

— Учитель,— запротестовал я в тревоге.— Вы же знаете, что я в этой жизни жажду лишь Космической Возлюбленной.

Он рассмеялся так весело, что я понял: замечание его было сделано просто для того, чтобы испытать мою веру.

— Запомни,— медленно сказал он,— тот, кто сбрасывает с себя мирские обязанности, может оп­равдаться, лишь взяв ответственность за гораздо большую семью.

Идея правильного воспитания молодежи всегда была близка моему сердцу. Я четко видел бесплодные результаты обычного обучения, направленного лишь на развитие тела и интеллекта. Моральные и духов­ные ценности, без признания которых ни один чело­век не может прийти к счастью, все еще отсутствуют в официальной учебной программе. Я решил осно­вать школу, где мальчики могли бы развиваться до поры их зрелости. Свой первый шаг в этом направле­нии я сделал с семью ребятами в Дихика, маленьком селении Бенгалии.

Через год, в 1918 году, благодаря великодушию Маниндры Чандра Нунди, магараджи Кашимбазара, я смог перевести быстро разрастающуюся группу в Ранчи. Этот город в Бихаре, километрах в трехстах от Калькутты — благословенное место с самым здоро­вым климатом в Индии. Кашимбазарский дворец в Ранчи был превращен в штаб-квартиру новой школы, которую я назвал "Иогода Сатсанга Брахмачарья Видьялая"[207].

В соответствии с идеалами воспитания риши я со­здал программу обучения детей как для начальной, так и для средней школы. В древней Индии местами их обучения, как светского, так и божественного, были лесные ашрамы. Туда входили дисциплины сельскохозяйственные, технические, коммерческие и академические. Ученики обучались также йоговской концентрации и медитации, а также единственной в своем роде системе физического развития погода, принципы которой мне открылись в 1916 году.

Поняв, что тело человека подобно электрической батарее, я сделал вывод, что его можно подзарядить энергией непосредственно человеческой волей. По­скольку никакое действие, незначительное или зна­чительное, невозможно без проявления воли, человек может воспользоваться этим основным двигателем для обновления тканей тела без всяческих обремени­тельных аппаратов или механических упражнений. Потому я научил учащихся в Ранчи простым техни­ческим приемам йогода, благодаря которым жизнен­ная сила, сконцентрированная в продолговатом моз­ге, может быть тотчас сознательно подзаряжена из постоянно имеющегося неограниченного источника космической энергии.

Ребята в Ранчи с радостью откликнулись на при­менение этой техники, необычайно развив способ­ность к перемещению энергии из одной части тела в другую и сидению в трудных асанах[208] в абсолютном равновесии. Они совершали подвиги силы и вынос­ливости, которые не смогли бы осуществить многие взрослые силачи. .

Мой младший брат Бишну Чаран Гхош поступил в школу Ранчи, позже он стал ведущим специалистом Бенгалии по физкультуре. С одним из своих учени­ков он проехал Европу и Америку, демонстрируя силу и ловкость, изумлявшие ученых, в том числе Колумбийского университета в Нью-Йорке и многих других университетов[209].

К концу первого учебного года число заявлений от желающих поступить в Ранчи достигло двух тысяч. А школа, которая в то время была исключительно и местом жительства учеников, могла дать пристанище лишь примерно сотне человек. Вскоре было органи­зовано обучение учеников, живущих дома. ,

В школе мне • надлежало быть и отцом и матерью для детей, а также справляться с множеством органи­зационных проблем. Я часто вспоминал слова Хрис­та: "...Истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради Меня и Еванге­лия и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев, и сестер, и матерей» и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной"[210].

Шри Юктешвар так истолковывал эти слова: "Преданный Богу человек, отказавшийся от жизнен­ного опыта брака и семьи, меняет проблемы малень­кого домохозяина и ограниченной деятельности на значительно более ответственное служение обществу в целом, предпринимает труд, часто сопровождаемый преследованием со стороны неправильно понимаю­щего его общества. Но этот путь также сопровождает­ся и неким божественным внутренним вознагражде­нием".

Однажды в Ранчи с благословением прибыл мой отец, долго воздерживавшийся от этого из-за того, что я огорчил его отказом от предложения занять пост в железнодорожной компании Бенгал-Нагпур Рэйлуэй.

— Сын,— сказал он,— теперь я смирился с твоим жизненным выбором. Мне радостно видеть тебя среди этих счастливых, шустрых ребятишек, твоя жизнь здесь лучше, чем жизнь с бездушными цифра­ми железнодорожных расписаний.— Он помахал рукой дюжине мальчиков, следовавших за мной по пятам.— У меня было только восемь детей,— заметил он,— но я могу понять тебя! — Глаза его были влаж­ны от слез.

Имея в собственном распоряжении большой фруктовый сад и одиннадцать гектаров земли, мы с учениками и учителями по многу часов ежедневно наслаждались сельскохозяйственными работами на свежем воздухе. У нас было много разных живот­ных — кошек, собак, коз, коров и олененок, которо­го дети просто обожали. Я тоже так любил оленя, что позволял ему спать в своей комнате. Со светом зари маленькое создание обычно ковыляло к моей посте­ли за утренней ласко'й.

Однажды, так как мне надо было сделать кое-какие дела в городе Ранчи, я покормил баловня рань­ше обычного, предупредив ребят, чтобы до моего возвращения они не кормили олененка. Однако один мальчик не послушался и дал ему много молока. По возвращении вечером я узнал печальную новость: олененок при смерти от переедания.

Жалостливо моля Бога пощадить его жизнь, со слезами я взял на колени всеобщего любимца, явно бывшего без признаков жизни. Через несколько часов маленькое создание открыло глаза, встало и слабо заковыляло. Вся школа огласилась радостными восклицаниями.

Но этой ночью я получил памятный урок на всю жизнь. Провозившись с олененком до двух часов ночи, я заснул. Он явился во сне и сказал:

— Ты задерживаешь меня здесь, пожалуйста, от­пусти!

— Хорошо,— ответил я во сне.

Тут же проснувшись, я закричал: "Ребята! Олене­нок умирает!" и бросился в угол комнаты, где был всеобщий любимец. Он сделал последнюю попытку подняться, проковылял ко мне и упал мертвым у моих ног.

Согласно карме, направляющей и регулирующей судьбу животных, жизнь олененка завершилась, и он был готов к прогрессу в более высокой форме. Но из-за глубокой привязанности, которая, как я потом осознал, была эгоистичной, благодаря пылким мо­литвам я был в состоянии удержать его в ограничени­ях животной формы существования, от которой душа всеми силами старалась освободиться. В связи с этим душа олененка во время моего сна попросила освобо­дить ее от жизни в теле олененка, поскольку без по­зволения она либо не хотела, либо не могла отойти. И как только я согласился, сделала это.

Скорбь оставила меня, я по-новому понял, что Бог желает, чтобы все дети любили Его, ибо являются частью Его, и не считали ошибочно, будто со смер­тью все завершается. Несведущий человек видит лишь непреодолимую силу, захватывающую сцену смерти, как будто навек скрывающую его любимых друзей. Но непривязанный человек, любящий других как Проявления Господа, понимает, что со смертью дорогие ему лишь возвращаются к Богу радостно передохнуть.

Школа в Ранчи разрослась от скромных размеров до учебного заведения, теперь хорошо известного в Бихаре. Многие факультеты поддерживались добро­вольными взносами тех, кого радовало увековечение идеалов воспитания риши. Также были учреждены процветающие филиалы в Миднапуре, Лакшманпуре и Пури.

В учебном заведении Ранчи есть медицинский фа­культет, где лекарства и услуги врачей бесплатны для местных бедняков. Число лечившихся было довольно высоко и доходило до более чем восемнадцать тысяч человек в год. Видьялая отличалась также и в индий­ских состязаниях, и в сфере науки, что подтверди­лось позже успехами многих ее питомцев в последую­щей университетской жизни.

В течение трех последних десятилетий школа была удостоена посещения выдающихся людей Востока и Запада. Одной из великих персон, посетивших Ви-дьялаю в первый год ее существования, был свами Пранабананда, бенаресский "святой с двумя тела­ми". Когда великий учитель взглянул на классы, жи­вописно расположившиеся на свежем воздухе под де­ревьями, и вечером увидел, как ребята часами сидят неподвижно в йоговской медитации, он был глубоко тронут.

— Сердце радуется,— сказал он,— когда я вижу, что идеалы правильного воспитания молодежи Лахи-ри Махасая продолжаются в этом месте. Да будет на нем благословение моего гуру.

Один мальчик обратился с вопросом к великому йогу:

— Господин,— спросил он,— буду ли я монахом? Только ли для Бога моя жизнь?

Хотя свами кротко улыбался, глаза его пронизыва­ли будущее.

— Дитя мое,— ответил он,— когда ты станешь взрослым, тебя ждет прекрасная невеста (в конце концов после многолетних намерений вступить в Орден Свами он действительно женился).

Спустя некоторое время после посещения школы в Ранчи свами Пранабанандой я с отцом посетил его дом в Калькутте, где временно остановился этот йог. Предсказание Пранабананды сделанное много лет назад, вдруг пришло на память: "Я увижу тебя с твоим отцом позже".

Когда отец вошел в комнату свами, великий йог поднялся с места и дружески обнял моего родителя.

— Бхагабати,— сказал он,— что вам еще надо? Разве вы не видите, что ваш сын на пути к Бесконеч­ному? — Услышав его похвалу, я покраснел от сму­щения. Свами продолжал: — Помните, как часто наш блаженный гуру говаривал: "Банат, банат, бан джа"[211].Так, непрестанно придерживаясь крия-йоги, быстрее достигайте врат божества.

Тело Пранабананды, выглядевшее столь здоровым и крепким во время удивительного посещения его в Бенаресе, теперь обнаруживало явные следы возрас­та, хотя осанка его была по-прежнему восхитительно прямой.

— Свамиджи,— спросил я, глядя прямо в его гла­за,— скажите, пожалуйста, правду: не ощущаете ли вы возраста? С ослаблением тела не страдают ли вос­приятия Бога из-за каких-либо ограничений?

Он улыбнулся ангельской улыбкой:

— Возлюбленный ныне со мною более, чем когда-либо.— Его абсолютная уверенность переполняла мой ум и душу. Он продолжал: — Я все еще наслаж­даюсь двумя пенсиями — одной от присутствующего здесь Бхагабати, а другой — ниспосланной свыше. Показав пальцем на небо, святой впал в экстаз, лицо его озарилось божественным светом — это явилось достаточным ответом на вопрос.

Заметив, что в комнате Пранабананды было много растений и пакетиков с семенами, я спросил его об их назначении.

— Я навсегда оставил Бенарес,— сказал он,— и теперь держу путь в Гималаи. Там я открою ашрам для учеников. Из этих семян вырастут шпинат и дру­гие овощи. Мои дорогие будут жить просто, проводя время в блаженном единении с Богом. Ничего иного не нужно.

Отец спросил брата по ученичеству, когда он вер­нется в Калькутту.

— Никогда более,— ответил святой.— Это тот год, в который, как сказал Лахири Махасая, я оставлю мой любимый Бенарес навсегда и отправлюсь в Ги­малаи, чтобы там сбросить свой бренный остов.

Глаза мои при этих словах наполнились слезами, но свами спокойно улыбнулся. Он напомнил мне ма­ленького сына неба, сидящего в безопасности на ко­ленях Божественной Матери. Бремя лет не оказывает никакого неблагоприятного действия на полное владение великими йогами высшими духовными сила­ми. Они в состоянии обновить тело по своей воле, но торможение процесса старения никогда не занимает их. Некоторые святые, чтобы исключить необходи­мость истощения кармы в нрвом воплощении, дают ей истощиться на физическом плане, используя ста­рое тело, что позволяет сэкономить время.

Через несколько месяцев я встретил старого друга Санандана,— близкого ученика Пранабананды.

«Мой обожаемый гуру отошел,— рассказывал он, всхлипывая.— Он основал ашрам близ Ришикеша и с любовью занимался с нами. Когда мы, в его обществе быстро прогрессируя духовно, достаточно укрепи­лись, он однажды предложил накормить многих жи­телей Ришикеша. Я спросил, зачем ему хочется этого.

— Это моя последняя праздничная церемония,— сказал он. Я не понял глубины смысла его слов.

Пранабанандаджи помог приготовить большое ко­личество еды. Мы накормили около двух тысяч гос­тей. После пира он сел на высокий помост и прочи­тал вдохновенную проповедь о Бесконечном. По окончании на глазах у тысячи людей он обратился ко мне, так как я сидел на возвышении рядом с ним, и сказал с необыкновенной силой:

— Санандан, приготовься, я собираюсь оставить свое тело.

После безмолвной паузы, ошеломленный, я гром­ко закричал:

— Учитель, не делайте этого! Пожалуйста, прошу вас, не делайте этого!

Толпа мгновенно утихла, множество глаз с любо­пытством взирало на нас. Гуру улыбнулся мне, но его торжественный взгляд был уже устремлен в Вечное.

— Не будь эгоистом,— сказал он,— не горюй обо мне. Я долго с радостью служил всем вам, теперь воз­радуйся и пожелай мне счастливого пути. Я иду на встречу с Космическим Возлюбленным.— Пранаба­нандаджи шепотом добавил: — Скоро я буду рожден вновь. Насладившись кратким периодом Бесконеч­ного Блаженства, я вернусь на землю и присоеди­нюсь к Бабаджи[212]. Ты скоро узнаешь, когда и где моя душа облачится в новое тело.

Затем он воскликнул вновь:

— Санандан, вот я отбрасываю свое тело, приме­няя вторую крия-йогу[213].

Он взглянул на море лиц перед собой и дал благо­словение. Затем направил внутренний взор на духов­ное око, и стал недвижен. Когда изумленные люди думали, что он медитирует в экстатическом состоя­нии, он уже оставил сосуд плоти и погрузил душу в Космическую Безбрежность. Ученики коснулись его тела, находящегося в позе лотоса, но оно более не было теплой плотью. Остался лишь - окоченевший остов; владелец его улетел к берегу бессмертия».

Когда Санандан окончил рассказ, я подумал: «Блаженный "святой с двумя телами" был драматич­ным как при жизни, так и в смерти».

Я спросил, где должен был вновь родиться Прана-бананда.

— Эту доверенную мне святыню я никому не могу разглашать,— ответил Санандан.— Возможно, ты уз­наешь об этом каким-нибудь иным путем.

Через несколько лет от свами Кешабананды[214] я узнал, что Пранабананда спустя несколько лет после рождения в новом теле ушел в Бадринараян, распо­ложенный в Гималаях, и там присоединился к группе святых вокруг великого Бабаджи.

Глава 28 Каши, вновь рожденный и найденный

— Не заходите, пожалуйста, в воду. Давайте за­черпнем ее ведрами и помоемся.

С этими словами я обратился к юным ученикам Ранчи, сопровождавшим меня в тринадцатикиломет­ровой экскурсии к соседнему холму. Озеро перед на­ми был привлекателен, но во мне возникла непри­язнь к нему. Окружавшая группа последовала моему примеру и погрузила в озеро ведра, но несколько ре­бятишек поддались соблазну прохладной воды. Едва они прыгнули в нее, как вокруг них уже извивались большие водяные змеи. Какие поднялись крики и всплески! С какой комичной живостью было покину­то озеро!

Достигнув цели путешествия, мы наслаждались за­втраком на природе. Я сидел под деревом окружен­ный учениками. Заметив мое вдохновенное настро­ение, они забросали меня вопросами.

— Скажите, пожалуйста,— спросил один юно­ша,— всегда ли я пребуду с вами на пути отречения?

— О нет,— ответил я,— тебя насильно заберут до­мой, а позже ты женишься.

— Меня увезут домой только в случае моей смер­ти,— горячо запротестовал он, не поверив. (Но через несколько месяцев его родители прибыли в школу, чтобы забрать его, невзирая на полное слез сопротив­ление. Спустя несколько лет он женился.)

После того как я ответил на множество вопросов, ко мне обратился мальчик по имени Каши. Ему было двенадцать лет, он был блестящий, всеми любимый ученик.

— Господин,— спросил он,— а какой будет моя судьба?

— Ты скоро умрешь,— ответ вырвался из уст с не­преодолимой силой.

Это неожиданное открытие потрясло и глубоко опечалило меня и всех присутствующих. Молча обо­звав себя жутким ребенком, я отказался отвечать на дальнейшие вопросы.

По возвращении в школу Каши пришел в мою комнату.

— Если я умру, не найдете ли вы меня, когда я буду рожден вновь и не направите ли снова на духов­ный путь? — рыдал он.

Я вынужден был отказаться от этой трудной ок­культной ответственности. Но Каши несколько не­дель упорно осаждал меня. Видя, что он расстроен до предела, я наконец утешил его.

— Да,— пообещал я.— Если поможет Небесный Отец, я постараюсь найти тебя.

В летние каникулы я отправился в краткосрочную поездку. Сожалея, что не могу взять с собой Каши, я позвал его перед дорогой в свою комнату и тщатель­но наказал ему оставаться в духовных вибрациях школы, невзирая ни на какие уговоры. Я как-то чув­ствовал, что если он не поедет домой, Надвигающееся бедствие пройдет стороной.

Едва я уехал, как в Ранчи прибыл отец Каши. Пят­надцать дней он пытался сломить волю сына, убеж­дая, что если Каши поедет в Калькутту всего на четы­ре дня повидаться с матерью, то потом сможет вер­нуться. Каши упорно отказывался. Наконец отец за­явил, что заберет мальчика насильно с помощью по­лиции. Эта угроза обеспокоила Каши, не желавшего быть причиной какой бы то ни было неприятности для школы. У него не оставалось никакого иного вы­хода, кроме поездки.

Несколькими днями позже, вернувшись в Ранчи и узнав, что Каши увезли, я тут же сел в поезд на Каль­кутту. Там я нанял кеб, запряженный лошадью. Ког­да экипаж проехал Ховрский мост через Ганг, к свое­му изумлению, я встретил отца Каши и прочих родст­венников в траурных одеждах. Крикнув возничему, чтобы он остановился, я соскочил и свирепо взгля­нул на несчастного отца.

— Господин убийца! — воскликнул я довольно безрассудно.— Вы убили моего мальчика!

Отец уже понял, что совершил ошибку, насильно доставив Каши в Калькутту. В те несколько дней, что мальчик пробыл там, он поел зараженной пищи, за­болел холерой и умер.

Моя любовь к Каши и обещание найти его после смерти днем и ночью преследовали меня. Где бы я ни был, лицо его вырисовывалось передо мной. Я искал его, как давным-давно разыскивал утраченную мать.

Чувствуя, что поскольку Бог дал мне способность разума, я должен воспользоваться им и до предела напрячь силы для того, чтобы открыть тонкие законы, благодаря которым я смогу узнать астральное на­хождение мальчика. Я понимал, что он был душой, вибрирующей неосуществившимися желаниями,— световой массой в астральных сферах, плавающей где-то среди миллионов светящихся душ. Как мне на­строиться на него среди такого множества вибраций световых масс других душ?

Пользуясь секретной йоговской техникой, я пере­дал свою любовь душе Каши через внутренний "мик­рофон", расположенный в центре духовного ока[215] . С антенной из поднятых кистей и пальцев я часто пово­рачивался в разных направлениях, пытаясь опреде­лить место, в котором он вновь родился в зародыше, и надеясь получить ответ в настроенное концентра­цией радио моего сердца. Я интуитивно чувствовал, что Каши скоро вернется на Землю и что, если я буду беспрестанно передавать призыв, его душа ответит. Я знал, что легчайший импульс, посланный Каши, по­чувствуется в моих пальцах, кистях и других частях рук, позвоночнике и нервах.

С неослабевающим рвением в течение почти шес­ти месяцев после смерти Каши я неизменно практи­ковал этот йоговский метод. Однажды утром, гуляя с несколькими друзьями по переполненной народом Бамбазарской части Калькутты, подняв руки на обычный манер, я впервые получил ответ, с внутрен­ним трепетом обнаружив электрические импульсы, тонкой струйкой текущие по пальцам и ладоням. Эти токи переводились в одну непрерывную мысль из глубокого укромного места: "Я Каши, идите ко мне!"

Мысль эта сделалась почти слышимой, когда я со­средоточился на сердечном радио. Вновь и вновь слышимый мною призывный шепот Каши имел ха­рактерный, слегка хрипловатый тембр[216]. Схватив за руку Прокат Даса, одного из моих спутников, я ра­достно сказал ему:

— Кажется, я определил местонахождение Каши!

Я стал вертеться вокруг, к явному веселью друзей и толпы прохожих. Электрические импульсы покалы­вали в пальцах лишь тогда, когда я обращался лицом к соседней улочке, удачно именуемой Змеиной, и пропадали, когда я поворачивался в других направле­ниях.

— А,— воскликнул я,— душа Каши, должно быть, живет в чреве какой-нибудь матери, проживающей здесь.

Я и спутники подошли ближе к улочке Змеиной, вибрации в поднятых руках становились сильнее и отчетливее. Меня как магнитом тянуло на правую сторону. Достигнув входа в один дом, я был поражен, чувствуя, что ток пронизывает меня буквально .на­сквозь. Постучав в дверь в состоянии сильного воз­буждения, я затаил дыхание, чувствуя, что настал счастливый конец долгим, трудным и довольно не­обычным поискам.

Дверь открыл слуга,, сказав, что хозяин дома. Спустившись со второго этажа по лестнице, хозяин вопросительно улыбнулся мне. Я и не знал, как выра­зить вопрос, уместный и неуместный в одно и то же время.

— Скажите, пожалуйста, не ждете ли вы с женой ребенка месяцев примерно шесть?[217]

— Да, это так.— Видя, что я свами, отреченный, одетый в традиционные одежды оранжевого цвета, он вежливо добавил: — Скажите, пожалуйста, откуда вы знаете об этом?

Когда изумленный человек услышал историю о Каши и об обещании, данном ему мною, он поверил в рассказ.

— У вас родится ребенок мужского пола красивого сложения,— сказал я,— с открытым лицом и вихром на лбу. Он будет весьма предрасположен к духовно­му.— Я определенно чувствовал, что ожидаемый ре­бенок будет похож на Каши.

Позже я навестил ребенка, родители которого дали ему его старое имя Каши. Даже в младенчестве он был поразительно похож внешне на дорогого уче­ника в Ранчи. Ребенок немедленно обнаружил ко мне привязанность, прошлое проснулось с удвоенной силой-.

Несколько лет спустя, когда я был в Америке, мальчик-подросток написал мне письмо. Он заявлял о глубоком стремлении следовать йоговскому пути. Я направил его к одному гималайскому учителю, при­нявшему в ученики вновь рожденного Каши.

— Рабиндранат Тагор учил нас пению как естест­венной форме самовыражения, как это происходит, например, у птиц.

Такое пояснение дал шустрый четырнадцатилет­ний мальчик Бхола Нат, ученик школы в Ранчи после того, как я однажды утром похвалил его за склон­ность к музыке. Мальчик изливал целый гармонич­ный поток. Ранее он посещал знаменитую тагоров-скую школу "Шантиникетан"[218] в Болпуре.

— Песни Рабиндраната с ранней юности были у меня на устах,— сказал я собеседнику.— Вся Бенга-лия, даже неграмотные крестьяне, наслаждается его возвышенными стихами.

Мы с Бхолой спели несколько строк из произведе­ния Тагора, переложившего на музыку тысячи ин­дийских стихов,— как современных, так и пришед­ших из глубокой древности.

— Я встретился с Рабиндранатом вскоре после того, как он получил Нобелевскую премию в области литературы,— заметил я после нашего пения.— Меня потянуло к нему, ибо его недипломатичная смелость в отношении литературных критиков вызвала мое восхищение.— Я засмеялся.

Бхола, заинтересовавшись, попросил рассказать эту историю.

«Ученые жестоко и беспощадно критиковали Ра­биндраната Тагора за введение нового стиля в бен­гальскую поэзию,— начал я.— Он смешивал разго­ворные и классические выражения, игнорируя все предписанные ограничения, дорогие сердцу панди-тов. Песни его в эмоционально привлекательных вы­ражениях без особого внимания к принятым литера­турным формам воплощают глубокую философскую истину.

Один влиятельный критик буквально третировал Рабиндраната, называя его "поэтом-пижоном, продающим в печать воркования по рупию за штуку". Но реванш Тагора был близок: весь западный мир вскоре после того, как он перевел на английский язык свои Гитанджали[219]сложил к его стопам бесконечные при­знания. Целый сонм пандитов, включая его бывших критиков, направился в Шантиникетан, чтобы при­нести поздравления.

После преднамеренно длигельного промедления Рабиндранат все-таки принял гостей и выслушал их похвалы в стоическом молчании. Наконец он обра­тил на них их собственное привычное орудие крити­цизма:

"Господа,— сказал он,— благоухание тех почес­тей, которыми вы меня тут одарили, не слишком со­четается с вашим прежним дурно пахнущим прене­брежением. Возможна ли какая-то связь между при­суждением мне Нобелевской премии и вашей внезап­но обострившейся способностью давать оценку? Я тот же самый поэт, не понравившийся вам тогда, когда впервые принес скромные цветы к святыне Бенгалии".

Газеты опубликовали сообщение о смелом выступ­лении Тагора. Я был восхищен прямотой человека, не поддающегося гипнозу лести. В Калькутте меня представил Тагору его секретарь мистер Ч.Ф.Энд-рюс[220], просто одетый в бенгальское дхоти,— продол­жал я.— Он с любовью говорил о Тагоре как о своем гурудеве.

Рабиндранат любезно принял меня. Он излучал мягкую ауру спокойствия, обаяния, культуры и учти­вости. На мой вопрос о предыстории его литературы Тагор ответил, что одним из давнишних источников его вдохновения помимо нашего религиозного эпоса всегда было творчество народного поэта XIV века Ви-дьяпати».

Воодушевленный этими воспоминаниями, я запел Тагоров вариант старой бенгальской песни "Зажги светильник своей любви". Мы с Бхолой весело пели, разгуливая по саду школы.

Года через два после основания школы в Ранчи я получил сердечное приглашение от Рабиндраната на­вестить его в Шантиникетане и обсудить идеалы вос­питания детей. Это приглашение было с благодар­ностью принято. Когда я вошел, поэт сидел в рабо­чем кабинете. Как и при первой встрече, в голову пришло, что он был такой замечательной живой мо­делью благородного мужества, какую только мог по­желать любой живописец. Его прекрасно изваянное лицо благородного патриция обрамлялось длинными волосами и струящейся бородой. Большие трогатель­ные глаза, ангельская улыбка и буквально зачаровы­вающий, как флейта, голос. Крепкий, высокий и се­рьезный, он соединял почти женскую нежность с восхитительной непосредственностью ребенка. Нель­зя было найти более подходящего воплощения-иде­ального представления о. поэте, нежели в этом крот­ком певце.

Мы с Тагором скоро углубились в сравнительное изучение наших школ, как та, так и другая основан­ных на неортодоксальном направлении. Мы обнару­жили много идентичных черт: обучение на открытом воздухе, простоту, достаточный простор для творчес­кого духа детей. Но Рабиндранат большое значение придавал изучению литературы и поэзии, а также вы­ражению себя через музыку и пение, которое я уже отметил у Бхолы. Дети Шантиникетана не обучались йоге, но соблюдали периоды молчания.

Поэт с лестным вниманием слушал мое описание заряжающих энергией упражнений йогода и методов йоговского сосредоточения, которым обучались в Ранчи все ученики.

Тагор рассказал мне о собственной борьбе на пути воспитания: — Я сбежал из школы после пятого класса,— сказал он, смеясь. Было вполне понятно, как его врожденная поэтическая утонченность была оскорблена скучной дисциплинарной атмосферой в классе. Он продолжал:

— Именно поэтому я открыл Шантиникетан в те­ни деревьев и под величавыми небесами,— вырази­тельно показал на небольшую группу, занимающую­ся в прелестном саду.— Ребенок находится в естест­венном для него окружении среди цветов и певчих птиц. Только так может он вполне выразить скрытое богатство его индивидуального дарования. Подлин­ное воспитание ни в коем случае не может вбиваться в голову и восприниматься извне, скорее, оно должно способствовать самопроизвольному извлечению на поверхность бесконечных хранилищ мудрости, скрытых внутри[221].

Я согласился, ибо считаю, что страсть к идеалам, культу героев у молодежи угаснет на диете одной лишь статистики и хронологии эпох.

Поэт с любовью заговорил о своем отце Девендра-нате, вдохновившем начинания Шантиникетана:

— Отец подарил мне эту плодородную землю, где он уже построил постоялый двор и храм,— рассказы­вал мне Рабиндранат.— Я приступил к воспитатель­ному опыту здесь в 1901 году всего с десятью ребята­ми. Все восемь тысяч английских фунтов, доставшие­ся мне с Нобелевской премией, пошли на благоу­стройство школы.

Старый Тагор — Девендранат — известный как махариши, был личностью весьма замечательной,-как всякий может обнаружить из его Автобиографии.Два года его зрелой жизни проведены были в медитации в Гималаях. В свою очередь его отец — Дварканат Тагор — был знаменит на всю Бенгалию щедрыми публичными пожертвованиями. Из этого славного дерева возникла семья гениев. Племянники Рабин-драната — Гогониндра и Абаниндра — в числе выда­ющихся художников[222] Индии. Брат Рабиндраната — Двиджендра — был глубоким философом, которого любили даже птицы и лесные твари.

Рабиндранат пригласил меня переночевать у него на постоялом дворе. Это было поистине чудесное зрелище — видеть, как вечером поэт сидит с группой учеников в патио. Время повернуло вспять: этот вид напоминал сцену из древней обители — счастливый принц окружен преданными ему людьми, и все сияют божественной любовью. Тагор стягивал все узы стру­нами гармонии. Безо всякого догматизма он привле­кал и пленял сердца непреодолимым магнетизмом.

Редкий цветок поэзии, распустившийся в саду Госпо­да, привлекал других естественным благоуханием!

Мелодичным голосом Рабиндранат прочитал нам несколько вновь написанных прелестных стихов. Большинство песен и пьес, написанных на радость его ученикам, сочинены были в Шантиникетане. Прелесть этих стихов для меня кроется в его искусст­ве, заключавшемся в том, что почти в каждой строке он говорил о Боге, тем не менее редко упоминая свя­тое имя. "Опьяненный блаженством пения,— писал он,— я забываю себя и называю Тебя другом, Тебя — Кто Господь мой".

На следующий день после второго завтрака я с не­охотой простился с поэтом. Я рад, что его маленькая школа выросла теперь в интернациональный универ­ситет Вишва-Бхарати[223], где ученые всех стран находи­ли правильный путь.

Где ум без страха, а голова держится высоко;

Где знание свободно;

Где мир не разбивается на части тесными стенами дома;

Где слова исходят из глубины истины;

Где неустанное старание простирает руки к совершенст­ву;

Где ясный поток разума не утратил путь в сухих пустын­ных песках мертвой привычки;

Где ум ведется Тобой к все ширящейся мысли и дейст­вию.

В тех небесах свободы, о Отец мой,

Пусть пробудится моя страна![224]

Рабиндранат Тагор

Великий писатель-романист Лев Толстой[225] написал чудесный рассказ Три отшельника.Его друг Николай Рерих вкратце пересказал эту историю так:

«На одном острове жили три старых отшельника. Они были так просты, что единственная молитва, ко­торой они молились, была: "Трое нас, Трое Вас — Господи, помилуй нас!" — Великие чудеса соверша­лись при этой наивной молитве.

Местный епископ[226], прослышав об этих трех от­шельниках и недопустимой молитве, решил навес­тить их, для того чтобы научить каноническим моле­ниям. Прибыв на остров, он рассказал отшельникам, что их моление Небу было недостойным, и научил многим из общепринятых молитв. Затем епископ от­плыл на судне. Через некоторое время он увидел, что за судном следует лучезарный свет. Когда свет при­близился, в нем можно было различить трех отшель­ников, которые, держась за руки, бежали по волнам, пытаясь догнать корабль.

— Мы забыли молитвы, которым ты нас учил,— воскликнули они, когда нагнали епископа,— и по­спешили попросить тебя повторить их.

Епископ, объятый благоговейным трепетом, пока­чал головой.

— Дорогие мои,— скромно ответил он,— живите по-прежнему, с вашей старой молитвой!» Как же трое святых гуляли по воде? Как воскресил Христос свое распятое тело?

Как творили чудеса Лахири Махасая и Шри Юкте-швар?

Современная наука до сих пор не дает на эти во­просы никакого достойного ответа, хотя с появлени­ем атомной бомбы и чудес радара мировоззрение людей резкр расширилось. Слово невозможно" ста­новится все менее употребляемым в человеческом словаре.

В Ведах говорится, что физический мир действует на основании одного фундаментального закона майи — принципе относительности и двойственнос­ти. Бог, Который есть Единственная Жизнь,— это абсолютное единство. Он не может казаться разде­ленным на части в проявлении творения, иначе как под действием ложного и нереального покрова. Этот иллюзорный покров дуалистичности и есть майя. Всякое крупное открытие современности служило подтверждением этого простого свидетельства древ­них риши.

Закон движения Ньютона — это закон майи: "На всякое действие всегда существует равное по силе и противоположно направленное противодействие". Таким образом, действие равно противодействию. "Иметь единственную силу невозможно. Должна быть и всегда есть пара сил равных и противополож­ных".

Всякий процесс в природе выдает свое происхож­дение от майи. Электрический ток, к примеру, есть феномен взаимного отталкивания и притяжения, электроны и протоны — суть противоположности электричества. Другой пример: атом, или конечная частица материи, подобно самой земле, является маг­нитом с положительными и отрицательными полюса­ми. Весь феноменальный мир находится под неумо­лимой властью разнополюсности. Ни один закон фи­зики, химии или любой иной науки никогда не ока­зывался свободным от его неотъемлемых противопо­ложностей или противополагаемых принципов.

В таком случае физическая наука не может форму­лировать законы вне майи — самой ткани и структу­ры творения. Природа и есть майя, естественная наука волей-неволей должна иметь дело с ее неотвратимой сущностью. В своем собственном царстве она вечна и неистощима, ученые будущего будут обрече­ны на испытание бесконечного множества ее разно­образных аспектов. Таким образом, наука остается в состоянии непрестанной изменчивости и не способ­на достичь завершенности, достаточной для форму­лирования законов уже существующего и действую­щего космоса, и бессильна открыть Творца Законов и Единственного Деятеля. Величественные проявления гравитации и электричества стали известны, но что такое гравитация и электричество, не ведает ни один смертный[227].

Преодоление майи было задачей, которую опреде­ляли человеческой расе пророки в течение тысячеле­тий. Подняться над двойственностью творения и по­стичь единство Творца представлялось величайшей целью человека. Те, кто цепляются за космическую иллюзию, должны принять ее основной закон поляр­ности: прилив и отлив, подъем и спад, день и ночь, удовольствие и страдание, добро и зло, рождение и смерть. Этот шаблон цикличности приобретает неко­торую мучительную монотонность. После того как позади несколько тысяч рождений в теле человека, он с надеждой начинает поглядывать за пределы при­нуждениямайи.

Сорвать покров майи — значит проникнуть в тайну творения. Йог, который так обнажает вселен­ную, сам только и является подлинным монотеистом. Все остальные поклоняются языческим идолам. До тех пор пока человек остается подвластным дуалис­тическим иллюзиям природы, богиней его является Янусоликаямайя: он не может знать истинного Еди­ного Бога.

Поскольку иллюзия мира — майя — действует че­рез разум человека, она порождает авидью[228].Майя, или авидья, ни в коем случае не может быть уничто­жена интеллектуальным убеждением или интеллектуальным анализом, но только лишь посредством до­стижения внутреннего состояния нирвикальпа самад-хи. Пророки Ветхого Завета и провидцы всех стран и времен говорили об этом состоянии сознания. Иезе-кииль заявляет: "И привел меня к воротам, к тем во­ротам, которые обращены лицом к востоку. И вот, слава Бога Израилева шла от востока, и глас Его — как шум вод многих, и земля осветилась от славы Его"[229]. Через око божье, расположенное во лбу (вос­ток), йог погружает свое сознание в Вездесущее, слыша Слово, Аум, божественный звук "многих вод" или световых вибраций, суть единственную реаль­ность творения.

Среди великого множества тайн космоса самая феноменальная — свет. В отличие от звуковых волн, для передачи которых требуется воздух или какой-нибудь иной материальный посредник, световые волны свободно проникают через вакуум межзвезд­ного пространства. Даже гипотетический эфир, ут­верждаемый в качестве межпланетного проводника света волновой теорией, может быть отброшен на ос­новании теории Эйнштейна, ибо геометрические свойства пространства делают ненужной теорию эфира. Так или иначе, в материальной зависимости свет остается тоньше и свободнее, чем любые иные проявления природы.

В гигантских концепциях Эйнштейна скорость света — 300 000 километров в секунду — является доминирующей в теории относительности. Он мате­матически доказал, что скорость света, коль скоро это касается конечного человеческого ума, является единственной константой во вселенной непрестан­ного движения. Только от безусловности скорости света зависят все человеческие стандарты времени и пространства. Не абстрактно вечные, как до сих пор считалось, время и пространство суть относительные и конечные факторы, получающие основание своего измерения только относительно мерила скорости света.

В соединении с пространством как относительнос­тью протяженности и время вынуждено было отка­заться от своих деспотических претензий на безусловкость. Время ныне разоблачено до его подлинной природы — простой сути неопределенности. Не­сколькими строками уравнений Эйнштейн изгнал из космоса всякую твердую реальность, за исключением реальности света.

В процессе дальнейшего развития Единой теории поля великий физик объединил в одном уравнении законы гравитации и электромагнетизма. Сведя структуру космоса к вариантам одного-единственно-го закона, Эйнштейн через века протянул руки древ­ним риши, провозгласившим единственную ткань творения — ткань изменчивой майи[230].

На основе Теории относительности, имеющей эпо­хальное значение, появились возможности для мате­матического исследования неделимого атома. Круп­ные физики ныне смело заявляют не только то, что атом — скорее энергия, чем материя, но и то, что атомная энергия, в сущности, есть вещество ума.

"Искреннее осознание, что физическая наука за­нята миром теней, является одним из самых значи­тельных успехов,— пишет сэр Артур Стенли Эддинг-тон в работе Природа физического мира[231] .— В мире фи­зики мы видим исполнение драмы обычной жизни. Тень моего локтя лежит на тени стола, тогда как чер­нильная тень течет по тени бумаги. Все это символы, и как символы физик их оставляет. Тогда выступает алхимик Разум, преобразующий символы... чтобы вывести резкое заключение, что вещество мира есть вещество ума".

Реалистичная материя и силовые поля прежней физической теории абсолютно неуместны, исключая то, что вещество ума само собой соткало эти образы. Таким образом, внешний мир стал миром теней.

С недавним открытием электронного микроскопа пришло определенное доказательство световой сущ­ности атомов и неизбежной двойственности приро­ды."Нью-Йорк Тайме " опубликовала следующее сообщение о демонстрации в 1937 году электронного микроскопа перед группой ученых.

 

Кристаллическая структура вольфрама, известная до сих пор лишь косвенно, посредством рентгеновских лучей отчетливо вырисовалась на светящемся экране, показывая девять атомов в их точном расположении пространственной решетки,— куб с одним атомом в центре и по атому в каждом углу. Атомы в крис­таллической решетке вольфрама выглядели на светящемся эк­ране как точки света, расположенные геометрически правильно. Против этого кубического кристалла света бомбардирующие молекулы воздуха выглядели танцующими световыми точками наподобие пятнышек солнечного света, мерцающих на колы­шущейся воде...

Принцип электронного микроскопа был впервые от­крыт в 1927 году докторами Клинтоном Дж.Дэвиссоном и Лестером Х.Гермером, работавшими в лаборатории "Белл Телефон" в Нью-Йорке и обнаружившими у электрона дво­якое свойство, совмещающее в себе характерные черты и частицы, и волны[232]. Волновое свойство дало электрону ха­рактеристику света, и начались поиски средств для "фоку-сирования" электронов наподобие фокусирования света посредством линз.

За открытие джекил-гайдского свойства электрона, ко­торое... подтвердило предсказание, сделанное в 1924 году Луи д'Бройлем, крупным французским физиком, удостоен­ным Нобелевской премии и показавшим, что все царство физической природы имеет двойственный характер, доктор Дэвиссон также получил Нобелевскую премию в области физики.

 

"Поток знания,— пишет сэр Джеймс Джейнс в Та­инственной Вселенной[233],—устремляется к немехани­ческой реальности, вселенная начинает выглядеть более как великая мысль, нежели как великая маши­на".

Таким образом, наука XX века звучит подобно странице из седых Вед. Если так, то пусть человек на­учится у философской науки истине, что нет никакой материальной вселенной, основа ее ткани и самая ткань есть майя — иллюзия. Все миражи ее реальнос­ти рассеиваются под влиянием анализа. Когда на гла­зах человека одна за другой рушатся вновь обретенные опоры физического космоса, он смутно осознает свою идолоподобную опору, свое былое нарушение Божьего указания: "Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим"[234].

В своем знаменитом уравнении, устанавливающем взаимозависимость массы и энергии, Эйнштейн до­казал, что энергия любой частицы материи равна произведению ее массы на квадрат скорости света. Освобождение атомной энергии осуществляется че­рез аннигиляцию материальных частиц. "Смерть" материи явилась рождением атомного века.

Скорость света является математической констан­той не только потому, что имеет абсолютное значе­ние в 300 000 километров в секунду, но и потому, что ни одно материальное тело, масса которого возраста­ет с его скоростью, никогда не может достичь ско­рости света. Говоря иначе, сравняться со скоростью света может лишь то материальное тело, масса кото­рого бесконечна.

Эта идея приводит нас к закону чудес.

Учителя, которые способны материализовать и де­материализовать свое тело или любой иной объект, перемещаться со скоростью света и пользоваться све­товыми лучами творения для мгновенного приведе­ния в состояние видимости любого физического про­явления, осуществили необходимое условие — их масса бесконечна.

Творение совершенного йога безо всякого усилия отождествляется не с каким-то ограниченным телом, но со вселенской структурой. Гравитация, будь то "сила" Ньютона или "проявление энергии" Эйнш­тейна, бессильна заставить учителя проявить свой­ство веса, являющееся характерным гравитационным состоянием всех материальных объектов. Тот, кто знает себя как вездесущий Дух, более не подвержен строгости пребывания тела во времени и пространст­ве. Их заточители — "запретные сигналы" — сдались все разрешающему: Я — Он.

"И сказал Бог: да будет свет. И стал свет"[235]. Пер­вый приказ Бога, посланный Своему творению, при­вел в действие единственную атомистическую реальность — свет. В лучах этого нематериального посред­ника происходят все Божьи проявления. Посвящен­ные всех времен и народов свидетельствуют о явле­нии Бога как пламени и света. Святой Иоанн так описал свое видение Господа: "...Очи Его — как пла­мень огненный; ...и лице Его — как солнце, сияющее в силе своей"[236].

Йог, который посредством совершенной медита­ции погрузил свое сознание в Творца, воспринимает окружающую космическую сущность как свет, для него нет никакой разницы между световыми лучами, изображающими воду, и световыми лучами, изобра­жающими землю. Свободный от материи-сознания, свободный от трех измерений пространства и четвер­того измерения — времени, учитель перемещает свое тело, состоящее из света, с одинаковой легкостью, ибо земля, вода, огонь или воздух также состоят из световых лучей.

"...Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло[237].Длительная концентрация на ос­вобождающем духовном оке дает йогу возможность разрушить все иллюзии относительно материи и ее гравитационного веса, с этого времени он видит все­ленную, по сути, как недифференцированную массу света.

«Оптические образы,— заявляет нам доктор Л.Т.Троланд из Гарварда,— создаются по тому же самому принципу, что и обычные "полутоновые" гравюры, то есть они строятся из мельчайших точе­чек или кусочков, слишком малых для того, чтобы их обнаружил глаз... Чувствительность сетчатки столь велика, что зрительное ощущение может быть вызва­но единичными квантами видимого света».

Любой человек, осознавший, что суть творения — это свет, может управлять законом чудес. Благодаря божественному знанию феномена света учитель мо­жет мгновенно спроецировать в восприятие имею­щиеся всюду световые атомы. Конкретная форма этой проекции — будь то дерево, лекарство, дворец, человеческое тело — подчинена силе воли йога и его способности вызывать зрительные образы.

В сознании человека во время сновидений, когда ослаблена хватка эгоистических ограничений, окру­жающих его днем, всемогущество разума проявляется ночью. И вот там, во сне, встают давно умершие дру­зья, отдаленные континенты, воскресают сцены из детства.

С этим свободным и неограниченным сознанием, известным всем людям из сновидений, единый с Богом учитель выковал никогда не обрывающуюся цепь, свободную от всего личностного, и, пользуясь творческой волей, дарованной ему Творцом, йог перераспределяет световые атомы вселенной для удовлетворения любой искренней молитвы поклоня­ющегося.

Для этой цели были созданы человек и творение: он восстал как господин майи, зная свою власть над космосом.

"И сказал Бог: сотворим человека по образу Наше­му, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пре­смыкающимися по земле"[238].

В 1915 году вскоре после того, как я вступил в Орден Свами, у меня было четкое видение. В нем ярко доказывалась относительность человеческого сознания, я ясно воспринимал единство Вечного Света за мучительной двойственностью майи. Виде­ние снизошло на меня, когда я однажды утром сидел в маленькой мансарде дома отца на Гурпар Роуд. В Европе несколько месяцев неистовствовала первая мировая война, я с грустью раздумывал о той громад­ной дани, которую взимала смерть.

Когда я в медитации закрыл глаза, мое сознание внезапно перенеслось в тело одного капитана, ко­мандующего боевым кораблем. Воздух раскалывался от грохота орудий, и снаряды летали с береговых ко­раблей и судовых пушек. Большой снаряд угодил в пороховой погреб, и мое судно разлетелось на куски. Я вместе с несколькими матросами, оставшимися в живых после взрыва, бросился в воду.

С бешено колотившимся сердцем я благополучно добрался до берега. Но увы! Шальная пуля завершила свой бешеный полет у меня в груди. Я со стоном упал на землю. Все тел9 мое было парализовано, но все-таки я сознавал, что обладаю им, как, засыпая, ощу­щают свою ногу.

"Наконец таинственная поступь смерти настигла меня",— подумал я. С последним взором я готов был погрузиться в бессознательность, как вдруг обнару­жил, что сижу в позе лотоса в своей комнате.

Слезы радости полились из моих глаз, я поглажи­вал и пощипывал свое вновь обретенное владение — тело без всякой раны в груди. Я раскачивался взад и вперед, вдыхая и выдыхая, дабы убедиться, что я жив. Во время такого радостного обретения самого себя я вновь обнаружил, что сознание перенеслось в мерт­вое тело капитана у кровопролитного берега. Разум мой был в крайнем замешательстве.

— Господи,— взмолился я,— мертв я или жив? Весь горизонт заполнили ослепительные переливы огня. Мягкий рокот вибрации оформился в слова:

— Что делать жизни или смерти со светом? По об­разу света Своего сотворил Я тебя. Относительность жизни и смерти принадлежит космическому сну. Узри сущность без всяких снов! Пробудись, дитя Мое, пробудись!

Делая шаг в сторону пробуждения человека, Гос­подь внушает ученым открывать в должное время и в должном месте тайны Его творения. Многие из со­временных открытий помогают людям понять космос как разнообразное выражение одной силы — света, направляемого божественным разумом. Чудеса кино, радио, радара, фотоэлемента — всевидящего "элект­рического ока , атомной энергии основаны на электромагнитном феномене света.

Искусство кино может изобразить любое чудо. С точки зрения зрительного впечатления не существует предела чудесам комбинированных съемок. Можно видеть, как астральное прозрачное тело человека поднимается из грубой физической формы, он может гулять по воле, воскресать из мертвых, изменять ес­тественный ход событий, разрушать время и про­странство. Монтируя по собственному желанию све­товые изображения, оператор достигает оптических чудес, которые подлинный учитель совершает с на­стоящими световыми лучами.

Кажущиеся живыми образы кино иллюстрируют многие истины, касающиеся творения. Космический Директор написал Свой собственный сценарий и по-

добрал огромные коллективы исполнителей для пышного представления веков. Из скрытой в Своем доме вечности струит Он творческий луч в фильмах последовательных эпох, и картины эти отбрасывают­ся на задний план пространства.

Точно так же, как образы кино, кажущиеся реаль­ными, являются лишь комбинациями света и тени, иллюзорно и кажущееся разнообразие вселенной. Сферы планет с их бесчисленными формами жизни являются не чем иным, как картинами в космичес­ком кино, временно подлинными для восприятия пятью чувствами, поскольку эти преходящие сцены отбрасываются бесконечным творческим лучом на экран человеческого сознания.

Зрители кино могут взглянуть и увидеть, что все образы на экране появляются через посредство одно­го луча света, не имеющего образов. Цветная вселен­ская драма аналогично исходит из единого белого света космического источника. С непостижимой изо­бретательностью Бог ставит представление для лю­дей, детей Своих, делая их актерами и зрителями в Своем планетарном театре.

Однажды я пошел в кино посмотреть хронику военных действий в Европе. На Западе все еще про­должалась первая мировая война, хроника регистри­ровала кровавую бойню с таким реализмом, что я вышел из кино взволнованный.

"Господи,— молился я,— почему Ты допускаешь такие страдания?" К моему удивлению, тут же при­шел ответ в форме видения настоящего сражения в Европе. Ужас битвы, с множеством убитых и умираю­щих, значительно превосходил кадры хроники.

"Смотри внимательно,— сказал моему внутренне­му сознанию мягкий голос.— Ты увидишь, что эти сцены, разыгрывающиеся сейчас во Франции, не что иное, как игра светотени. Они — суть космическое кино, столь же реальное и столь же нереальное, как хроника, которую ты только что видел,— спектакль в спектакле".

Но сердце мое еще не успокоилось. Божественный голос продолжал: "Творение — это свет и тень, иначе невозможна никакая картина. Добро и зло майидолжны вечно состязаться в превосходстве. Если бы радость непрерывно пребывала здесь в этом мире, разве стал бы когда-нибудь человек искать иное? Без страдания он едва ли попытается вспомнить о том, что забыл свой вечный дом. Боль — это толчок к вое-

поминанию. Путь спасения — через мудрость! Траге­дия смерти нереальна. Те, кто дрожит перед ней, по­добны невежде-актеру, умирающему от ужаса на сцене, тогда как в него выстрелили всего лишь холос­тым патроном. Сыны Мои — дети света, им не вечно спать в заблуждении".

Хотя я читал о майе в Писаниях, они не дали мне столь глубокого понимания, какое пришло с личны­ми видениями и сопровождающими их словами уте­шения. У человека происходит полная переоценка ценностей, когда он наконец убеждается в том, что творение — всего лишь огромное кино и что не в нем, а за ним скрывается истинная реальность чело­века.

Закончив писать эту главу, я сел на кровать в позе лотоса. Мою комнату[239] тускло освещали два светиль­ника. Взглянув вверх, я заметил, что весь потолок был усеян маленькими бликами света горчичного цвета, мерцающими и трепещущими блеском, подоб­ным блеску радия. Мириады тонко очерченных лучи­ков, как сплошная сеть дождя, собрались в прозрач­ный луч и бесшумно лились на меня.

Мое физическое тело сразу утратило плотность и превратилось в астральную ткань. Я ощутил состоя­ние плывущего, так как невесомое тело, едва касаясь постели, слегка перемещалось то влево, то вправо. Я осмотрел комнату: мебель и стены стояли, как обыч­но, но незначительное освещение комнаты так раз­множилось, что потолка не было видно. Я был пора­жен.

"Это механизм космического кино,— заговорил Голос как бы из света.— Бросая лучи на белый экран простыней постели, он производит изображение тво­его тела. Смотри, форма твоя не что иное, как свет!"

Подвигав руками я обратил внимание на то, что их вес был совершенно не ощутим. Меня охватила экс­татическая радость. Этот космический световой сте­белек, распускаясь моим телом, казался божествен­ным воспроизведением лучей света, льющихся из проекционной кабины кино и отражающихся изобра­жениями на экране.

Я долго созерцал это отображение своего тела в тускло освещенном кинотеатре собственной спальни. Несмотря на то, что у меня было много видений, ни одно из них не было столь необычным. Когда, углу­бив мое понимание, что суть всех объектов — свет, иллюзия плотного тела полностью рассеялась, я взглянул на трепещущий поток и умоляюще прогово­рил:

"Божественный Свет, вбери, пожалуйста, в себя мою скромную телесную картину, как взят был на небо ураганом пламени Илия[240].

Очевидно, молитва эта была ужасна: свет рассеял­ся. Тело мое вновь обрело свой нормальный вес и осело на постель, рой мерцающих лучей на потолке задрожал и исчез. Время оставить эту землю, видно, для меня не настало. "Кроме того,— философски за­метил я,— может быть, Илие была бы неприятна моя самонадеянность!"

— Почтенная мать, еще младенцем я был крещен вашим мужем-пророком. Он был гуру моих родите­лей и моего собственного гуру Шри Юктешвара. Не окажете ли вы мне милость, рассказав несколько слу­чаев из вашей святой жизни?

Я обратился к Шримати Каши Мони, подруге жиз­ни Лахири Махасая. Оказавшись ненадолго в Бенаре­се, я осуществил давнюю мечту посетить почтенную женщину.

Она любезно приняла меня в старой усадьбе Лахи­ри в районе Гарудешвар Мохулиа в Бенаресе. Не­смотря на возраст, она была цветущей, подобно лото­су, испуская духовное успокоительное благоухание. Она была среднего роста, с тонкой шеей, нежной ко­жей и большими блестящими глазами.

— Я рада тебе, сынок. Поднимись наверх.

Каши Мони провела меня в очень маленькую ком­нату, в которой одно время жила она с мужем. Мне было приятно чувствовать себя удостоенным чести взглянуть на святое место, где материализовался не­сравненный учитель, сыгравший человеческую драму бракосочетания. Женщина жестом любезно показала на мягкое сиденье рядом с ней.

«Это было за несколько лет до того, как я поняла божественность моего мужа,— начала она.— Однаж­ды ночью в этой самой комнате у меня был яркий сон. Славные ангелы грациозно парили надо мной. Видение было так реально, что я проснулась. Комна­та была окутана странным ослепительным светом. Мой муж в позе лотоса левитировал среди комнаты, окруженный ангелами, поклонявшимися ему, воздев руки, сложенные ладонями. Безмерно изумленная, я решила, что еще сплю.

— Женщина,— сказал Лахири Махасдя,— ты не спишь. Забудь свой сон навсегда.

Когда он медленно опустился на пол, я простер­лась у его стоп.

— Учитель,— воскликнула я,— я вновь и вновь склоняюсь перед тобой. Простишь ли ты меня за то, что я считала тебя своим мужем? Я сгораю от стыда, поняв, что пребывала закостеневшей в невежестве

рядом с тем, кто пробужден божественно. С этой ночи ты больше мне не муж достойный, но мой гуру. Примешь ли ты меня, ничтожную, в ученицы?[241]Учитель мягко коснулся меня:

— Восстань, святая душа. Ты принята.— Он указал жестом на ангелов: — Поклонись, пожалуйста, каж­дому из этих святых.

Когда я завершила скромные коленопреклонения, голоса ангелов зазвучали вместе, подобно хору из древнего Писания: Супруга божества, ты благосло­венна. Мы приветствуем тебя".— Они склонились у моих ног, и вдруг их сияющие лики исчезли. В ком­нате потемнело.

Мой гуру предложил тут же получить посвящение в крия-йогу.

— О, конечно,— ответила я,— мне жаль, что я не была облагодетельствована ею раньше.

— Не пришло время,— подбадривающе улыбнулся Лахири Махасая.— Я безмолвно помогал тебе перера­ботать многое из твоей кармы. Теперь ты желаешь и готова.

Он коснулся моего лба. Появились потоки вихря­щегося света, сияние постепенно оформилось в опа-лово-гол убой духовный глаз, обрамленный золотом, с белой пятиугольной звездой в центре.

— Проникни сознанием через эту звезду в царство Бесконечного,— в голосе гуру был новый оттенок, мягкий, как далекая музыка.

Одни виды накатывались на другие, подобно оке­анскому прибою на берега моей души. В конце кон­цов эти панорамные сферы растворились в море бла­женства, где я утратила себя. Когда через несколько часов я вернулась к осознаванию этого мира, учитель передал мне технику крия-йоги.

С этой ночи Лахири Махасая никогда более не спал в моей комнате. С этого времени он вообще не спал, день и ночь пребывая в передней комнате ниж­него этажа в обществе своих учеников».

Славная женщина замолчала. Сознавая уникаль­ность ее взаимоотношений с высшим йогом, наконец я попросил ее поведать мне о еще каких-нибудь вос­поминаниях.

— Да ты жадный, сынок. Но тем не менее будет тебе еще один рассказ,— застенчиво улыбнулась она.— Я исповедаюсь тебе в грехе, который соверши­ла перед своим мужем и гуру.

«Через несколько месяцев после моего посвяще­ния,— начала она,— я стала чувствовать себя забы­той и покинутой. Однажды утром Лахири Махасая зашел в эту комнату, чтобы взять какую-то вещь, я быстро последовала за ним и, охваченная заблужде­нием, неистовствуя, накинулась на него.

— Ты проводишь время с учениками. А как же с обязанностями перед женой и детьми? Мне очень жаль, что тебя не интересует финансовое положение семьи.

Учитель посмотрел на меня и вдруг исчез. Сильно испугавшись, я вдруг услышала голос, звучавший со всех сторон комнаты:

— Все это — ничто, разве не видишь? Как может ничто вроде меня дать тебе богатство?

— Гуруджи,— воскликнула я,— миллион раз про­шу о прощении! Мои грешные глаза больше не могут видеть тебя, появись, пожалуйста, в своем святом об­лике.

— Я здесь,— пришел ответ сверху.— Взглянув туда, я увидела, как учитель материализовался в воз­духе, голова его касалась потолка, глаза были как ос­лепительное пламя. Вне себя от страха, рыдая, после того, как он спокойно опустился на пол, я повали­лась ему в ноги.

— Женщина,— сказал он,— ищи божественного богатства, а не жалкой земной мишуры. После обре­тения внутреннего сокровища ты найдешь и внешнее благополучие! — И добавил: — Один из моих духов­ных сыновей обеспечит тебя.

Слова гуру в самом деле сбылись: один ученик ос­тавил нашей семье значительную сумму денег».

Я поблагодарил Каши Мони за то, что она подели­лась со мной своим чудесным опытом[242]. На следую­щий день вновь вернувшись в ее дом, я в течение не­скольких часов наслаждался философской беседой с Тинкаури и Дукаури Лахири. Оба святых сына вели­кого йога Индии пошли по его стопам. Оба красивые, высокие, крепкие, с густой бородой, мягким го­лосом и обаятельными манерами на старый лад.

Его жена была не единственной женщиной среди учениц Лахири Махасая. Были сотни других учениц, в том числе и моя мать. Одна ученица попросила од­нажды у гуру фотографию. Вручив ее, он заметил: "Если ты будешь считать ее защитой, то так оно и будет, в противном случае это только изображение".

Спустя несколько дней она с невесткой Лахири Махасая изучали Бхагавадгиту за столом, над кото­рым висела фотография гуру. Вдруг внезапный порыв грозы ворвался в комнату. Лахири Махасая, защити нас!" — Женщины склонились перед его изображе­нием. Молния ударила в книгу, которую они читали, но обе последовательницы учителя остались невреди­мы.

"Я почувствовала, как будто леденящий щит окру­жил меня, чтобы охранить от палящего жара",— по­яснила чела.

Лахири Махасая совершил два чуда с одной учени­цей — Абхоей. Однажды она со своим мужем, юрис­том из Калькутты, отправилась в Бенарес навестить гуру. Из-за интенсивного уличного движения их эки­паж задержался. Они добрались до главного вокзала в Ховре только лишь для того, чтобы услышать, как поезд на Бенарес известил свистком об отбытии.

Абхоя спокойно встала у кассы. "Лахири Маха­сая,— я молю тебя задержать поезд,— тихо молилась она.— Я не могу перенести ожидания и не видеть тебя еще целый день .

Колеса пыхтящего поезда вертелись, но не было никакого видимого движения, машинист и пассажи­ры спустились на платформу взглянуть на этот фено­мен. Англичанин-кондуктор подошел к Абхое и ее мужу. Вопреки правилам, служащий предложил свои услуги. "Бабу,— сказал он,— давайте деньги. Я дам вам билеты, после того как вы сядете в вагон".

Как только эта пара села и получила билеты, поезд тихо двинулся вперед. В панике машинист и пасса­жиры вновь вскочили в вагон, не понимая, как это поезд отправился и почему он стоял на одном месте.

Прибыв в дом Лахири Махасая в Бенаресе, Абхоя молча простерлась перед учителем, пытаясь коснуть­ся его стоп.

— Успокойся, Абхоя,— заметил он,— как ты лю­бишь меня беспокоить! Как будто ты не могла при­ехать следующим поездом!

Абхоя навестила Лахири Махасая в другом памят­ном случае. На сей раз она жаждала его покровитель­ства, но не с поездом, а с аистом.

— Молю тебя благословить меня, чтобы мой девя­тый ребенок жил,— сказала Абхоя,— у меня роди­лось восемь детей, и все они умерли вскоре после рождения.

— Дитя твое, которое должно родиться, будет жить, — сочувственно улыбнулся учитель. — Только, пожалуйста, выполни тщательно мои указания. Ребе­нок, девочка, родится ночью. Следи, чтобы лампада горела до рассвета. Смотри не усни, чтобы свет не погас.

Девочка родилась ночью, в точности как предска­зал всеведущий гуру. Мать наказала няньке следить, чтобы в лампаде не иссякло масло. Обе женщины упорно бодрствовали до раннего утра, но в конце концов уснули. Масло в лампаде почти иссякло, свет слабо мерцал. Дверь спальни открылась с резким шумом. Женщины в испуге проснулись. Их изумлен­ным очам предстал Лахири Махасая.

— Абхоя, смотри, свет почти погас! — указал он на лампу. Нянька поспешила ее наполнить. Как толь­ко лампада снова ярко загорелась, учитель исчез. Дверь закрылась, замок защелкнулся сам собой.

Девятый ребенок Абхои остался в живых. В 1935 году, когда я спрашивал о девочке, она была еще жива.

Один из учеников Лахири Махасая, почтенный Кали Кумар Рой, рассказывал мне много удивитель­ных подробностей из своей жизни с учителем.

«Я часто неделями гостил в его доме в Бенаресе,— говорил Рой.— Я видел, как в ночной тиши появля­лось множество святых данди свами[243], желавших поси­деть у ног гуру. Иной раз они вступали в беседу, когда она касалась вопросов медитации и филосо­фии. С рассветом благородные гости уходили. Во время своих посещений я обнаружил, что Лахири Махасая ни разу не ложился спать.

В ранний период общения с учителем я вынужден был бороться с враждебным отношением своего хо­зяина, у которого работал,— продолжал Рой.— Он был закоренелым материалистом. "Я не желаю, что­бы среди моих служащих были религиозные фанати­ки,— говорил он издевательским тоном.— Если я когда-нибудь встречу вашего шарлатана-гуру, то скажу ему такое, что он меня надолго запомнит".

— Тем не менее эта тревожная угроза была не в со­стоянии воспрепятствовать моему обычному плану: почти каждый вечер я проводил в обществе гуру. Од­нажды ночью хозяин последовал за мной и грубо во­рвался в гостиную, явно настроенный высказать обе­щанные им сокрушающие замечания. Но не успел он сесть, как Лахири Махасая обратился к группе учени­ков, человек в двенадцать:

— Не хотите ли вы увидеть картинку? Когда мы закивали головами в знак согласия, он попросил нас затемнить комнату.

— Сядьте кругом рядом друг с другом,— сказал он,— и положите руки на глаза человека, что пред вами.

Я не удивился, когда заметил, что и мой хозяин последовал указаниям учителя, хотя и неохотно. Че­рез несколько минут Лахири Махасая спросил нас, что мы видим.

— Господин,— ответил я,— появилась красивая женщина. На ней сари с красной каймой, и она стоит у папоротника "слоновое ухо". Учитель обернулся к моему хозяину:

— Знаете вы эту женщину?

— Да,— человек этот явно боролся с чувствами, новыми для его натуры.— Я неразумно тратил на нее деньги, хотя у меня хорошая жена. Мне стыдно за те побуждения, что привели меня сюда. Простите ли вы меня и примете ли в ученики?

— Если вы в течение шести месяцев будете вести нравственную жизнь, я приму вас, иначе не смогу по­святить вас,— ответил учитель.

Три месяца мой хозяин воздерживался от искуше­ния, но потом возобновил связь с этой женщиной. Спустя еще два месяца он умер. Тогда и понял скры­тое пророчество гуру о невозможности посвящения этого человека».

У Лахири Махасая был знаменитый друг свами Трайланга, которому, как полагали, было более трех­сот лет. Оба йога часто сиживали вместе в медитации. Слава о Трайланге распространилась столь ши­роко, что мало кто из индусов стал бы отрицать воз­можность истины в любом из рассказов о его удиви­тельных чудесах. Если бы Христос вернулся на землю и ходил по улицам Нью-Йорка, проявляя Свою боже­ственную силу, это вызвало бы, вероятно, такое же возбуждение, какое .создавал Трайланга несколько десятков лет назад, проходя по забитым людьми ули­цам Бенареса. Он был одним из тех сиддхов (совер­шенных существ), что цементировали Индию от раз­рушительного действия времени.

Много раз видели, как свами без каких бы то ни было дурных последствий пил самые страшные смер­тельные яды. Тысячи людей, некоторые из них живы и по сей день, видели, как Трайланга плавал на водах Ганга. Целыми днями сидел он на поверхности воды или оставался сокрытый волнами в течение очень долгого времени. Обычным зрелищем на Маникар-ника гхате было недвижное тело свами на покрытых водяными брызгами каменных плитах, целиком от­крытое немилосердному индийскому солнцу.

Этим Трайланга стремился показать людям, что жизнь йога не зависит ни от кислорода, ни от привы­чных условий и предосторожностей. Был ли он над водой или под водой, подвергалось ли его тело дейст­вию свирепых лучей солнца или нет, учитель доказы­вал, что он жил божественным сознанием: смерть не могла коснуться его.

Йог был велик не только духовно, но и физически. Вес его превышал триста фунтов (сто тридцать шесть килограммов) — по фунту на каждый год жизни! По­скольку он ел очень редко, тайна его большого веса возрастала. Учитель, однако, легко игнорирует все обычные правила сохранения здоровья, если он того желает по какой-либо особой, известной только ему самому, часто неуловимой причине.

Великие святые, пробудившиеся от космического сна майи и осознавшие этот мир как идею о божест­венном разуме, с телом могут делать что хотят, зная, что оно является лишь управляемой формой конден­сированной или замороженной энергии. Хотя ученые физики ныне понимают, что материя есть не что иное, как застывшая энергия, озаренные учителя в сфере контроля над материей давно перешли от тео­рии к практике.

Трайланга всегда оставался совершенно нагим. Измученной полиции Бенареса пришлось обходиться

с ним, как с грудным ребенком. Дитя природы, сва-ми, подобно древнему Адаму в Эдемском саду, абсо­лютно не сознавал своей наготы. Зато полиция впол­не сознавала ее и бесцеремонно препроводила его в тюрьму. Последовало общее замешательство: громад­ное тело Трайланги во всей своей обычной полноте скоро оказалось на ее крыше. Его камера, все еще на­дежно запертая, не давала никакого ключа к разгадке того, каким образом он избавился от заключения.

Обескураженные стражи закона еще раз выполни­ли свой долг. На этот раз у камеры был поставлен ча­совой. И вновь сила отступила перед правдой. Скоро Трайлангу узрели в непринужденной прогулке по крыше. У богини правосудия на глазах повязка. В случае с Трайлангой обескураженная полиция реши­ла последовать ее примеру.

Великий йог обычно сохранял привычное молча­ние[244]. Несмотря на круглое лицо и огромный, как бочка, живот, Трайланга ел лишь изредка. Проведя без пищи несколько недель, он, бывало, прерывал свой пост несколькими горшками кислого молока, предлагаемого ему поклонниками. Один скептик решил однажды изобличить Трайлангу как шарлата­на. Перед свами было поставлено большое ведро рас­твора кальциевой извести, используемого при побел­ке стек.

— Учитель,— сказал материалист с притворным почтением,— я принес тебе простокваши. Выпей ее, пожалуйста.

Трайланга без колебаний осушил до последней капли сосудище со жгучей известью. Через несколько минут злодей в предсмертной агонии повалился на землю.

— Помоги, свами, помоги! — вскричал он.— Я в огне! Прости мне мое злобное испытание!

Великий йог прервал свое обычное молчание.

— Насмешник! — сказал он.— Ты не понимал, когда предложил мне отраву, что жизнь моя едина с твоей. Если бы не мое знание, что Бог присутствует в моем желудке, как и я в каждом атоме творения, известь убила бы меня. Теперь, когда ты знаешь боже­ственный смысл бумеранга, никогда больше не разы­грывай ни на ком подобных трюков.

Очищенный грешник, исцеленный словами Трай-ланги, жалко поплелся прочь.

Перемещение боли не было результатом какого-то волевого акта учителя, но произошло через безоши­бочное применение закона справедливости[245], что под­держивает и самое дальнее небесное светило творе­ния. Люди, познавшие Бога, подобно Трайланге, да­ют возможность мгновенного действия божественно­му закону. Они навсегда изгнали все перекрестные течения эго.

Автоматические регулирования справедливости, зачастую оплачивающие совершенно неожиданной монетой, как в случае с Трайлангой-свами и его не­состоявшимся убийцей, успокаивают наше опромет­чивое возмущение человеческой несправедливостью. "...Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь"[246]. Ка­кая нужда в ограниченных возможностях человека? Вселенная должным образом устраивает возмездие.

Ограниченные умы не доверяют божественному правосудию, любви, всеведению, бессмертию и отно­сятся к ним, как к "пустым предположениям Писа­ний"! Такая бесчувственность, лишенная благогове­ния перед космическим зрелищем, приводит к дейст­вию цепь событий, которые проявляются во множе­стве последующих жизней и в конечном счете при­нуждают их к пробуждению мудрости.

О всемогуществе духовного закона говорил Хрис­тос при Своем триумфальном въезде в Иерусалим, когда "все множество учеников начало в радости ве­легласно славить Бога... Говоря: благословен Царь, грядущий во имя Господне! мир на небесах и слава в вышних! И некоторые фарисеи из среды народа ска­зали Ему: Учитель! запрети ученикам Твоим. Но Он сказал им в ответ: сказываю вам, что если они умолк­нут, то камни возопиют"[247].

В этом ответе фарисеям Христос показал, что бо­жественное правосудие не какая-то фигуральная аб­стракция и что человек мира, хотя бы язык у него был вырван с корнем, все же найдет свою речь и за­щиту в основании творения, самом вселенском по­рядке.

"Вы считаете, что можно заставить замолчать мир­ных людей,— говорил Иисус.— Равно вы можете на­деяться заглушить голос Божий, у Которого и камни поют славу Ему и воспевают Его вездесущность. Вам хотелось бы заставить людей не воздавать почести миру на небесах? Вам хотелось бы, чтобы они быстро собирались толпами только в случае войны на земле? Тогда будьте готовы, о фарисеи, опрокинуть основы мира, ибо не только честные люди, но и камни, земля, вода, огонь и воздух восстанут против вас, чтоб засвидетельствовать предопределенную им гар­монию в творении".

Мой седжо мама (дядя по матери) был одарен ми­лостью Христоподобного йога Трайланги. Однажды утром дядя увидел у гхата в Бенаресе учителя, окру­женного множеством поклонников. Ему посчастли­вилось оказаться рядом с Трайлангой и скромно при­коснуться к его стопам. Дядя был изумлен, ибо мо­ментально излечился от одной мучительной хрони­ческой болезни[248].

Единственная из учениц великого йога известная ныне — Шанкари Май Джи. Дочь одного из учени­ков Трайланги, она училась у свами с раннего детст­ва. Прожив сорок лет в уединенных пещерах Гима­лайских гор близ Бадринатха, Кедарнатха, Амарнат-ха, Пашупатинатха, эта брахмачарина (женщина-аскет), родившаяся в 1826 году, имеет возраст далеко за сто лет. Однако, она не стара на вид, сохранила темные волосы, отлтчныб белоснежные зубы и уди­вительную энергию, покидая свое уединение раз в несколько лет для посещения периодически устраи­ваемых мела.

Эта святая женщина часто навещала Лахири Маха-сая. Она рассказывала, что однажды в районе Барак-пура, близ Калькутты, когда сидела рядом с Лахири Махасая, в комнату спокойно вошел его великий гуру Бабаджи и стал беседовать с ними. "Он благословил меня духовным советом",— сказала она.

А однажды ее учитель Трайланга, оказавшись в Бе­наресе, оставив свое обычное молчание, весьма под­черкнуто публично проявлял почтение Лахири Маха­сая. Один ученик Трайланги запротестовал:

— Господин, зачем вы — свами, отреченный — оказываете такое почтение домохозяину?

— Сын мой,— ответил Трайланга,— Лахири Маха­сая подобен божьему котенку, находящемуся там, куда его определила Космическая Мать. Покорно играя роль мирского человека, он приобрел то совер­шенное самопознание, ради которого я отрекся даже от набедренной повязки!

"Был болен некто Лазарь... Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий[249].

Одним солнечным утром Шри Юктешвар изъяс­нял христианское Писание на балконе серампурского жилища. Его аудитория состояла из нескольких уче­ников, включая меня и небольшую группу моих сту­дентов из Ранчи.

— В этом месте Иисус называет себя Сыном Бо­жьим. Хотя Он и был действительно един с Богом, здесь Его упоминание имеет глубокий безличный смысл,— объяснял гуру.— Сын Божий — это Хрис­тос, или божественное сознание в человеке. Смерт­ный не может славить Бога. Единственное почитание, которое он в состоянии оказать своему Творцу,— это искать Его: человек не может славить некую абстрак­цию, которой не знает. Слава, или нимб вокруг голо­вы святых, есть символическое свидетельство их спо­собности воздавать истинное божественное почита­ние.

Шри Юктешвар продолжил чтение удивительной истории о воскрешении Лазаря. По завершении ее учитель впал в долгое молчание с раскрытой священ­ной книгой на коленях.

— Мне тоже посчастливилось видеть подобное чу­до,— проговорил наконец он торжественно,— Лахи-ри Махасая воскресил из мертвых одного из моих друзей.

На лицах ребят рядом со мной отразилась улыбка с выражением живого интереса. Во мне тоже было еще достаточно от мальчишки, чтобы обрадоваться не только философии, но и любому рассказу, который я мог услышать от Шри Юктешвара, о его чудесных об­щениях со своим гуру.

«Мы с Рамой были неразлучны,— начал учитель.— Он был застенчив и любил уединение, поэтому предпочитал навещать нашего гуру только в часы полуно­чи и на рассвете, когда множество дневных учеников отсутствовало. Как самый близкий друг Рамы я был как бы духовной отдушиной, через которую он излу­чал все богатство своих духовных восприятий. В его идеальном товарищеском отношении я находил вдох­новение.— Лицо гуру смягчилось под влиянием вос­поминаний.— Внезапно Рама был подвергнут суро­вому испытанию,— продолжал Шри Юктешвар.— Он заразился азиатской холерой. Поскольку наш учитель никогда, не возражал против услуг врачей во время серьезной болезни, были вызваны два специалиста. Неистово пытаясь помочь больному, я не переставал глубоко молиться Лахири Махасая о помощи. Поспе­шив к нему домой, рыдая, я все рассказал ему.

— Врачи осматривают Раму. Он будет здоров,— весело улыбнулся гуру.

С легким сердцем я вернулся к постели друга и нашел его умирающим.

— Он протянет еще час-два, не более,— заявил один из врачей, безнадежно махнув рукой. Я снова помчался к Лахири Махасая.

— Доктора — люди добросовестные. Я уверен, что Рама будет здоров,— весело успокоил меня учитель.

У Рамы я обнаружил, что оба доктора уже ушли. Один из них оставил мне записку: "Мы сделали все, что могли, но он безнадежен".

Друг и в самом деле имел вид умирающего. Мне было непонятно, как могут не сбыться слова Лахири Махасая, но тем не менее вид быстро угасающего Рамы вынудил меня подумать, что и в самом деле все кончено. Так в метаниях от веры к тревожному со­мнению я чем мог помогал другу. Он очнулся и вос­кликнул:

— Юктешвар, беги к учителю и скажи ему, что я отошел. Попроси его благословить мое тело перед последними церемониями.

С этими словами Рама тяжело вздохнул и испустил дух[250].

Около часа я поплакал над дорогим мне телом. Он всегда искал тишины и теперь достиг абсолютного покоя смерти. Пришел еще один ученик, я попросил его побыть в доме до моего возвращения и, ошелом­ленный, поплелся к гуру.

— Ну и как Рама? — лицо Лахири Махасая рас­плылось в улыбке.

— Господин, вы увидите его через несколько часов,— взволнованно выкрикнул я,— перед тем как его тело увезут в крематорий.— Не выдержав, я от­крыто застонал.

— Юктешвар, возьми себя в руки. Посиди спокой­но и помедитируй.

Мой гуру ушел в самадхи. Вечер и ночь прошли в непрерывном молчании. Я безуспешно боролся за восстановление внутреннего самообладания. На рас­свете Лахири Махасая бросил на меня утешающий взгляд.

— Я вижу, ты еще взволнован. Почему же ты не сказал мне вчера, что хочешь, чтобы я оказал Раме осязаемую помощь в виде какого-нибудь снадо­бья? — Учитель указал на лампаду в форме чаши с неочищенным касторовым маслом: — Налей масло из этой лампы в пузырек и влей Раме в рот семь ка­пель.

— Господин,— возразил я,— он мертв со вчераш­него дня. Какой толк теперь в этом масле?

— Неважно, делай то, что я прошу.— Веселое на­строение Лахири Махасая мне было непонятно; я все еще пребывал в состоянии ничем не смягченной ут­раты. Отлив немного масла, я отправился в дом Рамы.

Найдя тело друга застывшим в тисках смерти, не обращая внимания на это его страшное состояние, я приоткрыл ему губы указательным пальцем правой руки и ухитрился при помощи пробки левой рукой влить каплю за каплей масло сквозь стиснутые зубы. Когда холодных губ Рамы коснулась седьмая капля, он неистово задрожал. Мышцы его с головы до ног затрепетали, и, к моему изумлению, он сел.

— Я видел Лахири Махасая в блеске света! — вос­кликнул он.— Он сиял, как солнце. "Восстань, ос­тавь свой сон,— приказал он мне.— Приходи с Юк-тешваром навестить меня".

Я не верил своим глазам, когда Рама оделся и ока­зался достаточно крепок, чтобы после этой роковой болезни прийти домой к нашему гуру. Там он про­стерся перед Лахири Махасая со слезами признатель-

ности. Учитель был вне себя от радости. Глаза его озорно мигнули мне.

— Юктешвар,— сказал он,— теперь ты, конечно, не преминешь носить с собой пузырек касторового масла. Как увидишь труп, сразу давай масла! Семь ка­пель лампадного масла наверняка должны одолеть силу бога Ямы![251]

— Гуруджи, вы смеетесь надо мной. Я никак не пойму, в чем моя ошибка. Скажите, пожалуйста, в чем она.

— Я тебе дважды сказал, что Рама будет здоров, и все же ты не совсем поверил мне,— пояснил Лахири Махасая.— Я не имел в виду, что доктора в состоя­нии будут вылечить его, а заметил лишь, что они на­ходятся рядом. Между этими двумя замечаниями не было никакой причинной связи. Я не хотел помешать врачам: они тоже должны жить.— И голосом, в кото­ром звучала радость, гуру добавил: — Всегда знай, что неистощимый Параматман[252] может исцелить лю­бого доктора или не доктора.

— Я понял ошибку,— с раскаянием сознался я.— Теперь понятно, что даже простое наше слово связа­но со всем космосом».

Когда Шри Юктешвар закончил этот удивитель­ный рассказ, один из зачарованных слушателей по­зволил себе вполне резонный для ребенка вопрос:

— Господин,— сказал он,— а почему ваш гуру воспользовался именно касторовым маслом?

— Дитя мое, масло не имело никакого значения, кроме того, что я ожидал чего-то материального, и Лахири Махасая выбрал бывшее рядом масло как ве­щественный символ для пробуждения у меня боль­шей веры. Учитель дал Раме умереть, поскольку я от­части сомневался. Но божественный гуру знал: раз он сказал. что ученик будет здоров, исцеление должно иметь место, даже если ему придется излечить Раму от смерти — "болезни", обычно неизлечимой.

Шри Юктешвар отпустил маленькую группу и по­казал мне жестом, чтобы я сел на одеяло у его ног.

— Йогананда,— сказал он с необычайной серьез­ностью,— ты от рождения был в окружении прямых учеников Лахири Махасая. Великий учитель прожил возвышенную жизнь в частичном уединении и наот­рез отказывался позволить последователям создавать какую бы то ни было организацию вокруг его учений. Тем не менее он сделал одно значительное предска­зание.

"Лет через пятьдесят после моего ухода,— сказал он,— вследствие глубокого интереса к йоге, проявля­емого Западом, о жизни моей будет написано. Про­возвестие йоги обойдет весь земной шар и поможет установлению того братства людей, которое происхо­дит от прямого восприятия Единого Отца".

— Сын мой Йогананда,— продолжал Шри Юкте-швар,— именно ты должен сыграть свою роль в рас­пространении этой вести и в описании этой святой жизни.

Пятидесятилетие со дня ухода Лахири Махасая ис­полнилось в 1945 году — году, когда настоящая кни­га была завершена. Я мог лишь поражаться тому со­впадению, что год 1945-й возвестил также начало но­вой эры — эры, произведшей переворот в науке атомной энергии. Все мыслящие люди, как никогда ранее, обратились к насущным проблемам мира и братства, дабы непрерывное применение физической силы не уничтожило всех людей вместе с их пробле­мами.

Если бы даже человеческая раса и дела ее под вли­янием времени или бомб бесследно исчезли, солнце не сбилось бы со своего курса, и звезды неизменно бодрствовали. Действие космического закона невоз­можно остановить или изменить, и человек хорошо бы сделал, если бы привел себя с ним в гармонию. Если космос против силы, если солнце не воюет с планетами, а уходит в должное время, чтобы передать звездам их маленькую власть, то к чему нам брониро­ванный кулак? Будет ли от него мир? Не жестокость, а добрая воля вооружает движущую силу вселенной, человечество в мире познает бесчисленные плоды по­беды, более сладкие, нежели те, что выращены на кровавой почве.

Действительная Лига Наций станет естественной, безымянной силой человеческих сердец. Глубокие симпатии и проницательность, необходимые для ис­целения земных ран, не могут проистекать от одного лишь интеллектуального рассмотрения отличия лю­дей, в основе их должно быть сознание человеческо­го единства — его родства с Богом. Ради осуществления высшего идеала: мир через всеобщее братство — путь йога — учение о личном контакте с Богом рас­пространяется своевременно среди всех людей всех стран.

Хотя цивилизация Индии древнее всякой иной, немногие из историков заметили, что подвиг ее на­ционального выживания ни в коем случае не являет­ся случайностью, он логически оправдан преданнос­тью вечным истинам, которые Индия предлагала об­щему вниманию через лучших представителей, жив­ших в каждом поколении. Благодаря непрерывности бытия, непреходящей перед лицом веков, в состоя­нии ли сухие ученые верно сказать нам, сколько веков, бросая вызов времени, Индия давала бесцен­ный ответ всем народам!

Библейская история моления Авраама к Богу[253], чтобы пощадил Он город Содом, если найдутся в нем десять праведников, и в ответе Божьем: "...не истреб­лю ради десяти" — получает новый смысл в свете из­бежания Индией участи забвения ее современни­ков — Вавилона, Египта, Греции, Италии.

Ответ Бога ясно показывает, что страна живет не материальными достижениями, но в человеческих шедеврах.

Пусть же слова Божьи вновь будут услышаны в этом, XX веке, дважды утопавшем в крови, не достиг­нув и половины: ни одна из наций, которая может создать десятерых великих в глазах Неподкупного Судии, не узнает смерти.

Благодаря такого рода убеждениям Индия выстоя­ла перед тысячею хитрых уловок времени. Во всех веках ее земля была освящена познавшими себя учи­телями; современные Христоподобные мудрецы, та­кие, как Лахири Махасая и его ученик Шри Юкте-швар, явились возвестить о том, что для счастья че­ловека и долговечности нации учение йоги жизнен­нее и важнее любого материального прогресса.

В печать просочилась весьма скудная информация о Лахири Махасая и его универсальном учении[254]. За три десятилетия моего пребывания в Индии, Амери­ке и Европе я обнаружил глубокий и искренний ин­терес к провозвестию освобождающей йоги великого учителя. Как он и предсказал, рассказ о его жизни в печати теперь необходим и на Западе, где достиже­ния великих йогов современности известны мало.

В благочестивой семье брахмана с древней родо­словной 30 сентября 1828 года родился Лахири Маха-сая. Место его рождения было село Гхурни в округе Надии близ Кришнанагара в Бенгалии. Он был един­ственным сыном Муктакаши, второй жены почтен­ного Гаури Мохана Лахири[255]. Мать мальчика сконча­лась, когда он был еще ребенком. Сверх того весьма показательного факта, что она была пылкой поклон­ницей Господа Шивы[256], определяемого в Писаниях как "Царь Йогов", о ней известно мало.

Мальчик, которого звали Шьям Чаран Лахири, провел ранние годы своей жизни в родовом доме в Гхурни. В три-четыре года его часто видели сидящим в йоговской позе в песках, скрывавших все тело, кроме головы.

Имение Лахири было разрушено зимой 1833 года, когда протекающая вблизи река Джаланги, изменив русло, исчезла в глубинах Ганга. Один из храмов Шивы, основанный семьями Лахири, погрузился в реку вместе с фамильным домом. Один из поклонни­ков спас из бурлящих вод каменное изваяние Госпо­да Шивы и перенес его во вновь построенный храм, ныне хорошо известный как местонахождение Гхур-новского Шивы.

Гаур Мохан Лахири с семьей оставил Гхурни и стал обитателем Бенареса, где он тут же воздвиг храм Шивы. Ведя свое хозяйство по дисциплинарным пра­виламВед, регулярно соблюдая церемониальное бо­гослужение, он проявлял благотворительность и изу­чал Писания. Однако, будучи справедливым и не­предубежденным, он не отвергал и благотворного по­тока современных идей.

Мальчик Лахири брал уроки хинди и урду в ученых кругах Бенареса. Он посещал школу, руководителем которой был Джой Нараян Гхошал, обучаясь сан­скриту, бенгали, французскому и английскому. При­нявшись за непосредственное изучение Вед, юный йог жадно прислушивался к дискуссиям ученых брах­мановпо поводу священных Писаний, в том числе и Махраттского пандита Наг-Бхатта.

Шьяма Чаран был добрым, честным и смелым юношей, любимым всеми товарищами. Хорошо сло­женный, с сильный телом, он отличался в плавании и искусностью во многих видах ручного труда.

В 1846 году Шьяма Чаран Лахири женился на Шримати Каши Мони, дочери Шри Дебнараяна Саньяла. Будучи образцом настоящей индийской женщины-домохозяйки, Каши Мони бодро взялась за домашние обязанности и исполнение традицион­ного долга домохозяйки — служение гостям и бедня­кам. Союз этот был благословен двумя сыновьями и двумя дочерьми. В возрасте двадцати трех лет, в 1851 году, Лахири Махасая занял место бухгалтера в инже­нерно-военном ведомстве британского правительст­ва. За время службы он получил много наград. Таким образом, перед очами Божьими он был не только учителем, но имел успех и в маленькой человеческой драме, где играл порученную ему роль служащего в миру.

Поскольку управления военного департамента пе­ремещались, Лахири Махасая переводили в Газипур, Мирджапур, Найнитал, Данапур и Бенарес. После смерти отца Лахири Махасая должен был взять на себя всю ответственность за семью, для которой купил тихое жилище в Гарудешвар Мохулле, по со­седству с Бенаресом.

В тридцать три года Лахири Махасая[257] увидел осу­ществление цели, ради которой вновь воплотился на земле: близ Раникхета в Гималаях он встретил своего великого гуру Бабаджи, который посвятил его в крия-йогу.

Это был благоприятный случай не для одного Ла­хири Махасая, это был счастливый момент для всего человечества. Потерянное, давно исчезнувшее высо­чайшее искусство йоги было вновь возвращено свету.

Как Ганг[258], согласно Пуранической истории, при­шел с небес на землю, предлагая божественный на­питок страдающему от жары набожному Бхагирату, так и в 1861 году небесная река крия-йоги начала течь из тайной цитадели Гималаев в пыльные убежища людей.

Глава 33 Бабаджи — современный йог, равный Христу

Утесы северных Гималаев близ Бадринараяна все еще освящены живым присутствием Бабаджи, гуру Лахири Махасая. Уединившийся учитель сохраняет физическую форму в течение столетий, а возможно, и тысячелетий. Бессмертный Бабаджи — аватара. В индусских Писаниях это санскритское слово означа­ет нисхождение божества в плоть; корни его — ава — вниз и три — пройти.

— Духовное состояние Бабаджи выше способнос­ти человеческого понимания,— объяснил мне Шри Юктешвар.— Карликовое видение людей не в состоя­нии постичь его трансцендентность. Величие аватара тщетно пытаются постичь. Оно невообразимо.

Упанишады тщательно классифицировали все со­стояния духовного развития сущности. Сиддха (со­вершенное существо) прогрессирует до состояниядживанмукта (свободный при жизни), а затем до со­стояния парамукта (в высшей степени свободный — имеющий власть над смертью), последний полностью избавился от рабства майи и круга ее перевоплоще­ний. Потому парамукта редко возвращается в физи­ческое тело, а если возвращается — он аватара, боже­ственно предопределенный посредник высших благ миру. Аватара совершенно не подвержен вселенской математике, его чистое тело, выглядящее, как свето­вой образ, свободно от долга природе.

Случайный взгляд может не заметить ничего осо­бенного в теле аватара, но иногда он не отбрасывает тени или не оставляет следов на земле. Это внешние символы, доказывающие внутреннее отсутствие тем­ноты и материальной зависимости. Только такой бо­гочеловек видит истину за относительностями жизни и смерти. Омар Хайям, столь извращенно понимае­мый, в бессмертном сочинении Рубай так воспел ос­вобожденного человека (перевод А.С.Рапопорт):

О неизбывная луна моей отрады! Восходит месяц вновь над нашим садом, Но тщетно станет он потом, взойдя, Искать меня за этою оградой!

"Неизбывная луна моей отрады" — это Бог, ни­когда не устаревающий, вечный Поларис. "Восходит месяц вновь над нашим садом" — это внешний кос­мос, связанный законом периодического возвраще­ния. Оковы его были навсегда разбиты персидским провидцем благодаря его самопознанию. "Но тщетно станет он потом, взойдя, искать меня за этою огра­дой!" Тщетны будут попытки удивленной вселенной отыскать того, кто исчез навсегда!

Христос высказался по поводу Своей свободы иначе. "Тогда один книжник, подошедши сказал Ему: Учитель! я пойду за Тобою, куда бы Ты ни пошел. И говорит ему Иисус: лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову"[259].

Разве можно было последовать за вездесущим Христом кому-либо, кроме как покрывающему все своим сводом Духу?

Кришна, Рама, Будда и Патанджали были среди древних индийских аватар. Значительная поэтичес­кая литература на тамильском языке выросла вокруг Агастьи, аватара Южной Индии. Много чудес сотво­рил он в века, предшествующие христианству и пос­ледующие. Ему приписывают сохранение физичес­кой формы и по сей день.

Миссия Бабаджи в Индии — помогать пророкам в выполнении особо предназначенного им. Таким об­разом, он подходит под классификацию Писаний как Махаватара (великий аватара). Он говорил, что пере­дал йоговское посвящение Шанкаре[260], реорганизатору Ордена Свами, и Кабиру, знаменитому учителю сре­дневековья. Главным учеником Бабаджи в XIX веке явился, как мы знаем, Лахири Махасая, возродивший утраченное искусство крии.

Бабаджи находится в постоянном общении