Регистрация  |  


 

оглавление

 

Предисловие

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА Х

ГЛАВА XI

ГЛАВА ХП

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА ХVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

Сказания Лао-цзы

Размышления Чуанг-цзы

Голос Безмолвия

Свет на Пути

ГЛАВА XXI

ЗАКЛЮЧЕНИЕ  МАТЕРИАЛИЗМ ИЛИ ИДЕАЛИЗМ

ТАБЛИЦА ЧетЫРЕХ СТАДИЙ ПСИХИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ

 



Предисловие

Книги, книги, книги... Я читаю, нахожу, теряю, опять нахожу и снова теряю. Наконец в моем уме формируется некое целое. Я вижу непрерывность линии мысли и зна­ния; она тянется из века в век, и» эпохи в эпоху, из одной страны в другую, из одной расы в другую. Эта линия скрыта глубоко под слоями религии к философских сис­тем, которые представляют собой Лишь искажения и лжетолкования идей, принадлежащих основной линии. Я об­наруживаю обширную и исполненную глубокого смысла литературу, которая до недавних пор была мне совершен­но незнакомой, а сейчас становится понятной, питает известную нам философию, хотя сама в учебниках по исто­рии философии почти не упоминается. И теперь я удивля­юсь тому, что не знал ее раньше, что так мало людей слы­шали о ней. Кто знает, например, что простая колода карт содержит в себе глубокую и гармоничную философскую систему? Бе так основательно забыли, что она кажется почти новой.

Я решаюсь написать книгу, рассказать обо всем, что на­шел. Вместе с тем я вижу, что вполне возможно согласо­вать идеи этого сокровенного знания с данными точной науки; и мне становится понятным, что «четвертое измере­ние» и есть тот мост, который связывает старое и новое знания. Я нахожу идеи четвертого измерения в древней символике, в картах Таро, в образах индийских божеств, в ветвях дерева, в линиях человеческого тела.

И Вот я собираю материал, подбираю цитаты, формули­рую выводы, надеясь показать очевидную мне теперь внутреннюю связь между методами мышления, которые обычно кажутся обособленными и независимыми. Но в самый разгар работы, когда все уже готово и приняло

определенную форму, я внезапно чувствую, как мне в душу заползает холодок сомнения и усталости. Ну хоро­шо, будет написана еще одна книга. Но уже сейчас, когда я только принимаюсь за нее, я заранее знаю, чем кончится дело. Я угадываю границу, за пределы которой выйти не­возможно. Работа моя стоит; я не могу заставить себя пи­сать о безграничности познания, когда вижу уже его преде­лы. Старые методы не годятся, необходимы какие-то дру­гие. Люди, рассчитывающие достичь чего-то своими соб­ственными способами, так же слепы, как и те, кто вообще не подозревает о возможностях нового знания.

Работа над книгой заброшена. Проходят месяцы, я с го­ловой окунулся в необычные эксперименты, которые выво­дят меня далеко за пределы познаваемого и возможного.

Устрашающее и захватывающее чувство! Все становится живым! Нет ничего мертвого, нет ничего неодушевленного. Я улавливаю удары пульса жизни. Я «вижу» Бесконеч­ность. Затем все исчезает. Но всякий раз после этого я го­ворю себе, что это было; а значит, существуют явления, отличные от обычных. В памяти остается совсем немного; я так смутно припоминаю свои переживания, что могу пере­сказать лишь крохотную часть того, что со мной происхо­дило. К тому же я не способен ничего контролировать, ни­чего направлять. Иногда «это» приходит, иногда нет; иног­да возникает только чувство ужаса, иногда же — ослепи­тельный свет. Порой в памяти остается самая малость, а то и вовсе ничего. Временами многое становится мне понятно, открываются новые горизонты; но длится это всего лишь мгновение. И мгновения эти оказываются столь краткими, что никогда нельзя быть уверенным в том, что я нечто уви­дел. Свет вспыхивает и гаснет, прежде чем я успеваю рас­сказать себе, что я видел. С каждым днем, с каждым разом пробудить этот свет становится все труднее. Нередко мне кажется, что уже первый опыт дал мне все, а последующие опыты были лишь повторением одних и тех же явлений в моем сознании, лишь повторением. Я понимаю, что это не так, что всякий раз я приобретаю что-то новое, но от этой мысли очень трудно избавиться. Она усугубляет то ощуще­ние беспомощности, которое возникает у меня словно при виде стены: через нее можно бросить беглый взгляд, но настолько кратковременный, что я не в состоянии даже осознать то, что вижу. Дальнейшие эксперименты лишь подчеркивают мою неспособность овладеть тайной. Мысль не может ухватить и передать то, что порой ясно угадыва­ется, ибо она слишком медленна, слишком коротка. Нет слов, нет форм, чтобы передать то, что мы видим и сознаем в такие мгновения. Задержать их, приостановить, удли­нить, подчинить воле — невозможно. Мы не способны при­помнить найденное и впоследствии пересказать его. Все исчезает, как исчезают сны. Быть может, и сами эти пере­живания — не более чем сон.

И все-таки это не так. Я знаю, что это не сон. Во всех моих экспериментах и переживаниях есть привкус реально­сти, который невозможно подделать; здесь ошибиться нельзя. Я знаю, что все это есть, я в этом убедился. един­ство существует. Я знаю, что оно упорядоченно, бесконеч­но, обладает одушевленностью и сознанием. Но как связать «то, что вверху» с «тем, что внизу»?

Я понимаю, что необходим какой-то метод. Должно су­ществовать нечто такое, что человек обязан знать прежде, чем начинать опыты. Все чаще и чаще я думаю, что такой метод могут дать мне восточные школы йогинов и суфиев, о которых я читал и слышал, если такие школы вообще существуют, если туда можно проникнуть. Моя мысль со­средоточена на этом. Вопрос школы и метода приобретает для меня первостепенное значение, хотя сама идея школы еще не совсем ясна и связана со слишком многими фанта­зиями и очень сомнительными теориями. Но одно мне оче­видно: в одиночку я не смогу сделать ничего.

И вот я решаюсь отправиться в далекое путешествие, на поиски Этих школ или людей, которые могли бы указать мне путь к ним.

Мой путь лежит на Восток. Предыдущие путешествия убедили меня в том, что на Востоке до сих пор остается много такого, чего в Европе давно не существует. Вместе с тем у меня вовсе не было уверенности, что я найду именно то, что хочу найти. Более того, я не мог с уверенностью сказать, что именно мне нужно искать. Вопрос о школах (я имею в виду эзотерические, или оккультные, школы) по-прежнему оставался неясным. Я не сомневался, что эти школы существуют, но не мог сказать, насколько необходи­мо их физическое существование на земле. Иногда мне

казалось, что подлинные школы могут существовать толь­ко на другом плане, что мы способны приблизиться к ним только в особых состояниях создания, не меняя при этом места и условий нашего существования, 3 таком случае мое путешествие оказывалось бесцельным. Однако мне ка­залось, что на Востоке могли сохраниться традиционные методы приближения к эзотеризму.

Вопрос о школах совпадал для меня с вопросом об эзо­терической преемственности. Иногда я допускал непре­рывную историческую преемственность; в другое же время мне казалось, что возможна только «мистическая» преем­ственность, линия которой на земле обрывается и исчеза­ет из нашего зрения. Остаются лишь ее следы: произве­дения искусства, литературные памятники, мифы, рели­гии. Возможно, лишь через продолжительное время те же самые причины, которые породили когда-то эзотери­ческую мысль, снова начинают работу — и возобновляется процесс собирания знаний, создаются школы, а древнее учение выступает из своих скрытых форм. В этом случае в промежуточный период может не быть полных или пра­вильно организованных школ, а разве что подражатель­ные школы или школы, хранящие букву древнего закона в окаменевших формах.

Однако это не отталкивало меня; я был готов принять все, что надеялся найти.

Имелся еще один вопрос, который занимал меня да пу­тешествия и в его начале.

Можно ли пытаться делать что-то здесь и сейчас, с явно недостаточным знанием методов, путей и возможных ре­зультатов? ,

Задавая себе этот вопрос, я имел в виду разнообразные методики дыхания, диеты, поста, упражнений на внимание и воображение, прежде всего, методы преодоления себя в минуты пассивности или лености.

В ответ на этот вопрос внутри меня раздавались два го­лоса;

— Не важно, что делать, — говорил один из них, — важно хотя бы что-то делать. Не следует сидеть и ждать, пока что-то само придет к тебе,

— Все дело как раз в том, чтобы воздержаться от дей­ствий, — возражал другой голос, — пока не узнаешь наверняка и с определенностью, что именно нужно делать для достижения поставленной цели. Если начинать что-то, не зная точно, что необходимо для достижения поставленной цели, знание никогда не придет. Результатом будет «работа над собой» различных оккультных и теософских книжек, т. е. самообман.

Прислушиваясь к этим двум голосам во мне, я не мог решить, какой из них прав.

Пытаться или ждать? Я понимал, что во многих случаях пытаться бесполезно. Как можно пытаться написать карти­ну? Или читать по-китайски? Сначала надо учиться, чтобы уметь что-то сделать. Я сознавал, что в этих доводах немало желания избежать трудностей или, по крайней мере, отсро­чить их, но боязнь любительских попыток «работы над со­бой» перевесила все остальное. Я заявил себе, что в том на­правлении, в котором я хочу идти, двигаться вслепую невоз­можно. К тому же я вовсе не хотел каких-либо изменений в самом себе. Я отправлялся в поиски; и если бы посреди это­го поиска я стал меняться, я бы, пожалуй, от него отказал­ся. Тогда я думал, что именно это часто происходит с людь­ми на пути «оккультных» исканий: они испытывают на себе разные методы, вкладывают в свои попытки много ожида­ний, труда, усилий, но в конце концов принимают свои субъективные старания за результат поиска. Я хотел любой ценой избежать этого.

Но с первых же месяцев моего путешествия стала выри­совываться и совершенно новая, почти неожиданная цель.

Чуть ли не во всех местах, куда я приезжал, и даже во время самих поездок я встретил немало людей, которые интересовались теми же самыми идеями, что и я, которые говорили на том же языке, что и я, и с которыми у меня немедленно устанавливалось полное и отчетливое взаимопо­нимание.

Конечно, в то время я не мог сказать, как велико это взаимопонимание и далеко ли оно зашло, но в тех услови­ях и с тем идейным материалом, которым я располагал, тогда даже оно казалось почти чудесным. Некоторые из этих людей знали друг друга, некоторые — нет; я чувство­вал, что устанавливаю между ними связь, как бы протяги­ваю нить, которая, по первоначальному замыслу моего пу­тешествия, должна обойти вокруг всего земного шара. В этих встречах было нечто возбуждающее, исполненное зна­чения. Каждому новому человеку, которого я встречал, я рассказывал о тех, кого встретил раньше; иногда я уже заранее знал, с кем мне предстоит встретиться. Петербург, Лондон, Париж, Генуя, Каир, Коломбо, Галле, Мадрас, Бе­нарес, Калькутта были связаны незримыми нитями общих надежд и ожиданий. И чем больше людей я встречал, тем больше захватывала меня эта сторона путешествия. Из него как бы выросло некое тайное общества, не имеющее ни названия, ни устройства, ни устава, членов которого, одна­ко, тесно связывала общность идей и языка. Я нередко размышлял о том, что сам написал в «Tertium Organum» о людях «новой расы», и мне казалось, что я был недалек от истины, что происходит процесс формирования если не но­вой расы, то, по крайней мере, новой категории людей, для которых имеются иные ценности, чем существующие для всех.

1914—1930 годы

ГЛАВА I

Что мы знаем и чего не знаем? Наши данные и наши искомые. Неизвестные, принимаемые за известные. Материя и движение. К чему приходит позитивная философия? Тождество неизвестных: х = у, у = х. Что мы действительно знаем? Существование сознания в нас и мира вне нас. Дуализм или монизм? Субъектив­ное и объективное познание. Где лежат причины ощу­щений? Система Канта. Время и пространство. Кант и «эфир». Замечание Маха. С чем в действительности оперирует физик?

Научись отличать истинное от ложного...

«Голос Безмолвия» Е. П. Б.

Самое трудное: знать, что мы знаем, и чего не знаем.

Поэтому, желая что бы то ни было знать, мы должны прежде всего установить, что мы прини­маем как данное и что считаем требующим опреде­ления и доказательства; то есть установить, что мы уже знаем — и что желаем знать.

По отношению к нашему познанию мира и себя мы находились бы в идеальных условиях, если бы мы могли не принимать как данное ничего и счи­тать все требующим определения и доказатель­ства; или, иначе говоря, лучше всего было бы предположить, что мы ничего не знаем, — и идти от этого.

Но, к сожалению, создать такие условия невоз­можно. Что-нибудь должно быть положено в осно­ву, что-нибудь должно быть признано известным. Иначе нам все время придется определять одно не­известное посредством другого.

С другой стороны, мы должны опасаться при­нять как известные, как данные вещи в сущности совершенно неизвестные, только предполагаемые, искомые. Мы должны опасаться попасть в такое положение, в каком находится позитивная филосо­фия, в основу которой долгое время клалось при­знание существования материи (материализм), а теперь кладется признание существования силы или движения (энергетизм), хотя в действительнос­ти материя и движение всегда были неизвестными, иксом и игреком, и определялись одна посредством другого,

Всякому совершенно ясно, что нельзя искомое принимать за данное, и нельзя одно неизвестное определять посредством другого неизвестного. В ре­зультате не получается ничего кроме тождества не* известных х=у, у=х.

Именно это тождество неизвестных и есть ко­нечный вывод, к которому приходит позитивная философия.

Материя — это есть то, в чем происходят изменения, называемые движением, х = у; а движе­ние — это есть те изменения, которые происхо­дят в материи, у — х.

Что же мы знаем?

Мы знаем, что на первой же > ступени самосозна­ния человеку -бросаются в глаза два очевидных факта.

Существование мира, в котором он живет, - и существование сознания в нем самом.

Ни того, ни другого человек ни доказать, ни оп­ровергнуть не может, но и то, и другое для него факт, действительность.

Можно задумываться о взаимоотношении этих двух фактов. Можно стараться свести их к одно­му — то есть рассматривать сознание как часть или функцию мира — и мир как часть или фун­кцию сознания. Но это уже будет отвлечение от фактов, и все такие соображения для обыкновен­ного, не мудрствующего, взгляда на мир и на себя не будут иметь характера очевидности. На­оборот, единственным очевидным фактом остает­ся противоположение я и не-я, — сознания и мира.

В дальнейшем мы будем возвращаться к этому основному положению. Но пока у нас нет никаких оснований возражать против очевидного факта су­ществования нас самих, то есть нашего сознания, — и мира, в котором мы живем. Это мы и должны принять как данное.

Но зато это единственное, что мы имеем право принять как данное. Все остальное требует доказа­тельства своего существования и определения на основании имеющихся у нас двух данных.

Пространство с его протяженностью; время с идеей прежде, теперь и после; количество, масса, вещественность; число, равенство, неравенство; тож­дество и противоречие; причина и следствие; эфир, атомы, электроны, энергия, жизнь, смерть... — все, что кладется в основу обычного знания, — это все неизвестные.

Из двух основных данных — существование со­знания в нас и мира вне нас — непосредственно вытекает совершенно ясное для нашего обычного сознания разделение всего, что мы знаем, на субъективное и объективное.

Именно — все то, что мы принимаем как свой­ства мира, мы называем объективным; а все то, что мы принимаем как свойства нашего сознания, мы называем субъективным.

Мир субъективного мы познаем непосредствен­но; он в нас; он и мы — это одно.

Мир объективного мы представляем себе суще­ствующим как бы вне нас, помимо нас. Он и мы — это разное. Нам кажется, что если мы закрываем глаза, то мир объективного продолжает существо­вать таким же, каким мы его сейчас видели, и что если погаснет наше сознание, исчезнет наше «я», то мир будет существовать по-прежнему, как суще­ствовал тогда, когда нас не было.

Точнее всего определяет наше отношение к объективному миру то, что мы познаем его во вре­мени и в пространстве, — и иначе, вне этих усло­вий, ни познать ни представить себе не можем. Обыкновенно мы говорим, что объективный мир состоит из вещей и явлений, то есть перемен в со­стоянии вещей. Явление существует для нас во .вре­мени, вещь в пространстве.

Путем рассуждения мы можем установить, что в действительности мы знаем только свои собственные ощущения, представления и понятия — и мир объек­тивного познаем, проектируя вне себя причины сво­их ощущений, которые мы у них предполагаем.

Затем мы находим, что наше познание как субъективного, так и объективного мира может быть истинным и ложным, правильным и непра­вильным.

Критерием для определения правильности иди неправильности нашего познания субъективного мира служит форма отношений, одного ощущения к другим и сила самого ощущения. Иначе говоря, правильность одного ощущения проверяется срав­нением его с другим, в котором мы более уверены, или интенсивностью данного ощущения.

Критерием для определения правильности или неправильности нашего познания объективного мира служит то же самое. Нам кажется, что мы определяем вещи и явления объективного мира пу­тем сравнения между собою; и мы думаем, что на­ходим законы их существования помимо нас и на­шего познания их. Но это иллюзия. О вещах от­дельно от нас мы ничего не знаем. И никаких дру­гих средств для проверки правильности нашего познания объективного мира кроме ощущений у нас нет.

Вопрос о нашем отношении к истинным причи­нам наших ощущений с глубокой древности состав­лял главный предмет философских исканий. Люди всегда должны были иметь какое-нибудь решение этого вопроса, какой-нибудь ответ на него. И эти ответы колебались между двумя полюсами, от пол­ного отрицания самих причин и утверждения, что причины ощущений лежат в нас самих, а не в чем-либо внешнем, до признания того, что мы эти при­чины знаем, что они заключаются в явлениях внешнего мира, что эти явления и составляют при­чину ощущений; а причина наблюдаемых явлений заключается в движении «атомов» и в колебаниях «эфира». И что мы не можем наблюдать этих дви­жений и колебаний только потому, что у нас нет достаточно сильных аппаратов, и когда такие аппа­раты будут, то мы увидим движение атомов так же, как теперь видим в сильные телескопы звезды, самое существование которых раньше не предпола­галось.

Для нашего современного познания центральное положение в этой проблеме о причинах ощущений заняла система Канта, не разделяющего ни того, ни другого из крайних взглядов и занимающего между ними среднее место. Именно Кант установил, что наши ощущения должны иметь причины во внеш­нем мире, но что этих причин мы чувственным путем, то есть таким образом, каким познаем яв­ления, познать не можем и никогда не познаем.

Кант установил, что все, что мы познаем чув­ственным путем, мы познаем во времени и в про­странстве, что вне времени и пространства мы ни­чего чувственным путем познать не можем, что вре­мя и пространство есть необходимые условия чув­ственного восприятия (то есть восприятия нри помощи органов чувств). И главное, он установил, что протяженность в пространстве и бытие во вре­мени не есть свойства вещей, принадлежащие им, а только свойства нашего чувственного восприятия, что в действительности, вне нашего чувственного познания их, вещи существуют вне времени и про­странства, но что мы никогда не можем ощутить их вне времени и пространства и что, воспринимая вещи и явления чувствами, мы этим самым налага­ем на них условия времени и пространства, как принадлежащую нам форму представления.

Таким образом, пространство и время, определя­ющие все то, что мы познаем чувственным путем, сами по себе только формы нашего восприятия, категории нашего рассудка, призма, через которую мы смотрим на мир, — или, иначе говоря, про­странство и время не представляют собой свойств мира, а только свойства нашего познания мира при помощи органов чувств. Следовательно, мир, пока мы не познаем его, не имеет протяжения в про­странстве и бытия во времени. Эти свойства, кото­рые мы придаем ему.

Представления пространства и времени возника­ют в нашем уме при соприкосновении его с вне­шним миром, через посредство органов чувств, а не существуют во внешнем мире помимо нашего со­прикосновения с ним.

Пространство и время — это категории рассуд­ка, то есть свойства, приписываемые нами внешне­му миру. Это только вехи, знаки, поставленные нами самими, так как без них мы не можем пред­ставить себе внешнего мира. Это графики, в кото­рых мы рисуем себе мир. Проектируя вне себя при­чины наших ощущений, мы мысленно (и только мысленно) конструируем эти причины в простран­стве — и представляем себе непрерывную действи­тельность в виде ряда следующих один за другим временных моментов. Нам это необходимо, потому что, не имея известного протяжения в простран­стве, не занимая известной части пространства и не существуя известное время, вещь для нас совсем не существует. То есть вещь без идеи пространства, не вложенная в пространство, не взятая в категории пространства, ничем не будет отличаться от другой вещи, будет занимать одно с ней место, будет сли­ваться с ней; а без идеи времени, то есть не вло­женное во время, не взятое в том или другом поло­жении точки зрения прежде, теперь и после, все будет для нас происходить как бы сразу, смешива­ясь одно с другим, и наш слабый интеллект не бу­дет в достоянии разбираться в бесконечном разнооб­разии одного момента.

Поэтому наше сознание выделяет из хаоса впе­чатлений отдельные группы, и мы строим в про­странстве и во времени представления о предметах, соответствующих этим группам впечатлений.

Нам необходимо как-нибудь разделять вещи* и мы разделяем их по категориям пространства и времени.

Но мы должны помнить, что эти разделения су­ществуют только в нас, в нашем познании вещей, а не в самих вещах, что настоящего отношения вещей друг к другу мы не знаем и настоящих вещей не знаем, знаем только, фантомы» призраки вещей — и не знаем, какие отношения существуют между ве­щами в действительности. В то же время мы совер­шенно определенно знаем, что наше разделение ве­щей по времени и пространству совершенно не соответствует разделению вещей в себе, независимо от нашего восприятия их, — и совершенно определен­но знаем, что если между вещами в себе существует какое-нибудь разделение, то это ни в каком случае не есть разделение по времени и пространству, по­тому что последнее есть свойство не вещей, а наше­го познания вещей при помощи органов чувств. И мы не знаем, можно ли даже заметить те разделе­ния, которые видим мы, то есть по пространству и времени, смотря не человеческими глазами, «е с человеческой точки зрения. То есть мы не знаем, не представлял ли бы собою наш мир для иначе устроенного организма совершенно другого вида.

Мы не можем образно представлять себе вещи не в категориях пространства и времени, но мыс­лим мы их постоянно вне времени и пространства.

Когда мы говорим этот стол, мы представляем себе стол во времени и в пространстве. Но когда мы говорим предмет, сделанный из дерева, не подразу­мевая определенного предмета, а говоря вообще, то это относится ко всем предметам из дерева во всем мире, во все века. Человек с воображением может сказать, что мы говорим о каком-то большом пред­мете из дерева, который состоит из всех когда-либо существовавших деревянных предметов, пред­ставляющих собою как бы его атомы.

Мы не особенно ясно отдаем себе ? этом отчету но вообще во времени и в пространстве мы мыслим только представлениями, — понятиями мы мыс­лим уже вне времени и пространства.

Кант называл свои взгляды трансценденталь­ным иди критическим идеализмом, отличая его от догматического идеализма, представителем которо­го был Беркли.

Догматический идеализм утверждает, что весь мир, все вещи, то есть истинные причдны ощуще­ний, не существуют иначе, как в нашем знании, — что они существуют постольку, поскольку мы их знаем. Весь представляемый нами мир есть только отражение нас самих.

Кантовский идеализм признает существование мира причин вне нас, но утверждает, что мы не можем познать этого мира путем чувственного вос­приятия — и что все, что мы вообще видим, есть наше собственное создание, «продукт познающего субъекта».

Таким образом, по Канту, все, что мы находим в предметах, вкладывается в них нами самими. Каков мир независимо от нас, мы не знаем. При этом наше представление о вещах не имеет ничего общего с вещами, как они есть помимо нас, сами в себе. И главное наше незнание вещей в себе проис­текает совсем не от недостаточного знания, а от того, что мы совсем не можем познать мир пра­вильно путем чувственного восприятия. То есть неправильно говорить, что теперь мы знаем еще мало, потом будем знать больше и наконец дойдем до правильного понимания мира. Неправильно по­тому, что наше опытное знание не есть смутное представление реального мира. Оно есть очень яр­кое представление совершенно нереального мира, возникающего кругом нас в момент нашего сопри­косновения с миром истинных причин, до которо­го мы не можем добраться, потому что заблуди­лись в нереальном «материальном» мире. — Та­ким образом, расширение объективных знаний нисколько не приближает нас к познанию вещей в себе или истинных причин.

В «Критике чистого разума» Кант говорит:

Представляемое нами в пространстве не есть вещь сама в себе — и не есть форма вещей, принадлежа­щая им самим в себе. Предметы сами по себе нам неизвестны, и так называемые внешние предметы суть не более как представления нашего чувственного восприятия, их форма есть пространство, — истинное же соотношение, то есть вещь сама в себе нам неизве­стна и не может быть познана, тем более, что в опыте никогда не возникает о ней и вопроса.

Представляемые нами вещи не существуют сами по себе в том виде, в каком мы их представляем, и их соотношения вовсе не таковы, как они являются нам. И если бы мы уничтожили субъективное Свойство чувств, то все признаки, все отношения предметов в пространстве и во времени, самое пространство и fcpe-мя тоже уничтожились бы.

Нам остается совершенно неизвестным, что Делает­ся с предметами самими в себе независимо от нашего чувственного восприятия. Мы знаем только тот спо­соб, каким мы воспринимаем их. Самое ясное позна­ние явлений (чувственным восприятием) никогда не познакомит нас с вещами в себе.

Думать, что нате чувственное восприятие дает нам смутное представление вещей, что и этом пред­ставлении мы выражаем предметы сами в себе и толь­ко смешиваем при этом признаки и частные пред­ставления, которых ясно определить не можем, — значит обезображивать понятия о чувственном вос­приятии и явлениях, которые при тиком взгляде ста­новятся совершенно бесплодными.

Различие ясного и неясного представления имеет только логическое значение и не касается самого со­держания.

Положения Канта остались до настоящего време­ни почти в таком же виде, в каком их оставил Кант. Несмотря на обилие новых философских сис­тем, появлявшихся в течение XIX столетия, и не­смотря на обилие философов, специально занимав­шихся комментированием и толкованием сочине­ний Канта, — главные положения Канта остались совершенно неразработанными.

Между тем Кант, в сущности, только поставил вопрос, бросил миру проблему, требующую разре­шения, и пути к ее разрешению не указал.

Это обыкновенно упускают из виду, говоря о Канте. Кант указал на загадку, но разрешения ее не дал.

И до сих пор мы повторяем положения Канта, считаем их неизбежными, но, в сущности, очень плохо представляем себе, что они значат. И они не связаны с другими областями нашего знания. Вся наша позитивная наука — физика (с химией) и биология — построена на гипотезах, противореча­щих положениям Канта.

И мы не знаем, каким образом мы сами налага­ем на мир свойства пространства, то есть протяжен­ность; не знаем, каким образом мир — земля, море, деревья, люди — может не обладать этой протя­женностью.

Мы не знаем, каким образом можем мы видеть и измерять эту протяженность, если ее нет, — и что представляет собой мир, если он не обладает протя­женностью.

И существует ли мир на самом деле? Или, как логический вывод из идей Канта, мы должны при­знать идею Беркли и отрицать самое существование мира, кроме как в нашем воображении?

Позитивная философия очень странно относится ко взглядам Канта. Она и принимает их, и не при­нимает. Именно принимает и считает верными по отношению к непосредственному опыту органов чувств, по отношению к тому, что мы видим, слы­шим, осязаем и пр. То есть позитивная философия признает субъективность наших восприятий и при­знает, что все, что мы воспринимаем в предметах, вкладывается в них нами самими. Но это только по отношению к непосредственному опыту органов чувств.

Что касается «научного опыта», пользующегося точными аппаратами и вычислениями, то позитив­ная философия, по-видимому, считает по отноше­нию к Нему взгляд Канта неверным и полагает, что «научный опыт» знакомит нас с самой сущно­стью вещей, с истинными причинами наших ощу­щений — или если не знакомит сейчас, то прибли­жает к этому и может познакомить впоследствии.

Такая двойственность в основных идеях позна­ния делает то, что, например, физики, признавая субъективность красочных впечатлений, в которых мы воспринимаем мир глазом, чувственно, в то же время считает реально существующими колебания эфира и вычисляют число колебаний в секунду, соответствующее тому или другому цвету. Факт эфирных колебаний, определенного числа колеба­ний в секунду для каждого цвета, кажется им уста­новленным совершенно независимо от чувственного восприятия красок, при помощи глаза, зрительных нервов и пр.

Следовательно, зеленый цвет, как он восприни­мается глазом, признается субъективным, то есть продуктом познающего субъекта. Но тот же зеле­ный цвет, исследуемый физиком, вычисляющим число эфирных колебаний, соответствующих зеле­ному цвету, считает реальным и объективно суще­ствующим. Физик уверен, что именно известное число колебаний эфира производит субъективное ощущение зеленого цвета. И он совершенно не хочет знать, что единственная реальность во всем этом по­строении — это субъективное ощущение зеленого цвета и что определение зеленого цвета как колеба­ний эфира — это есть не что иное, как решение уравнения с двумя неизвестными: цвет и зеленый, при помощи введения двух новых неизвестных: эфи­ра и колебаний. Таким способом, конечно, очень легко решить всякое уравнение. Но этот способ мож­но назвать только подстановкой неизвестных.

Тем не менее в противоположность Канту «пози­тивисты» уверены, что «более ясное познание явле­ний знакомит их с вещами в себе». Они полагают, что, рассматривая физические явления как движе­ния эфира и вычисляя эти движения, они знакомят­ся с самой сущностью явлений. То есть они верят как раз в то, возможность чего отрицал Кант — по­стижение истинной сущности вещей путем изучения явлений.

При этом многие физики не считают даже нуж­ным знать Канта и сами не могли бы точно опреде­лить, в каком отношении они к нему стоят.

Между тем Канта можно не знать, но обойти его нельзя. Каждое описание физического явления, каждым своим словом, так или иначе относится к проблеме, поставленной Кантом, стоит к ней в том или другом отношении.

Для того чтобы принять теорию эфирных коле­баний, нужно признать пространство и время суще­ствующими вне нас, признать их реальными свой­ствами мира, а не только свойствами нашего чув­ственного познания; признать, что пространство и время не нами налагаются на мир, а воспринима­ются нами извне, как нечто присущее миру.

Вообще положение «науки» в этом вопросе о гра­ницах субъективно налагаемого или объективно познаваемого более чем шатко, и для того, чтобы делать свои заключения, «наука» должна очень много чисто гипотетических предположений прини­мать как известные, как несомненные данные, не требующие доказательств.

Обыкновенно это упускается из виду, и опреде­ление физических явлений как волнообразных колебаний эфира настолько вошло в обиход наше­го знания, что мы считаем это почти фактом и за­бываем, что это все сплошь гипотеза. Мы так привыкли к «эфиру» и к его «колебаниям» или «вибрациям», что не можем обойтись без них и забываем даже посмотреть, в каком отношении стоит эта гипотеза к другим, между прочим к проблеме пространства и времени, поставленной Кантом. Мы просто «не думаем» о том, что одно исключает другое и что две эти гипотезы, то есть гипотеза «эфира» и гипотеза Канта, вместе невоз­можны.

Кроме того, физики забывают одну очень инте­ресную вещь, высказанную Махом в его книге «Анализ ощущений и отношение физического к психическому» (с. 54).

Исследуя чисто физические процессы, — говорит Мах, — мы пользуемся обыкновенно столь абстрак­тными понятиями, что обыкновенно лишь мельком думаем или даже вовсе не думаем о тех ощущени­ях, которые лежат в основе этих понятий... В осно­ве всех чисто физических определений лежит почти необозримый ряд чувственных ощущений, в особен­ности если принять еще во внимание выверку аппа­ратов, чтр должно предшествовать самим определе­ниям. С физиком, незнакомым с психологией своих операций, легко может случиться, что он, не видя, по пословице, за деревьями леса, не заметит ощу­щений как основы своих понятий... Психологичес­кий анализ учит нас, что удивительного здесь ниче­го нет, так как физик всегда оперирует ощущения­ми,

Мах указывает здесь на очень важную вещь. Физики не считают себя обязанными знать психо­логию и не считают необходимым считаться с ней в своих заключениях.

Когда же они знают психологию и считаются с ней, то у них получается самая фантастическая раздвоенность мнений ортодоксально верующего человека, старающегося примирить догматы веры с доказательствами рассудка и принужденного одновременно верить и в сотворение мира в семь дней семь тысяч лет тому назад — и в геологические периоды, продолжавшиеся сотни тысяч лет, при­чем, конечно, роль сотворения мира играет атомис­тическая теория и эфир с его волнообразными ко­лебаниями или электроны и энергетическая тео­рия.

Или бывает еще хуже, что физик в глубине души знает, где правда, — знает, чего стоят в дей­ствительности все атомистические и энергетические теории, но он боится повиснуть в воздухе, остаться с одним отрицанием. У него нет стройной системы взамен той, ложность которой он уже знает. Он бо­ится сделать прыжок в пустоту. И, не имея доста­точно смелости открыто признать, что он уже ни во что не верит, он носит на себе все материалис­тические теории как официальный мундир только потому, что с этим мундиром связаны права и пре­имущества, как внешние, так и внутренние, состо­ящие из известной уверенности в себе и в окружа­ющих, отказаться от которых у него нет сил и ре­шимости. «Неверующий материалист» — это тра­гическая фигура нашей современности, подобная «атеисту» или «неверующему священнику» времен Вольтера.

Из этого же страха пустоты вытекают все дуали­стические теории, признающие «дух» и «материю» разными началами, одновременно существующими и не зависящими одно от другого.

Вообще, для постороннего наблюдателя совре­менное состояние нашей «науки» представляло бы большой психологический интерес. Во всех облас­тях научного знания набирается множество фактов, нарушающих стройность систем. И системы могут существовать только благодаря героическим усили­ям ученых, старающихся закрывать глаза на целые длинные ряды новых фактов, грозящих затопить все неудержимым потоком. Хотя в действительности если собрать эти факты, то их в каждой области окажется, вероятно, больше, чем фактов, на основа­нии которых утверждаются научные системы. И систематизирование того чего мы не знаем, может дать нам больше для правильного познания мира и себя, чем систематизирование того, что мы, по мне­нию «точной науки», знаем.

ГЛАВА II

Новый взгляд на проблему Канта. Идеи Хинтона. «Чувство пространства» и его эволюция. Система раз­вития чувства четвертого измерения при помощи уп­ражнений с разноцветными кубами. Геометрическое понятие пространства. Три перпендикуляра. Почему их три? Все ли, что существует, может быть измеря­емо тремя перпендикулярами? Факты физические и факты метафизические. Признаки существования. Ре­альность идей. Недостаточная очевидность существо-вания материи и движения. Материя и движение — только логические понятия, как «добро» и «зло».

Я уже сказал, что Кант поставил проблему, но разрешения ее не дал и пути к ее разрешению не указал. Точно так же ни один из известных ком­ментаторов, толкователей, последователей и про­тивников Канта не нашел ни этого разрешения, ни пути к нему.

Первые проблески правильного понимания пробле­мы Канта и первые намеки на возможный путь к ее разрешению я нахожу у С. X. Хинтона (С. Н. Hin-ton), автора книг «Новая эра мысли» и «Четвертое измерение».

Хинтон говорит, что при комментировании идей Канта обыкновенно берется только их отрицатель­ная сторона. Именно тот факт, что мы можем чув­ственно познавать вещи только во времени и в пространстве, рассматриваетсякак препятствие, ме­шающее нам видеть, каковы в действительности вещи сами в себе, не дающее нам познавать их так, как они есть, налагающее на них то, что им не присуще, закрывающее их от нас.

Но, — говорит Хинтон, — если мы возьмем поло­жение Канта просто как оно есть — не видя непре­менно в пространственном восприятии препятствияк правильному восприятию — и скажем себе, что мы воспринимаем вещи при помощи пространства, тог­да мы можем рассматривать наше чувство простран­ства(space sense) не как отрицательное условие, ме­шающее нам воспринимать мир, а как положительное средство, при помощи которого ум получает свои опыты, то есть при помощи которого мы познаем мир.

Существует много книг, в которых вопрос, постав­ленный Кантом, трактуется с некоторым унынием — как будто познание в пространстве есть род завесы, отделяющей нас от природы. Но нет никакой надоб­ности разделять это уныние. Мы должны признать, что при помощи пространства мы познаем то, что есть.

Пространство есть орудие ума.

Очень часто бывает, что высказываемое положение кажется очень глубоким» темным и трудным для по­нимания просто вследствие того, что глубокие мысли­тели заключили в непонятную форму простое и прак­тическое замечание. Но попробуем посмотреть на ве­ликую кантовскую идею пространства с практической точки зрения. Мы приходим к следующему. Необхо­димо развивать чувство пространства, потому что это есть средство, при помощи которого мы думаем о ре­альных вещах.

Согласно Канту, — пишет Хинтон дальше, — чув­ство пространства или интуиция пространства есть самая основная сила ума. Но я нигде не встречал идеи систематического воспитания чувства простран­ства. Это предоставляется случаю. Между тем специ­альное развитие чувства пространства знакомит нас с целыми сериями новых понятий.

Фихте, Шеллинг, Гегель развили некоторые из идей Канта и написали замечательные книги. Но ис­тинными преемниками его являются Гаусс и Лобачев­ский.

Потому что если интуиция пространства есть сред­ство, при помощи которого мы познаем, то из этого следует, что могут быть различные роды интуиции пространства. Интуиция пространства должна быть, так сказать, окрашена условиями (психической дея­тельности) существа, пользующегося ею.

Замечательным анализом упомянутые великие гео­метры показали, что пространство не ограничено, как, по-видимому, позволяет нам думать обычный опыт, но что мы вполне способны постигать новые роды пространства. (A New Era of Thought).

Хинтон изобрел сложную систему воспитания и развития чувства пространства при помощи уп­ражнений с сериями разноцветных кубов. Изложе­нию этой системы посвящены его упомянутые книги. По моему мнению, упражнения Хинтона интересны со стороны теории, но практическое значение могут иметь только в отдельных случа­ях, для людей одного склада ума с самим Хинтоном.

Упражнения ума по системе Хинтона должны, прежде всего, повести к развитию способности представлять вещи не так, как их видит глаз, то есть не в перспективе, а как они есть — геометри­чески, то есть, например, они должны приучить представлять куб сразу со всех сторон. А установ­ление такой способности представления не в перс­пективе должно в свою очередь необыкновенно расширить пределы деятельности нашего сознания, создавая новые понятия и усиливаяспособ­ность аналогии.

Кант установил, что расширение знаний при су­ществующих условиях восприятия не приблизит нас к вещам в себе. Хинтон же утверждает, что можно при желании изменить сами условия вос­приятия и таким образом приблизиться к истин­ным сущностям.

Наше пространство, как мы обыкновенно думаем о нем, постигается ограниченным — не в протяжении, но в некотором отношении» которое мы можем реали­зовать только тогда, когда мы думаем о наших спосо­бах измерения пространственных объектов. Найдено, что существуют только три независимых направле­ния, в которых может быть измерено тело. Оно долж­но иметь высоту, длину и ширину, на она не имеет более этих измерений. Всякое новое измерение будет слагаться из этих старых.

В теле нет точки, которой бы мы не могли достиг­нуть, двигаясь по комбинации этих трех направлений.

Но почему пространство должно быть ограничено тремя независимыми направлениями?

Геометры находят, что нет никакой причины, по­чему тела должны быть так ограничены. Но в дей­ствительности тела, которые мы можем измерять, ог­раничены именно так. Поэтому мы приходим к зак­лючению, что пространство, которое мы употребляем для познания обычных объектов в мире, ограничено тремя измерениями. Но весьма возможно, что в мире есть существа, способные познавать пространство четырех измерений.

Можно сказать очень много относительно про­странства высших измерений, чем наше, и можно разработать аналитически много проблем, относящих­ся к нему, которые представятся по пути. Но можем ли мы познать четырехмерное пространство таким же способом, каким познаем наше пространство? Можем ли мы думать о теле четырех измерений, как о еди­нице, имеющей свои свойства, таким же способом, каким мы думаем о теле, имеющем определенную форму в пространстве, с которым мы знакомы.

В четырехмерных телах нет никакой тайны, и если мы идем правильным путем, то познание их представляет не больше трудности, чем познание обыкновенных трехмерных форм.

Когда приобретена способность познавать в четы­рех измерениях или, говоря вернее, когда эта способ­ность сделана сознательной, потому что в несовершен­ной форме она существует во всех, — открываются новые горизонты. Способности ума развиваются, и пользование более широким пространством как ору­дием мышления раскрывает перед сознанием новый путь. Причем мы пользуемся здесь той самой исти­ной, которая, когда ее впервые высказал Кант, по-видимому, запирала ум в такие тесные границы. Наше восприятие подвержено условиям бытия в про­странстве. Но пространство не ограничено, как мы сначала думали.

Следующим шагом, после того, как мы образовали эту силу понятия в более обширном пространстве, должно быть исследование природы и выяснение, ка­кие феномены могут быть объясняемы четырехмер­ными отношениями.

Мысль прошедших веков пользовалась понятием трехмерного пространства, на основании его класси­фицировала многие явления — и выработала много полезных правил для практического действия. Путь, который открывается перед нами в будущем, заклю­чается в применении понятия четырехмерного про­странства к явлениям природы и к исследованиям того, что может быть найдено этими новыми способа­ми познания.

Для расширения познания необходимо насколько возможно дальше отделитьэлементы себя, то есть личные элементы, вкладываемые нами во все позна­ваемое нами, от того, что познается, чтобы наше внимание не отвлекалось (на нас самих) от свойств собственно воспринимаемого.

Только освободившись от элементов себя в вос­приятии мы становимся в положение, в котором мо­жем задавать разумные вопросы. Только освободив­шись от идеи кругового движения Солнца вокруг Земли (то есть вокруг нас элемент себя) мы полу­чаем возможность изучать Солнце.

Худшая сторона элемента себя в восприятии зак­лючается в том, что мы даже не подозреваем в себе этого элемента, пока не освободимся от него.

Чтобы понять, что значит элемент себя в нашем восприятии, вообразим себя внезапно перенесенными в другую часть Вселенной, где мы находимся среди разумных существ, с которыми мы вступаем в разго­вор. Представим себе, что мы начинаем описывать им наш мир и наше Солнце и говорим, что Солнце это — яркое, горячее тело, движущееся кругом нас. Они ответят на это: «Вы сказали нам нечто относитель­но Солнца, но в то же время вы сказали нечто отно­сительно себя».

Поэтому, желая знать что-нибудь относительно Солнца, мы должны прежде всего освободиться от элемента себя, внесенного в наше познание Солнца, движением вокруг него Земли, на которой мы нахо­димся.

Одна из серьезных частей работы по воспитанию и развитию чувств пространства должна заключаться в освобождении от элементов себя в познании располо­жения предметов.

Каковы могут быть отношения нашей Вселенной, или нашего пространства, ко Вселенной четырехмер­ного пространства — совершенно не определено. Что­бы понять эти отношения, потребуется очень много работы и изучения, и, когда они будут поняты, — они покажутся такими же естественными и простыми, как кажется нам теперь простым и есте­ственным положение Земли среди других планет.

Изучение расположения должно быть разделено на два класса: первое, создающее эту способность, и вто­рое, дающее возможность упражнять ее. Математика представляет собой такое упражнение, но я не думаю, что она может создать эту способность. И, к несчас­тью, в математике, как она теперь обыкновенно пре­подается, ученика пускают сразу в море символов, не давая ему возможности схватить их смысл и значе­ние.

Из всех единиц, которые могут служить для изуче­ния расположения, я выбираю куб. Я нашел, что, когда я брал какую-нибудь другую единицу, я сбивал­ся и терял путь. С кубом мы пойдем не очень быстро, но все будет совершенно очевидно и ясно и мы пост­роим целое, каждая часть которого будет видна.

Наша работа будет заключаться в следующем: изу­чение при помощи кубов фактов расположения; и процесс изучения будет состоять в действительном построении кубов. Таким образом мы приведем наш ум в соприкосновение с природой.

К книгам Хинтона мне придется несколько раз возвращаться. Но прежде необходимо установить наше отношение к идеям, которых касается пробле­ма Канта.

Что такое пространство?

Взятое как объект, то есть представляемое вне нашего сознания, пространство есть для нас форма Вселенной, или форма материи во Вселенной.

Пространство обладает бесконечной протяженно­стью по всем направлениям. Но при этом оно мо­жет быть измеряемо только в трех независимых друг от друга направлениях, в длину, ширину и высоту; эти направления мы называем измерения­ми пространства и говорим, что наше пространство имеет три измерения, что оно трехмерно.

Независимым направлением мы в этом случае называем линию, лежащую под прямым углом к другой.

Таких линий, то есть лежащих одновременно под прямым углом одна к другой и не параллель­ных между собою, наша геометрия (то есть наука об измеренииЗемли или материи в пространстве) знает только три.

Бели бы мы независимым направлением назвали линию, лежащую не под прямым углом к другой, то есть не под углом в 90°, а под углом, скажем, в 30°, то тогда число измерений у нас было бы не три, а девять.

Из этого видно, что трехмерность нашего про­странства есть просто геометрическая условность и зависит от того, что при измерении мы пользуемся как единицей прямым углом.

Но в то же время в нашем пространстве мы зна­ем только три перпендикуляра, то есть только три независимых прямых угла.

Почему именно три, а не десять и не пятнад­цать?

Этого мы не знаем.

Бесспорен только один факт, что больше трех перпендикуляров мы — или в силу какого-то таин­ственного свойства Вселенной, или в силу ограни­ченности своего умственного аппарата — предста­вить себе не можем.

Но мы называем пространство бесконечным. А так как первое условие бесконечности — это бес­конечность по всем направлениям и во всех воз­можных отношениях, то мы должны предполо­жить в пространстве бесконечное число измере­ний, то есть предположить возможность бесконеч­ного числа линий, перпендикулярных и не параллельных одна другой. И предположить при этом, что из этих линий мы почему-то знаем толь­ко три.

В таком виде является вопрос о высших измере­ниях обычному сознанию.

И так как больше трех перпендикуляров мы по­строить все-таки не можем, то должны во всяком случае признать, что если трехмерность нашего пространства условна, то ограниченность нашего пространства по отношению к геометрическим воз­можностям — несомненный факт. Хотя, конечно, если свойства пространства создаются какими-то свойствами нас самих, то и ограниченность лежит в нас самих.

От чего бы эта ограниченность ни зависела, факт тот, что она существует.

Данная точка может быть вершиной только вось­ми независимых трехсторонних прямоугольных пи­рамид. Из данной точки можно провести только три перпендикулярные и не параллельные одна другой линии.

Исходя из этого, мы определяем мерность про­странства количеством возможных в нем линий, лежащих под прямым углом одна к другой.

На линии другой линии не может быть. Это одно­мерное пространство.

На поверхности возможны два перпендикуляра. Это двумерное пространство.

В «пространстве» — три перпендикуляра. Это трехмерное пространство.

Идея четвертого измерения возникла из предпо­ложения, что кроме трех известных нашей геомет­рии измерений существует еще четвертое, нам по­чему-то недоступное и неизвестное. То есть что кро­ме трех нам известных возможен таинственный четвертый перпендикуляр.

Практически это предположение основывается на том соображении, что в мире существует очень много вещей, несомненно реально существующих, но совершенно неизмеримых в длину, ширину и высоту.

Реально существующими мы можем считать то, что производит известное действие, что имеет извест­ные функции, является причиной чего-либо другого.

То, что не существует, не может произвести никакого действия, не имеет функции, не может быть причиной.

Но есть разные виды существования. Есть физи­ческое существование, узнаваемое по известного рода действиям и функциям, и есть метафизичес­коесуществование, узнаваемое по своим действиям и по своим функциям.

И дом существует» и идея существует. Но они существуют не одинаково. Один и тот же способ доказательства существования не годится для дока­зательства существования дома или человека и для доказательства существования идеи. Дом — это фи­зический факт, идея — метафизический факт. И физический и метафизический факты существу­ют, но существуют различно.

Для того чтобы доказать, что идея, то есть мета­физический факт, существует, я должен доказать ее возможность. Этого будет уже достаточно. Но если я докажу, что человек или дом, то есть физи­ческий факт, может существовать, то это еще со­всем не значит, что он действительно существует.

И наше отношение к идеи и к дому или к чело­веку совершенно различное. Дом известным усили­ем можно уничтожить — сжечь, сломать, человека можно убить. Дом перестанет существовать, чело­век умрет, но попробуйте уничтожить идею.Чем больше бороться с ней, спорить, опровергать, осме­ивать, тем больше будет расти идея, увеличиваться и усиливаться. Напротив — молчание, забвение, неделание, «непротивление» уничтожат, во всяком случае ослабят идею. Молчание, забвение не повре­дят дому, не повредят камню. Ясно, что существо­вание дома и существование идеи — это разные су­ществования.

Таких разных существований мы знаем очень много. Существуеткнига, и существует содержание книги. Существуют ноты, и существует заключен­ная в них музыка. Существует монета, и суще­ствуетпокупная сила монеты. Существует слово» и существует заключенная в нем энергия.

Мы видим, с одной стороны, ряд физических фактов, с другой стороны — ряд метафизических факторов.

Как факты первого ряда, так и факты второго ряда существуют, но существуют различно.

Для обычного «позитивизма» покажется в выс­шей степени наивным говорить о покупной силе монеты отдельно от монеты, об энергии словаот­дельно от звука, о содержании книги отдельно от книги и т. п. Мы все знаем, что это «только так говорится», что на самом деле покупной силы, энер­гии слова и содержания книги не существует, что мы этими понятиями только обозначаем ряд явле­ний, известным образом связанных с монетой, со словом, с книгой, но в сущности совершенно от­дельных.

Но так ли это?

Мы решили ничего не принимать как данное и, следовательно, не должны ничего отрицать как данное.

Мы видим в вещах, кроме внешнего, нечто внут­реннее. Знаем, что это внутреннее составляет нераз­рывную часть вещей, обыкновенно их главную сущ­ность. И вполне естественно, мы спрашиваем себя, где находится это внутреннее и, что оно собой пред­ставляет. Мы видим, что это внутреннее не заклю­чается в нашем пространстве. И у нас составляется идея «высшего пространства», имеющего большее число измерений, чем наше.

Наше пространство является тогда как бы час­тью высшего пространства, то есть предполагается, что мы знаем, ощущаем и измеряем только часть пространства, ту часть, которая измерима в длину, ширину и высоту.

Раньше было сказано, что пространство мы обыкновенно рассматриваем как форму Вселенной или как форму материи во Вселенной. Чтобы пояс­нить это, можно сказать, что «куб» есть форма ма­терии в кубе; «шар» есть форма материи в шаре; «пространство» — бесконечная сфера — есть форма всей материи во Вселенной.

Б. П. Блаватская в «Тайной доктрине» говорит о пространстве так:

Чрезвычайная абсурдность предположения, что пространство может быть измеряемо в каком-нибудь направлении, не имеет даже особенного значения. Фамильярная фраза о четвертом измерении про­странства может быть сокращением более полной формы — четвертое измерение материи в простран­стве... Ход эволюции может иметь целью ввести нас в новые характеристики материи...

Но формула, определяющая «пространство» как «форму материи во Вселенной», страдает тем недо­статком, что в нее введено понятие «материя», то есть неизвестное.

О тупике х = у, у = х, к которому приводят по­пытки физического определения материи, я уже говорил.

Психологические определения приходят к тому же.

В известной книге. «Физиология души» А. И. Гер­цен говорит:

Мы называем материей все, что прямо или косвен­но оказывает сопротивление движению, прямо или косвенно производимому нами, обнаруживая при этом замечательную аналогию с нашими пассивными состояниями.

И мы называем силой (движением) то, что прямо или косвенно сообщает движение нам самим или дру­гим телам, обнаруживая при этом величайшее сход­ство с нашими активными состояниями.

Следовательно, «материя» и «движение» — как бы проекции нашего активного и пассивного состо­яния. Ясно, что пассивное состояние можно опреде­лить только при помощи активного и активное при помощи пассивного. Следовательно, опять два неиз­вестных, определяющих одно другое.

Очень хорошо говорит о материи Б. Дуглае Фоу-сет, автор статьи «Идеализм и проблема природы» в журнале «The Quest» (апрель, 1910 г.).

Материя (подобно силе) не представляет для нас никакого затруднения. Мы знаем все относительно ее, по той простой причине, что сами изобрели ее.При помощи «материи» мы думаем о чувственных объектах. Это умственная замена конкретных, но чересчур сложных фактов, с которыми трудно обра­щаться.

...Строго говоря, материя существует только как понятие... Но характер материи, даже если ее рас­сматривать как понятие, настолько неочевиден, что большинство людей не в состоянии даже сказать точ­но, что они подразумевают под этим словом.

Здесь указывается на очень важный факт: ма­терия и сила— это только логические понятия, то есть только слова, принятые для обозначения длинных рядов разнообразных фактов. Нам, вос­питанным на «физике», очень трудно понять это. Но в сущности — кто и когда видел материю илисилу? Мы видим вещи, видим явления. Ма­терии, отдельно от вещества, из которого состоит или сделана данная вещь, мы никогда не видали и никогда не увидим, а данное вещество — это совсем не материя, это дерево, или железо, или камень. Точно так же никогда мы не увидим силы отдельно от действия. Что это значит? Это значит, что материяи сила — это такие же от­влеченные понятия, как «ценность», или «труд», как «покупная сила» монеты, как «содержание» книги; это значит, что материя— есть «то веще­ство, из которого сделаны сны» (Шекспир). И как это «вещество» мы никогда не можем осязать и видим только во сне» так и физическую материюмы никогда не можем ни осязать, ни увидеть, ни услышать, ни сфотографироватьотдельно от ве­щей. Мы познаем плохо или хорошо вещи и явле­ния. Но никогда не познаем материи и силы от­дельно от вещей и явлений.

Материя — это такое же отвлеченное понятие, как истица, добро, зло.

Материю или часть материи нельзя заключить в химическую реторту или колбу, так же как нельзя продавать в пузыречках тьму египетскую.

Но говорят, что «тьма египетская» в виде черно­го порошка продается на Афоне, поэтому, может быть, кто-нибудь видел и материю.

Чтобы разбираться в этих вопросах, нужна изве­стная подготовка или большое внутреннее чутье. К сожалению, люди очень легко берутся рассуждать об основных вопросах мироздания.

Человек легко признает свою некомпетентность в музыке, или в высшей математике, или в балетном искусстве, но он всегда оставляет за собой право иметь мнение и судить в вопросах, относящихся к «основным началам».

Говорить с такими людьми очень трудно.

Потому что как ответить человеку, который с недоумением смотрит на вас, стучит пальцем по столу и говорит: это материя, это я знаю, чув­ствую? Как же это может быть отвлеченным поня­тием?

Как ответить человеку, который говорит: я же вижу, что Солнце восходит и заходит!

Возвращаясь к пространству, мы должны, во всяком случае, не вводить неизвестных в его опре­деление. Мы должны определить его при помощи тех двухданных, которые мы решили принять в самом начале.

Мир и сознание — это два факта, которые мы решили признать существующими.

Миром мы называем комбинацию неизвестных причин наших ощущений.

Материальным миром мы называем комбинацию неизвестных причинопределенных рядов ощуще­ний, зрительных, слуховых, осязательных, обоня­тельных, вкусовых, ощущений веса, массы и т. п.

Пространство есть или свойство мира, или свойство нашего познания мира.

Трехмерное пространство есть или свойство ма­териального мира, или свойство нашего восприя­тия материального мира.

Вопрос заключается в том: как подойти к изуче­нию пространства?

ГЛАВА III

Что мы можем узнать о четвертом измерении, изучая геометрические отношения внутри нашего простран­ства? Каким должно быть отношение трехмерного тела к четырехмерному? Четырехмерное тело как след от движения трехмерного тела по направлению, в нем не заключающемуся. Четырехмерное тело как состоящее из бесконечного количества тел трехмер­ных. Трехмерное тело как разрез четырехмерного. Части тел и целые тела в трех и в четырех измерени­ях. Несоизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. Материальный атом как разрез линии четверто­го измерения.

В другой своей книге «The Fourth Dimension» («Четвертое измерение») Хинтон делает интересное замечание относительно способа, при помощи кото­рого мы можем подойти к вопросу о высших изме­рениях.

Он говорит так:

Наше пространство несет в себе самом отношения, которые позволяют нам определить отношения извес­тного нам пространства к высшему.

Мы знаем в пространстве отношения точки к ли­нии, линии к поверхности, поверхности к телу. Тако­го же рода должно быть отношение трехмерного про­странства к высшему.

Действительно, если мы остановимся на этой мысли и рассмотрим глубокое различие между точ­кой и линией, между линией и поверхностью, меж­ду поверхностью и телом, — мы поймем, как много нового и непонятного для нас должно лежать в чет­вертом измерении.

Как в точке невозможно представить себе линию и законы линии, как в линии нельзя представить себе поверхность и законы поверхности, как в по­верхности нельзя представить тело и понять законы тела, так и в нашем пространстве нельзя предста­вить себе тела, имеющего больше трех измерений, и нельзя понять законов существования этого тела.

На, изучая взаимные отношения точки, линии, поверхности и тело, мы начинаем узнавать что-то и о четвертом измерении, то есть о пространстве че­тырех измерений. Начинаем узнавать, чем оно мо­жет быть в сравнении с нашим трехмерным про­странством, и чем не может быть.

Последнее мы узнаём прежде всего, И это осо­бенно важно, потому что избавляет нас от множе­ства глубоко укоренившихся иллюзий» очень вред­ных для правильного познания.

Мы узнаём, чего не может быть в пространстве четырех измерений, и это позволяет нам устано­вить, что там может быть.

Попробуем рассмотреть эти отношения внутри нашего пространства и посмотрим, какие заключе­ния мы можем сделать на основании их изучения.

Мы знаем, что наша геометрия рассматривает линию как след от движения точки, поверхность — как след от движения линии и тело — как след от движения поверхности. На основании этого мы за­даем себе вопрос: нельзя ли рассматривать «тело четырех измерений» как след от движения тела трех измерений?

Что же это за движение и по какому направле­нию?

Точка, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде линии, движется по на­правлению, в ней не заключающемуся, потому что в точке нет никакого направления.

Линия, двигаясь в пространстве и оставляя след своего движения в виде поверхности, дви­жется по направлению, в ней не заключающему­ся» потому что, двигаясь по направлению, заклю­чающемуся в ней, линия всегда останется только линией.

Поверхность, двигаясь в пространстве и остав­ляя след своего движения в виде тела, тоже дав* жегся по направлению, в ней не заключающемуся. Если она будет двигаться по одному из направле­ний, заключающихся в ней, то она всегда останется поверхностью. Чтобы оставить след своего движе­ния в виде «тела» или трехмерной фигуры, она должна отойти от себя, двигаться по тому направ­лению, которого нет в ней самой.

По аналогии со всем этим и тело для того, что­бы оставить след своего движения в виде четырех­мерной фигуры, должно двигаться по направле­нию, в нем не заключающемуся; иначе говоря, тело должно выйти само из себя, отойти от себя. Дальше будет установлено, как мы это должны понимать.

Пока мы можем сказать, что направление дви­жения по четвертому измерению лежит вне всех тех направлений, которые возможны в трехмер­ной фигуре.

Мы рассматриваем линию как бесконечное число точек, поверхность — как бесконечное число линий тело — как бесконечное число поверхностей.

По аналогии с этим можно предположить, что тело четырех измерений следует рассматривать как бесконечное число тел трех измерений, а простран­ство четырех измерений — как бесконечное число трехмерных пространств.

Затем, мы знаем, что линия ограничена точка­ми, поверхность ограничена линиями, тело ограни­чено поверхностями.

Возможно, что пространство четырех измерений ограничено телами трех измерений.

Или. можно сказать, что линия есть расстояние между точками, поверхность — расстояние между линиями, тело — расстояние между поверхностями.

Или так, что линия отделяет одну от другой две или несколько точек (прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками), поверхность от­деляет одну от другой две или несколько линий, тело отделяет одну от другой несколько поверхнос­тей; так, куб отделяет одну от другой шесть плос­ких поверхностей, которые мы называем его сторо­нами.

При этом линия связывает несколько отдельных точек в нечто целое (прямая, кривая, ломаная); по­верхность связывает несколько линий в нечто целое (квадрат, треугольник); тело связывает несколько поверхностей в нечто целое (куб, пирамида).

Возможно, что пространство четырех измерений есть расстояние между рядом тел, отделяющее эти тела одно от другого — и в то же время связываю­щее в какое-то непонятное нам целое тела, которые кажутся нам отдельными.

Затем, точку мы рассматриваем как разрез ли­нии, линию — как разрез поверхности, поверх­ность — как разрез тела.

По аналогии с этим трехмерное тело (куб, шар, пирамиду), вероятно, можно рассматривать как разрез тела четырех измерений, а все трехмерное пространство — как разрез четырехмерного.

Если всякое трехмерное тело есть разрез четы­рехмерного, то всякая точка трехмерного тела яв­ляется разрезом линии четырехмерного измере­ния. «Атом» физического тела можно рассматри­вать не как нечто материальное, а как пересечение нашего сознания линии четвертого измере­ния.

Взгляд на трехмерное тело как на разрез четы­рехмерного приводит к мысли, что многие отдель­ные для нас трехмерные тела могут быть разрезами частей одного четырехмерного тела.

Простой пример пояснит эту мысль. Если мы представим себе горизонтальную плоскость, пересе­кающую вершину дерева параллельно земле, то на этой плоскостиразрезы ветвей покажутся отделы ными и совершенно не связанными друг с другом. Между тем в нашем пространстве, с нашей точки зрения, это разрезы ветвейодного дерева, составля­ющих вместе одну вершину, питающихся от одного корня, дающих одну тень.

Или еще интересный пример, показывающий ту же мысль, приводимый в одном из его сочинений Лэдбитером. Бели мы прикоснемся к поверхности стада кончиками пяти пальцев одной руки, то на поверхности стола будут только пять кружков, ина этой поверхности нельзя составить никакой идеи о руке и о человеке, которому принадлежит эта рука. На поверхности стола будут пять отдельныхкруж­ков. Как представить себе по ним человека, со всем богатством его физической и духовной жизни? Это невозможно. Наше отношение к миру четырех изме­рений может быть именно таково, как отношение к человеку того сознания, которое видит пять кружков на столе. Мы видим только «кончики пальцев», по­тому для нас и непостижимо четвертое измерение.

Затем, мы знаем, что на плоскости можно изоб­разить трехмерное тело, можно нарисовать куб, многогранник, шар. Это не будет настоящий куб или настоящий шар, а только проекция куба или шара на плоскости. Может быть, мы имеем право думать, что трехмерные тела нашего пространства являются как бы изображениямив нашей сфере непостижимых для нас четырехмерных тел.

ГЛАВА IV

В каком направлении может лежать четвертое изме­рение? Что такое движение? Два рода движениядвижение по пространству и движение по времени, заключающиеся во всяком движении. Что такое время? Две идеи, заключающиеся в понятии време­ни. Новое протяжение пространства и движение по этому пространству. Время как четвертое измере­ние пространства. Невозможность понять идею 4-го измерения без идеи 5-го измерения. Идея движе­ния и «чувство времени». Чувство времени как гра­ница (поверхность) чувства пространства. Хинтон о законе поверхностей. «Эфир» как поверхность. Идея Римана о перекоде времени в пространство в чет­вертом измерении. Настоящее, прошедшее и буду­щее. Почему мы не видим прошедшего и будущего? Жизнь на ощупь. Вундт о нашем чувственном позна­нии.

Мы установили по аналогии с отношением фигур двух измерений к фигурам трех измерений и пр., что тело четырех измерений можно рассматривать как след от движения тела трех измерений по на­правлению, в нем не заключающемуся, то есть что направление движения по четвертому измерению лежит вне всех трех направлений, которые возмож­ны в пространстве трех измерений.

Что же это за направление?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны по­смотреть вообще, не знаем ли мы движения по на­правлению, не заключающемуся в трехмерном про­странстве.

Мы знаем, что всякое движение в пространстве сопровождается тем, что мы можем назвать движе­нием во времени. Кроме того, мы знаем, что, даже не двигаясь в пространстве, все существующее веч­но движется во времени.

И одинаково во всех случаях, говоря о движении или об отсутствии движения, мы имеем в уме идею того, что было прежде, что стало теперь и что будет после. Иначе говоря, идею времени. Идей движе­ния, всякого, какого бы то ни было, а также идея отсутствия движения неразрывно связаны с идеей времени. Всякое движение и отсутствие движения происходит во времени и вне времени происходить не может. Следовательно, прежде чем говорить о том, что такое движение, мы должны ответить на вопрос: что такое время?

Время — это самая большая и самая трудная за­гадка» которая стоит перед человечеством.

Кант считает время такой же субъективной фор­мой нашего восприятия, как пространство, то есть он говорит, что мы сами создаем время для удоб­ства восприятия внешнего мира в зависимости от свойств нашего воспринимательного аппарата. Дей­ствительность непрерывна и постоянна. Но мы для того, чтобы иметь возможность воспринимать ее, должны расчленять ее на отдельные моменты, то есть представлять ее себе в виде бесконечного ряда отдельных моментов, из которых для нас всегда су­ществует только один. Иначе говоря, мы восприни­маем действительность как бы через узкую щель. И то, что мы видим в эту щель, мы называем настоя­щим, то, что видели, а теперь не видим, — прошед­шим, а чего совсем не видим, но ожидаем — буду­щим.

Рассматривая каждое явление как следствие другого или других — и, в свою очередь, как след­ствие, как причину третьего или третьих, то есть рассматривая все явления в функциональной зави­симости друг от друга, мы этим самым рассматри­ваем их во времени, потому что мы совершенно ясно и отчетливо представляем себе прежде при­чину и потом следствие, прежде действие» дотом его функцию, и иначе представить не можем. И мы можем сказать, что идея времени неразрывно связана с идеей причинности и функциональной зависимости. Без времени причинность существо­вать не может, точно так же как без времени не может существовать движение или отсутствие дви­жения.

Но наше представление о нашем «бытие во вре­мени» у нас до невероятия спутанное и неясное.

Прежде всего разберем наше отношение к про­шедшему, настоящему и будущему. Обыкновенно мы считаем, что прошедшего теперь уже нет. Оно прошло» исчезло, изменилось, превратилось в дру­гое. Будущего тоже нет. Его еще нет. Оно еще не пришло, не образовалось. Настоящим мы называ­ем момент перехода будущего в прошедшее, то есть момент перехода явления из одного небытия в другое.Только этот короткий момент явления для нас существует в действительности, раньше оно существовало в возможности, теперь будет су­ществовать в воспоминании. Но этот короткий мо­мент в сущности фикция. Он не имеет измерения. Мы с полным правом можем сказать, что настоя­щего не существует. Мы никогда не можем уло­вить его. То, что мы уловили, всегда уже прошед­шее!

Если мы остановимся на этом, то мы должны признать, что мира не существует. Существует толь­ко какая-то фантасмагория иллюзий, вспыхиваю­щих и гаснущих.

Обыкновенно мы не отдаем себе в этом отчета и не замечаем, что наш обычный взгляд на время приводит нас к полному абсурду.

Представим себе глупого путешественника, еду­щего из одного города в другой и находящегося на полпути между этими двумя городами. Глупый пу­тешественник думает, что город, из которого он вы­ехал на прошлой неделе, теперь уже не существует, от него осталось одно воспоминание: стены разруше­ны, башни упали, жители вымерли или разбежа­лись. А тот город, куда он должен приехать через несколько дней, тоже теперь еще не существует, но спешно строится к его приезду и в день его приезда будет готов, населен и устроен, на другой день после его отъезда, так же как и первый, будет разрушен.

Мы думаем о вещах во времени именно таким образом, — все проходит, ничто не возвращается! Весна прошла, ее уже нет.

Таким образом, строго говоря, для нас не суще­ствует ни прошедшего, ни будущего, Ьи настояще­го. Ничего не существует! А между тем мы жи­вем, чувствуем, думаем — что-то окружает нас. Следовательно, в обычном отношении к времени есть какая-то ошибка. Эту ошибку мы должны по­стараться найти.

Мы признали в самом начале, что нечто существует. Мы назвали это нечто миром. Как же мир может существовать, если он не существует ни в прошедшем, ни в настоящем, ни в будущем?

То представление о мире, которое мы вывели из обычного взгляда на время, делает мир похожим на непрерывно бьющий огненным фонтаном блестя­щий фейерверк, каждая искра которого вспыхива­ет на мгновение и гаснет, чтобы больше уже никог­да не явиться. Вспышки идут непрерывно одна за другой, искр бесконечное множество, и все вместе производят впечатление пламени, хотя в действи­тельности не существует.

Осень еще не наступила. Она будет, но сейчас ее нет. И мы не отдаем себе отчета, как это может появиться то, чего нет.

Мы движемся по плоскости и признаем реально существующим только небольшой круг, освещен­ный нашим сознанием. Все остальное за этим кру­гом, чего мы не видим, мы отрицаем, не хотим признать, что оно существует. Мы движемся по плоскости в одном направлении. Это направление мы считаем вечным и бесконечным. Но направле­ния перпендикулярного ему, тех линий, которые мы пересекаем, мы не хотим признать вечными и бесконечными. Мы думаем, что они уходят в небы­тие сейчас же, как мы прошли через них, а линии впереди нас еще не возникли из небытия. Если предположить, что мы движемся по сфере, по ее экватору или по одной из параллелей, то окажется, что мы всегда признаем реально существующим только один меридиан, те, которые сзади нас уже исчезли, те, которые впереди еще не возникли.

Мы идем, как слепой, который ощупывает своей палкой плиты тротуара, и фонари, и стены домов и верит в реальное существование только того, до чего сейчас дотрагивается, что сейчас ощупывает. То, что прошло, уже исчезло и никогда больше не вернется! Чего еще не было, того сейчас нет. Он помнит дорогу, которую прошел. Ожидает, что и впереди будет такая же дорога, но он не видит ни вперед, ни назад, потому что он ничего не видит, потому что орудие его познания — палка с крюч­ком — имеет определенную, очень небольшую дли­ну, и за этой палкой для него начинается небытие.

Вундт в одной из своих книг обращает внимание на то, что наши знаменитые пять органов чувств — это, в сущности, щупальца, которыми мы ощупы­ваем мир вокруг себя. Мы живем на ощупь. Мы никогда ничего не видим.Всегда и все только ощу­пываем. При помощи зрительных труб и телескопов, телеграфов и телефонов мы немного удлиняем, так сказать, наши щупальца, на не начинаем ви­деть. Мы не видим и поэтому никогда не можем убедиться в существовании того, чего не можем ощупать.

Поэтому мы и считаем реально существующим только тот круг, который в данный момент охваты­вают наши щупальца. За этим кругом — тьма и небытие.

Но имеем ли мы право так думать?

Наша мысль не связана условиями чувственного восприятия. Она может подняться над плоскостью, по которой мы движемся; может увидать далёко за пределами круга, освещенного нашим обычным со­знанием; может увидать, что существуетне толь­ко та линия, по которой мы движемся, а все ли­нии, перпендикулярные ей, которые мы пересека­ем, которые мы когда-либо пересекали и которые будем пересекать. Поднявшись над плоскостью, наша мысль может увидать плоскость, убедиться, что это действительно плоскость, а не одна линия. Тогда наша мысль может увидать прошедшее, на­стоящее и будущее лежащими на одной плоскости.

Она может опередить глупого путешественника, подняться на гору, увидать вдали город, в который он едет, и убедиться, что этот город не строится заново к его приезду, а существует сам по себе со­вершенно независимо от глупого путешественника. И она может посмотреть назад и убедиться, что башни не упали, что город продолжает стоять и жить, как стоял и жил до путешественника.

Она может подняться над плоскостью времени и увидать сзади весну и впереди осень, увидать одно­временно распускающиеся цветы и созревающие плоды.

Может заставить слепого прозреть и увидать до­рогу, которую он прошел и которая лежит перед ним.

Только мысль может дать нам настоящее зрение вместо того грубого ощупывания, которое мы те­перь называем зрением. Только мыслью мы можем видеть. И как только мы начнем видеть, мы не­пременно будем видеть прошедшее и будущее. Мы не видим прошедшего и будущего только потому, чтоничего не видим, а только ощупываем, и то, что ощупываем, называем настоящим. Когда мы нач­нем видеть, прошедшее и будущее тоже станут на­стоящим. Это разделение времени на прошедшее, настоящее и будущее явилось именно потому, что мы живем на ощупь. Нужно начать видеть, и оно исчезнет

Прошедшее и будущее не могут не существо­вать, потому что если они не существуют, то не существует и настоящее. Непременно они где-тосуществуют, только мы их не видим.

Настоящее, если его противопоставлять прошед­шему и будущему, это самая нереальная из всех нереальностей.

Мы должны признать, что прошедшее, настоя­щее и будущее ничем не отличаются друг от друга, что есть только одно настоящее, но мы не видим этого, потому что в каждый данный момент ощу­щаем только маленький кусочек этого настоящего, который и считаем реально существующим, отри­цая реальное существование всего остального.

Если мы признаем это, то наш взгляд на все ок­ружающее должен сильно перемениться.

Обыкновенно мы рассматриваем время как от­влечение, сделанное нами при наблюдении реально существующего движения. То есть мы думаем, что, наблюдая движение или перемены отношений меж­ду вещами и сравнивая отношения, существовав­шие раньше, существующие теперь и могущие су­ществовать в дальнейшем, мы выводим идею вре­мени. Насколько этот взгляд правилен, мы увидим дальше.

Идея времени слагается из взглядов на прошед­шее, из взглядов на настоящее и из взглядов на будущее.

Относительно прошедшего и настоящего взгляды хотя и очень неясны, но однообразны. Что же каса­ется будущего, то относительно его существует большое разнообразие взглядов.

Нам необходимо рассмотреть теории будущего, как они существуют в уме современного человека.

Существуют две главные теории — предопреде­ленного будущего и свободного будущего.

Предопределенность доказывается следующим образом: говорят, что всякое .будущее событие яв­ляется результатом прежде бывших и создается именно таким, а не другим вследствие известного направления сил, заключающегося в предшествую­щих событиях. Иначе говоря, это значит, что буду­щие события целиком заключаются в предшеству­ющих, и если бы мы знали силу и направление всех событий, бывших до настоящего момента, то есть знали бы все прошедшее, то мы этим самым знали бывсе будущее. И иногда, зная хорошо на­стоящий момент во всех его деталях, мы действи­тельно можем предсказывать будущее. Бели пред­сказание не оправдывается, мы говорим, что мы не все знали, что было, и действительно мы видим в - прошедшем какую-нибудь причину, ускользнув­шую от нашего наблюдения.

Идея свободы будущего основывается на возмож­ности произвольных поступков и случайных новых комбинаций причин. Будущее считается или со­всем неопределенным, или определенным только отчасти, потому что в каждый момент рождаются новые силы, новые события, новые явления, ле­жавшие в скрытом состоянии, не беспричинные, но настолько несоизмеримые с причинами — как, на­пример, пожар большого города от одной искры, — что их ни учесть, ни соразмерить нельзя.

Эта теория говорит, что одно и то же действие может иметь разные результаты, одна и та же при­чина — разные следствия; и она приводит еще ги­потезу совершенно произвольных волевых актов че­ловека, вносящих полное изменение в дальнейшие события его собственной жизни и жизни других людей.

Сторонники предопределенности возражают, что волевые, не произвольные акты тоже зависят от каких-нибудь причин, делающих их необходимыми и неизбежными в данный момент; что ничего «слу­чайного» нет и быть не может; что мы называем случайным только то, причины чего не видим, бла­годаря нашей ограниченности, — и что различные следствия у причин, кажущихся одинаковыми, бывают оттого, что причины на самом деле различ­ны и только кажутся одинаковыми, потому что мы их недостаточно хорошо знаем и недостаточно хоро­шо видим.

Спор теории предопределенного будущего с тео­рией свободного будущего — это спор бесконечный. Ничего решающего ни та, ни другая теория сказать не может.

И обе теории одинаково кошмарны.

И при том и при другом взгляде на жизнь чело­века охватывает ужас. С одной стороны, полная холодная предопределенность: будет то, что бу­дет.Если человек глубоко проникнется этой идеей, то у него опускаются руки, он видит тщету, беспо­лезность, ненужность всех усилий, ничего изме­нить нельзя— то, что будет завтра, предопределе­но десятки тысяч лет тому назад. С другой сторо­ны, жизнь на каком-то острие иголки, именуемом настоящим, которое со всех сторон окружено без­дной небытия, путешествие в страну, которой еще не существует. Жизнь в мире, который каж­дый миг рождается и умирает, в которомникогда ничто не возвращается.

Раньше было указано, что разница мнений суще­ствует только относительнобудущего; относительно прошедшего все согласны, что оно прошло, что его теперь нет — и что оно было таким, каким было.

В последнем лежит ключ к пониманию непра­вильности взгляда на будущее. Дело в том, что на самом деле наше отношение к прошедшему и буду­щему гораздо сложнее, чем нам кажется. В про­шедшем, сзади нас, лежит не только то, что было (или что мы видели), но и то, что могло быть (или то, чего мы не видали). Точно так же и в будущем лежит не только то, что будет (то есть что мы уви­дим), но и все то, что может быть (то есть то, чего мы не увидим).

Прошедшее и будущее одинаково не определены, одинаково существуют во всех возможностях и оди­наково существуют одновременно.

Временем мы называем расстояние, разделяю­щее события в порядке их последовательности и связывающее их в различные целые.

Это расстояние лежит по направлению, не зак­лючающемуся в трехмерномпространстве. Если мы будем мыслить это направление в пространстве, то это будет четвертое измерение пространства.

Оно отвечает всем требованиям, которые мы на основании предыдущих рассуждений можем предъя­вить к четвертому измерению.

Оно несоизмеримо с измерениями трехмерного пространства, какгод несоизмерим с Петербургом. Оно "перпендикулярно ко всем направлениям трех­мерного пространства и не параллельно ни одному из них.

Как вывод из всего изложенного мы можем ска­зать, что время, как оно обыкновенно берется, зак­лючает в себе две идеи: некоторого неизвестного нам пространства (четвертого измерения) и движе­ния по этому пространству. Наша постоянная ошибка заключается в том, что мы никогда не видим двух идейво времени, а всегда видим только одну. Обыкновенно мы видим во времениидею дви­жения, но не можем сказать, откуда и куда и где или по какому пространству. Иногда, как, напри­мер, в тех теориях, которые раньше пытались со­единить с временем идею четвертого измерения, является идея какого-то пространства во времени, но вместе с тем допускается движение по этому пространству. Это требованиенового времени, пото­му что движения вне времени происходить не мо­жет. И в результате время идет впереди нас, как наша собственная тень, отступая по мере того, как мы к нему подходим. Всякое представление о дви­жении совершенно спутывается. Потому что если представить новое протяжение пространства и воз­можность движения по этому новому протяжению, то время опять немедленно станет перед нами и заявит, что оно ровно столько же не объяснено, сколько не объяснено раньше.

Необходимо признать, что одним термином вре­мя мы обозначили, собственно, две идеи — «неко­торого пространства» и «движения по этому про­странству». Причем движения этого в действитель­ности не существует, а оно представляется нам су­ществующим только потому, что мы не видим пространства времени. То есть ощущение движения во времени (а движения не во времени нет) возни­кает у нас потому, что мы смотрим на мир как бы через узкую щель, видим только линии пересечения плоскости времени с нашим трехмерным простран­ством.

Таким образом, необходимо сказать, что глубоко неверна обычная теория, что идея времени выво­дится нами из наблюдения движения, и есть не что иное, как идея последовательности, наблюдаемой нами в движении.

Нужно признать как раз наоборот, что идея движения выведена нами из ощущения времени или из чувства времени, то есть из чувства или ощущения четвертого измерения пространства, но из неполного ощущения. Неполное ощущение вре­мени (четвертого измерения) — ощущение сквозь щелку — дает нам ощущение движения, то есть создает иллюзию движения, которого в действи­тельности нет и вместо которого в действительнос­ти существует только протяжение по непостижи­мому для нас направлению.

Четвертое измерение связано со « временем» и с «движением». Но мы не поймем четвертого изме­рения до тех пор, пока не поймем пятого измере­ния.

Нужно прежде всего понять пятое, чтобы понять потом четвертое.

Пятое измерение — это перпендикуляр к плос­кости времени, та высота, на которую должно под­няться наше сознание, чтобы одновременно увидать прошедшее, настоящее и будущее. Это гора, на которую должен подняться путеше­ственник, чтобы увидать позади город, откуда он выехал вчера, и впереди город, куда он придет зав­тра.

Наше обычное сознание находится на плоскости у основания этого перпендикуляра. Поэтому оно не видит прошедшего и будущего; поэтому ононичего не видит. Только поднимаясь над плоскостью чет­вертого измерения по направлению пятого измере­ния,- наше сознание начнет охватывать взглядом изумительный мир прошедшего и будущего, лежа­щий по сторонам настоящего, тот мир, самое суще­ствование которого оно раньше отрицало.

Пятое измерение следует рассматривать не как лежащее вне сознания, а как свойство самого сознания — ту линию или то направление, по которо­му должнорасти сознание.

Прежде чем перейти к более подробному рас­смотрению отношенийсознания ко времени, вер­немся еще раз к отношениям времени, к нашему трехмерному пространству.

Делая попытку посмотреть на время как на объект, Кант говорит, что оно имеет одно измере­ние; то есть он представляет себе время как бы линией, идущей из бесконечного будущего э беско­нечное прошедшее. Одну точку згой линии мы со­знаем. Всегда только одну точку. И эта точка не имеет никакого измерения, потому что то, что в обыкновенном смысле мы называем настоящим, есть только недавно прошедшее и иногда еще скоро будущее.

Так ли это в действительности? Можно ли ска­зать, что время имеет одно измерение?

Почти так, с той только разницей, что мы мо­жем считать у временидва измерения, а не одно. Линия первого измерения идет по порядку последо­вательности явлений в причинной зависимости, сначала причина, потом следствие: прежде, теперь, после. Линия второго измерения идет через одно­временные явления по пространству: теперь, те­перь, теперь. Это значит, что все наше пространство мы можем рассматривать как второе измерение времени.

Если мы на секунду отрешимся от идеи трехмер­ности пространства и возьмем его только как не­что, находящееся в известном отношении ко вре­мени, то мы увидим, что пространство можно рас­сматривать как линию, уходящую в бесконечность по направлению, перпендикулярнрму к линии вре­мени.

Представим себе любой момент — представим себе, что стрелка на наших часах показывает 12. В этот момент везде что-нибудь происходит, и это что-нибудь совершенно одновременно во всей Все­ленной, то есть лежит как бы на одной линии, пер-

пендикулярной к линии прежде, теперь и после. Во всей Вселенной этот момент называется теперь.

В Петербурге, в Москве, в Париже, в Мадрасе, на Луне, на Сириусе — все эти теперь совершенно одновременны, лежат на одной прямой. Всякий взятый момент будет один для всего пространства Вселенной, как будто через все пространство протя­нута одна линия или как будто все пространство вытянуто в одну линию, идущую перпендикулярно к линии времени из той точки, которую мы взяли, то есть из того момента, который мы взяли.

Таким образом, как в каждой точке простран­ства мы можем представить себе проходящую через эту точку линию времени, то есть как для каждой точки пространства мы можем представить себе прежде, теперь и после — прошедшее, настоящее и будущее этой точки, — точно так же в каждой точ­ке времени (в каждом моменте) мы можем предста­вить себе проходящую через эту точку линию, иду­щую по пространству.

Пересечение этих линий образует плоскость Все­ленной. То есть это значит, что Вселенную мы можем рассматривать как плоскость, двумя измерениями которой являются пространство Вселенной и время Вселенной, перекрещивающиеся во всякой точке.

Из этого мы можем вывести заключение, что время по своим свойствамтождественно с про­странством, как тождественны две линии, лежа­щие на плоскости. То есть это значит, что как в пространстве не могут внезапно вырастать, а долж­ны существовать заранее вещи, которые мы вдруг видим, так и во времени «события» существуют, прежде чем к ним прикоснулось наше сознание, и они остаются существовать после того, как мы от них отошли. Следовательно, протяженность во времени есть протяженность по неизвестному про­странству, а не только расстояние, отделяющее одно от другого события.

Таким образом, пространство можно рассматри­вать как второе измерение времени, а время — как второе измерение пространства. Но так как мы только условно взяли пространство как линию и так как мы знаем, что пространство имеет три из­мерения, то, следовательно, время является чет­вертым измерением пространства.

Но время, как уже было указано, есть понятие не простое, а сложное. И это мы должны иметь в виду. Оно состоит из понятия неизвестного про­странства, уходящего в прошедшее и будущее, и кажущегося движения по этому пространству.

Нам необходимо рассмотреть вопрос о времени как о пространственном понятии, сопоставив с двумя нашими данными — Вселенной и сознанием.

Идея времени возникает при соприкосновении сознания с миром при посредстве чувственного вос­приятия. На это уже было указано. Именно благо­даря свойствам чувственного восприятия сознание видит мир как бы через узенькую щелку.

Из этого создаются два вопроса.

1. Почему сознание не видит в эту щелку всегда одного и того же! Почему за щелкой происходят перемены, создающие иллюзию движения, то есть каким образом и отчего перебегает по миру явле­ний фокус нашего сознания? При всем этом нужно помнить, что через эту щелку, через которую оно видит мир, сознание смотрит на себя как на часть мира и видит в себе перемены, подобные переменам во всем остальном.

2. Почему сознание не может расширить этой щели?

На эти вопросы мы должны постараться отве­тить.

Представим себе опять Вселенную в виде плоско­сти, два измерения которой составляют время и пространство. Если мы представим себе отношение

нашего сознания к этой плоскости, то мы должны будем признать, что наше сознание живет, так ска­зать, на самой плоскости всегда в какой-нибудь точке пересечения линии времени с линией про­странства и никогда не поднимается над этой плос­костью. Если бы сознание могло подняться над этой плоскостью, то оно, несомненно, увидело бы под собой одновременно гораздо большее количе­ство событий, чем оно видит обыкновенно, нахо­дясь на плоскости. Как человек, поднимаясь на гору или взлетая на воздушном шаре, начинает видеть одновременно исразу очень много вещей, которые нельзя одновременно и сразу видеть, нахо­дясь на земле, — в точке пересечения двух перпен­дикуляров, которыми измеряется поверхность зем­ли: например, движение навстречу друг другу двух поездов, между которыми должно произойти столк­новение; приближение неприятельского отряда к спящему лагерю; два города, разделенные горным кряжем и т. п., так и в этом случае сознание, под­нимаясь над плоскостью, на которой оно обыкно­венно живет, должно увидеть одновременно явле­ния, для обычного сознания разделенные полосами времени. Это будут такие явления, которые обыч­ное сознание никогда не видит вместе, какпричину и следствие; работу и получение денег; преступле­ние и наказание; движение поездов навстречу друг другу и их столкновение; приближение неприятеля и сражение; восход и закат солнца; утро, день, ве­чер и ночь; весну, лето, осень и зиму; рождение, жизнь и смерть человека. Угол зрения при таком подъеме будет увеличиваться, момент будет рас­ширяться.

Если мы представим себе сознание, находящееся выше нашего сознания, обладающее большим уг­лом зрения, то это сознание будет в состоянии схва­тывать как нечто одновременное, то есть как мо­мент, все происходящее для насв течение известного времени — минуты, часа, дня, месяца. В пре­делах своего момента такое сознание не будет в со­стоянии разделить прежде, теперь и после, — все это для него будет теперь.

Свойства «времени», выводимые из всего преды­дущего, позволяют нам рассматривать Вселенную как плоскость, которая, если на нее посмотреть в одном направлении, является пространством, а в другом направлении — перпендикуляром к перво­му — временем. При этом всякое движение по на­правлению пространства является движением по направлению времени, то есть перемена в простран­ственных отношениях является переменой во вре­менных отношениях — даже тогда, когда мы этого не замечаем.

Это происходит, вероятно, потому, что простран­ство и время только очень условно могут быть изображены в виде плоскости. В действительности их отношение необыкновенно сложно. Простран­ство имеет протяжение по трем измерениям. Вре­мя перпендикулярно к каждому из них. Всякая перемена в пространственном положении является переменой в положении во времени.

И мы с полным правом можем сказать, что не «время» выводится из «движения», а движение ощущается благодаря чувству времени. У нас есть это чувство, поэтому мы ощущаем движение. Не будь у нас чувства времени, мы бы не ощущали дви­жения. Самое же «чувство времени» есть в сущности границаили поверхность нашего «чувства простран­ства». Там, где кончается «чувство пространства», начинается «чувство времени». Мы выяснили, что «время» по своим свойствам тождественно с «про­странством», то есть оно имеет все признакипротя­жения пространства. Однако мы не ощущаем его как протяжение пространства, а ощущаем как вре­мя, то есть как нечто специфическое, не передавае­мое другими словами, неразрывно связанное с движением. Эта неспособность ощутить время про­странственно проистекает от того, что чувство вре­мени есть туманное чувство пространства; чув­ством времени мы смутно ощущаем новые характе­ристики пространства, выходящие из сферы трех измерений.

Известный математик Риман понимал, что в вопросе о высших измерениях время каким-то об­разом переходит в пространство, и он рассматривал материальный атом как вступление четвертого из­мерения в пространство трех измерений.

В одной из своих книг Хинтон очень интересно говорит о «законах поверхностей».

Отношение поверхности к телу или тела к высше­му телу часто встречается в природе.

Поверхность есть не что иное, как отношение меж­ду двумя вещами. Два тела касаются друг друга. По­верхность есть отношение одного к другому.

Если наше пространство находится к высшему пространству в таком же отношении, как поверхность к нашему пространству, то, может быть, наше про­странство действительно есть поверхность, то есть место соприкосновения двух пространств высшего по­рядка.

Интересно заметить следующий факт, что на по­верхности жидкости действуют законы, отличные от тех, которые действуют внутри жидкости. Суще­ствует целая серия фактов, сгруппированных вмес­те под названием «поверхностных натяжений» (surface tensions), которые играют большую роль в физике и управляют свойствами поверхностей жидкостей.

И очень легко может быть, что законы нашей Все­ленной есть «поверхностные натяжения» высшей Все­ленной.

Если рассматривать поверхность как нечто, лежа­щее между двумя телами, то, конечно, она не будет иметь веса, но будет служить для передачи вибраций из одного тела в другое. Она не будет похожа ни на какое другое вещество, и от нее никогда нельзя будет избавиться. Какую бы совершенную пустоту ни обра­зовали между двумя телами, в этой пустоте будет столько же этого неизвестного вещества (то есть по­верхности), сколько было раньше.

Материя будет свободно проходить сквозь эту сре­ду. Вибрации этой среды будут разрывать на куски части материи. И невольно будет выведено заключе­ние, что эта среда не похожа ни на какую другую материю. Она обладает свойствами, трудно примиримыми между собою.

Нет ли в нашем опыте чего-нибудь соответствую­щего этой среде?

Не представляем ли мы себе среды, через которую свободно проходит материя, но которая, однако, свои­ми вибрациями может разрушать комбинации мате­рии, не представляем ли мы себе такой среды, кото­рая находится во всякой пустоте, проникает все тела и при этом невесома и неощутима?

«Вещество», обладающее всеми: этими свойствами, нам известно, и мы называем его «эфиром»...

Свойства эфира являются постоянным объектом научных исследований. Но ввиду всех высказанных соображений интересно было бы посмотреть на мир, предполагая, что мы не погружены в эфир, а, так сказать, стоим на нем; причем «эфир» является толь­ко поверхностью соприкосновения двух тел высших измерений.

Хинтон высказывает здесь необыкновенно инте­ресную вещь и сближает идею «эфира», которая в материалистическом или даже энергетическом по­нимании современной физики совершенно бес­плодна и является только тупиком, с идеей «вре­мени». Эфир, прежде всего, не вещество, а только «поверхность», «граница» чего-то.Но чего же?

Опять не вещества, а только граница, поверх­ность, пределодной формы восприятия и начало другой...

Одной фразой здесь ломаются стены и заборы материалистического тупика, и перед нашей мыс­лью открываются широкие горизонты неизведан­ных полей.

ГЛАВА V

Пространство четырех измерений. «Временное те­ло». Линга Шарира. Форма человеческого тела от рождения до смерти как переменная величина. Не­соизмеримость трехмерного и четырехмерного тела. Флюэнты Ньютона. Нереальность постоянных вели­чин. Правая и левая рука в трехмерном и четырех­мерном пространстве. Различия трехмерного и четы­рехмерного пространства. Не два разных простран­ства, а два разных способа восприятия одного и того же мира.

Пространство четырех измерений, если мы по­пытаемся представить себе такое, будет бесконеч­ным повторением нашего пространства, нашей бес­конечной трехмерной сферы, как линия есть беско­нечное повторение точки.

Многое из раньше сказанного станет для нас го­раздо яснее, когда мы остановимся на том, что «четвертое измерение» нужно искать во времени.

Станет ясно, что значит, что тело четырех изме­рений можно рассматривать как след от движения в пространстве тела трех измерений по направле­нию, в нем не заключающемуся.

Направление, не заключающееся в трехмерном пространстве, по которому движется всякое трех­мерное тело, — это направление времени.

Всякое тело трех измерений, существуя, как бы движется во времени и оставляет след своего движения в виде временного или четырехмерного тела. Этого тела мы, в силу свойств нашего воспринимательного аппарата, никогда не видим и не ощуща­ем, а видим только его разрез, который и называем трехмерным телом.

Поэтому мы очень ошибаемся, думая, что трех­мерное тело представляет собою нечто реальное. Оно только проекция четырехмерного тела, его ри­сунок, изображение на нашей плоскости.

Четырехмерное тело есть бесконечное число тел трехмерных. То есть четырехмерное тело есть бес­конечное число моментов существования трехмер­ного тела — его состояний и положений. Трехмер­ное тело, которое мы видим, является как бы фигу­рой, одним из ряда снимков на кинематографичес­кой ленте.

Пространство четвертого измерения — время — действительно есть расстояние между формами, состояниями и положениями одного и того же тела (и разных тел, то есть кажущихся нам разны­ми). Оно отделяет эти формы, состояния и поло­жения друг от друга, и оно же связывает их в какие-то непонятные нам целые. Это непонятное нам целое может образовываться во времени из одного физического тела — и может образовывать­ся из разных тел.

Временное целое, относящееся к одному физичес­кому телу, нам легче себе представить.

Если мы возьмем физическое тело человека, то мы найдем в нем, кроме «материи», нечто, правда меняющееся, но, несомненно, одно и то же от рож­дения до смерти. Когда мы вспоминаем лицо или фигуру человека, находящегося далеко или умер­шего, мы вспоминаем именно это нечто.

Это Линга Шарира индийской философии, то есть форма, в которую отливается наше физическое тело («Тайная доктрина» Е. П. Блаватской). Восточная философия рассматривает физическое тело как нечто непостоянное, находящее в вечном обмене с окружающим. Частицы приходят и ухо­дят. Через секунду тело уже не абсолютно то, чем было секунду раньше. Сегодня уже в значительной степени не то, что вчера. Через семь лет — это уже совершенно другое тело. Но, несмотря на это, не­что остается всегда, от рождения до смерти, изме­няя слегка свой вид, но оставаясь всегда тем же самым. Это — Linga Sharira.

Линга Шарира — форма, образ, она меняется, но остается той же самой. Для математика это пере­менная величина. Образ человека, который мы мо­жем себе представить, это не есть Линга Шарира. Но если мы попытаемся мысленно представить себе образ человека от рождения до смерти, со всеми подробностями и чертами детства, зрелого возраста и старости, как бы вытянутым во времени, то это будет Линга Шарира.

Форма есть у всех вещей. Мы говорим, что всякая вещь состоит из материи и из формы. Под «матери­ей», как мы уже говорили, подразумеваются причи­ны длинного ряда смешанных ощущений, но мате­рия без формы не воспринимается нами, мы даже мыслить не можем материю без формы. Форму же мы можем мыслить и представлять без материи.

Вещь, то есть создание формы и материи, никог­да не бываетпостоянной, она всегда изменяется с течением времени. Эта идея дала Ньютону возмож­ность построить его теорию флюэнт и флюксий.

Ньютон пришел к заключению, что постоянных величин в природе не существует. Существуют только переменные величины, текучие, флюэнты.Скорости, с которыми изменяются отдельные флюэнты, были названы Ньютономфлюксиями.

С точки зрения этой теории, постоянные величи­ны — это воображаемые величины; все реальное вечно и непрерывно течет, движется, меняется, — ни один момент не повторяет буквально предыду­щего. Но вещь, непрерывно меняясь во времени, иногда очень сильно и быстро, как, например, жи­вое тело, все-таки остается тем же самым. Тело человека в молодости, тело человека в старости — это одно и то же тело, хотя мы знаем, что в старом теле не осталось ни одного атома, бывшего в моло­дом. Материя меняется, но нечто остается, это не­что — Линга Шарира. И Лита Шарира представ­ляется нам переменной, текучей величиной, потому что мы всегда видим его части одну за другой и никогда не можем видеть его сразу и целым. — Теория Ньютона справедлива для трехмерного мира, существующего во времени. В этом мире нет ничего постоянного. Все переменно, потому что в каждый следующий момент вещь уже не та, что была раньше. Постоянны только нереальные, вооб­ражаемые вещи; реальные — переменны, текучи. Но если вглядеться пристальнее, мы увидим, что это иллюзия. Нереальны вещи трех измерений. И они не могут быть реальными, потому что их в дей­ствительности не существует, как не существует воображаемых разрезов тела.

В одной из лекций, собранных в книге «Плюра­листическая Вселенная» («A Pluralistic Universe»), проф. Джемс указывает на замечание проф. Бергсо­на, что наука изучает всегда только t Вселенной, то есть не Вселенную в целом, а только момент, вре­менной разрыв Вселенной.

Свойства четырехмерного пространства станут для нас яснее, если мы детально сравним трехмер­ное пространство с поверхностью и выясним суще­ствующие между ними различия.

Хинтон в книге «Новая эра мысли» внимательно разбирает эти различия. Он представляет себе на плоскости два вырезанных из бумаги равных прямоугольных треугольника, обращенных прямыми углами в разные стороны. Эти треугольники будут совершенно равны, но почему-то совершенно раз­личны. Один обращен в правую сторону прямым углом, другой в левую. Если кто-нибудь хочет сде­лать эти треугольникисовершенно одинаковыми, то это можно сделать только при помощи трехмерного пространства. То есть один треугольник нужно взять, перевернуть и положить обратно на плос­кость. Тогда будут два равных и совершенно одина­ковых треугольника. Но чтобы сделать это, нужно было треугольник взять с плоскости в трехмерное пространство и в этом пространстве перевернуть. Бели треугольник оставить на плоскости, то его никогда нельзя сделать одинаковым с другим, со­храняя в то же время соотношение углов одного треугольника с углами другого. Если треугольник только вращать, то нарушится соотношение. В на­шем мире есть фигуры, совершенно аналогичные двум этим треугольникам.

Мы знаем формы совершенно равные одна другой и совершенно подобные, но которые тем не менее не могут занимать одного и того же пространства и кото­рые мы не можем заставить совпадать между собой — ни на деле, ни в воображении.

Если мы посмотрим на свои руки, мы увидим со­вершенно ясно, что наши две руки представляют со­бой очень сложный случай несимметрического подо­бия. Они и одинаковы и совершенно разные. Одна правая, другая левая. Мы можем представить себе только один способ сделать две руки совершенно оди­наковыми. Если мы возьмем перчатку с правой руки и перчатку с левой руки, они так же не будут совпа­дать одна с другой, как правая рука не совпадает с левой рукой. Но, если мы вывернем одну перчатку наизнанку, они будут совпадать одна с другой. Если мы хотим представить себе, что правая рука делается одинаковой с левой, мы должны мысленно вывернуть ее наизнанку, то есть так сказать, протащить ее сквозь нее самое. Если бы такая операция была воз­можна, то мы получили бы две совершенно одинако­вые руки.

Но такая операция была бы возможна только в пространстве высшего измерения, так же как пере­вертывание треугольника возможно только в про­странстве высшем сравнительно с плоскостью. Воз­можно, что даже при существовании пространства четвертого измерения вывертывание руки наизнан­ку, протаскивание ее сквозь нее самое неисполнимо по причинам, независящим от геометрических ус­ловий, например, вследствие физиологических при­чин. Но это не меняет примера. Вещи подобные вывертыванию руки наизнанку теоретически долж­ны быть возможны в пространстве четырех измере­ний, так как в этом пространстве должны соприка­саться или иметь возможность соприкасаться раз­личные, даже очень отдаленные точки нашего про­странства и времени. Все точки листа бумаги, лежащего на столе, лежат отдельно одна от другой. Но, взяв лист со стола, его можно сложить, сбли­жая при этом любые точки. И если на одном углу написано Петербург, а на другом Мадрас, то это не может помешать сложить вместе эти углы. И если на третьем углу написано 1812 год, а на другом 1912 год, то эти углы тоже могут соприкоснуться. И если на одном углу год написан красными черни­лами и чернила еще не высохли, то цифры могут отпечататься на другом углу. И если после этого лист расправить и положить на стол, то для челове­ка, не знающего, что его можно снимать со стола и складывать в любом направлении, будет совершен­но непостижимо, как цифра с одного угла могла отпечататься на другом. Для него будет непостижи­ма возможность соприкосновения отдаленных то-

чек листа — и это останется непостижимым до тех пор, пока он будет мыслить лист только в двумер­ном пространстве. Как только он представит себе лист в трехмерном пространстве, эта возможность станет для него реальной и очевидной.

Рассматривая отношение четвертого измерения к трем известным нам измерениям, мы должны ска­зать, что нашей геометрии, очевидно, недостаточно для исследования высшего пространства.

Раньше было указано, что тело четырех измере­ний несоизмеримо с телом трех измерений, как год несоизмерим с Петербургом.

Совершенно ясно, почему это так. Тело четырех измерений состоит из бесконечно большого количе­ства тел трех измерений, поэтому для них не может быть общей меры. Тело трех измерений в сравне­нии с телом четырех измерений равно точке.

И как точка несоизмерима с линией, как линия несоизмерима с поверхностью, как поверхность не­соизмерима с телом, так трехмерное тело несоизме­римо с четырехмерным.

И ясно, почему геометрии трех измерений недо­статочно для определенияположения области чет­вертого измерения по отношению к трехмерному пространству.

Как в геометрии одного измерения, то есть на линии, нельзя определитьположения поверхности, сторону которой составляет данная линия; как на поверхности в геометрии измерений нельзя опреде­лить положения тела, сторону которого составляет данная поверхность, так в геометрии трех измере­ний, в трехмерном пространстве, нельзя определить четырехмерного пространства. Говоря короче, как планиметрии недостаточно для исследования вопро­сов стереометрии, так стереометрии недостаточно для четырехмерного пространства.

Как вывод из всего сказанного можно опять по­вторить, что каждая точка нашего пространства

является разрезом линии высшего пространства или, как выразил это Риман: материальный атом является вступлением четвертого измерения в про­странство трех измерений.

Чтобы подойти ближе к проблеме высших изме­рений и высшего пространства, прежде всего необ­ходимо понять сущность области высших измере­ний и ее свойства сравнительно с областью трех измерений. Только тогда явится возможность более точного исследования этой области и выяснения действующих в ней законов.

Что же нужно понять?

Мне кажется, прежде всего нужно понять, что здесь речь идет не о двух областях пространственно разных — и не о двух областях, из которых одна (опять пространственно, «геометрически») состав­ляет часть другой, — а о двух способах восприятия одного и того же мира, в которых он является со­вершенно разным.

Затем нужно понять, что все известные нам предметы существуют не только в тех категориях, в каких мы их воспринимаем, но в бесконечном количестве других, в которых мы не умеем или не можем брать их. И мы должны научиться сначаламыслить вещи в других категориях, потом пред­ставлять их, насколько можем, в других категори­ях, и только после этого у нас может появиться способность воспринимать их в высшем простран­стве — и ощущать самое «высшее пространство».

Или, может быть, прежде всего, нужно непос­редственное восприятие всего того, что в окружаю­щем нас мире не входит в рамку трех измерений, что существует вне категории времени и простран­ства — и что поэтому мы привыкли считать несу­ществующим. Вообще мы привыкли считать реаль­но существующим только то, что поддается измере­нию в длину, ширину и высоту. Но, как уже было

указано, пределы реально существующего необхо­димо расширить.Измеримость слишком грубый признак существования, потому что сама измери­мость или изменяемость чересчур условное поня­тие. И мы можем сказать, что для приближения к точному исследованию области высших измерений нужна, вероятно, уверенность, получаемая путем непосредственного ощущения, что многое неизмери­мое существует так же реально и даже более реаль­но, чем многое измеримое.

ГЛАВА VI

Способы исследования проблемы высших измере­ний. Аналогия между воображаемыми мирами разных измерений. Одномерный мир на линии. «Простран­ство» и «время» одномерного существа. Двумерный мир на плоскости. «Пространство» и «время»: «эфир», «материя» и «движение» двумерного существа. Реаль­ность и иллюзия на плоскости. Невозможность ви­деть «угол». Угол как движение. Непостижимость для двумерного существа функций предметов нашего мира. Феномены и ноумены двумерного существа. Каким образом плоское существо могло бы постиг­нуть третье измерение?

Для определения того, чем может и чем не мо­жет быть область высших измерений, пользуются рядом аналогий и сравнений. Так делают Фехнер, Хинтон и мн. др.

Представляют себе «миры» одного, двух измере­ний — и из отношений низших миров к высшим выводят возможные отношения нашего мира к че­тырехмерному, точно так же, как из отношений точек к линиям, линий к поверхностям и поверхно­стей к телам мы выводим отношение наших тел к четырехмерному.

Попробуем рассмотреть все, что может дать этот метод аналогий.

Представим себе мир одного измерения.

Это будет линия. На этой линии представим себе живых существ. Они будут в состоянии двигаться только вперед и назад по этой линии, составляю­щей их Вселенную, и сами будут иметь вид точек или отрезков линии. Ничего вне их линии для них существовать не будет, — и самой линии, на кото­рой они живут и движутся, они тоже сознавать не будут. Для них будут существовать только две точ­ки, спереди и сзади, или, может быть, только одна точка спереди. Замечая изменения в состояниях этих точек, одномерное существо будет эти измене­ния называть явлениями.Если мы предположим, что линия, на которой живет одномерное существо, проходит сквозь различные предметы нашего мира, то во всех этих предметах одномерное существо бу­дет видеть одну только точку. Если его линию бу­дут пересекать различные тела, то одномерное су­щество будет ощущать их только как появление, более или менее долгое существование и исчезнове­ние точки. Это появление, существование и исчез­новение точки будет явлением. Явления, сообразно характеру и свойствам проходящих предметов и скорости и свойству их движения, будут для одно­мерного существа постоянными и переменными, долгими и короткими, периодическими и неперио­дическими. Но объяснить постоянность или пере­менность, долготу или краткость, периодичность или непериодичность явлений своего мира одномер­ное существо не будет иметь никакой возможности и будет считать это просто присущими им свойства­ми. Тела, пересекающие линию, могут быть очень различны, но для одномерного существа все явле­ния будут совершенноодинаковы, — это будет только появление и исчезновение точки — и явле­ния будут различаться только длительностью и большей или меньшей периодичностью.

Это необыкновенное однообразие и однородность разнообразных и разнородных с нашей точки зрения явлений будет характерной особенностью одно­мерного мира.

Затем, если мы предположим, что одномерное существо обладает памятью, мы увидим, что, назы­вая все виденные им точки явлениями, оно их все относит ко времени. Точка, которая была, это явле­ние уже не существующее, а точка, которая может быть завтра, это явление еще не существующее. Все наше пространство за исключением одной линии будет называться временем, то есть чем-то, откуда приходят и куда уходят явления. И одномерное существо скажет, что идея времени составилась у него из наблюдения движения, то есть появления и исчезновения точек. Точки будут считаться явлени­ями временными, то есть возникающими в тот мо­мент, когда они стали видны, и исчезающими, пе­рестающими быть, в тот момент, когда их стало не видно. Представить себе, что где-то существует явление, которого не видно, одномерное существо будет не в состоянии или будет представлять себе это явление где-то на своей линии далеко впереди себя.

Это одномерное существо мы можем представить себе более реальным. Возьмем атом, носящийся в пространстве, или просто пылинку, уносимую вет­ром, и предположим, что этот атом или пылинка обладает сознанием; отделяет себя от внешнего мира; сознает то, что лежит на линии ее движения, с чем она непосредственно соприкасается. Это будет в полном смысле слова одномерное существо. Оно может летать и двигаться по всем направлениям, но ему всегда будет казаться, что оно движется по одной линии; вне этой линии для него одно боль­шое ничего, то есть вся Вселенная будет представ­ляться ему одной линией. Поворотов своей линии, ее углов, оно чувствовать и представлять себе не будет. Для того чтобы чувствовать угол, нужно чув­ствовать то, что лежит направо и налево или сверху

и снизу. В остальном такое существо будет совер­шенно одинаково с описанным, воображаемым су­ществом, живущим на воображаемой линии. Все, с чем оно соприкасается, то есть все, что оно сознает, будет казаться ему приходящим из времени, то есть из ничего, и уходящим во время, то есть в ничто. Это ничтобудет весь наш мир. Весь наш мир, кроме одной линии, будет называться време­нем и считаться реально не существующим.

Затем возьмем двумерный мир и существо, жи­вущее на плоскости. Вселенная этого существа бу­дет одной большой плоскостью. На этой плоскости представим себе существ, имеющих вид точек, ли­ний и плоских геометрических фигур. Предметы и тела этого мира тоже будут иметь вид плоских гео­метрических фигур.

Каким образом существо, живущее на такой плоской Вселенной, будет познавать свой мир?

Прежде всего мы можем сказать, что оно не бу­дет ощущать плоскости, на которой живет. Не бу­дет просто потому, что будет ощущать предметы, то есть фигуры, находящиеся на этой плоскости. Оно будет ощущать ограничивающие их линии, и по­этому не будет ощущать своей плоскости, так как иначе оно не могло бы отличить линий. Линии бу­дут отличаться от плоскости тем, что производят ощущения, следовательно, существуют. Плоскость не производит ощущений, следовательно, не суще­ствует. Двигаясь по плоскости, двумерное суще­ство, не испытывая никаких ощущений, будет го­ворить, что сейчас ничего нет. Приблизившись к какой-нибудь фигуре, ощутив ее линии, оно ска­жет, что что-то появилось. Но постепенно, путем размышлений, двумерное существо придет к зак­лючению, что встречаемые им фигуры существуют на чем-нибудьили в чем-нибудь. Тогда эту плос­кость (конечно, оно не будет знать, что это именно плоскость) оно может назвать «эфиром». При этом оно скажет, что «эфир» наполняет все простран­ство, но по своим свойствам отличается от «мате­рии». «Материей» будут названы линии. Затем все происходящее, двумерное существо будет считать происходящим в его «эфире», то есть в его про­странстве. Ничего вне этого эфира, то есть вне его плоскости, оно не будет в состоянии себе предста­вить. Если до его сознания дойдет что-либо, проис­ходящее вне его плоскости, то оно или будет отри­цать это, считать это субъективным, то есть созда­нием своего воображения, или думать, что это про­исходит здесь же на плоскости, в эфире, как все другие явления.

Ощущая только одни линии, плоское существо будет ощущать их совсем не так, как мы. Прежде всего, оно не будет видеть угла. Нам очень легко проверить это на опыте. Если мы будем держать перед глазами две спички под углом одна к другой на горизонтальной плоскости, то мы увидим одну линию. Чтобы увидеть угол, мы должны посмот­реть сверху. Двумерное существо сверху посмот­реть не может и поэтому угла видеть не будет. Но, измеряя расстояние между линиями различных «тел» своего мира, двумерное существо будет по­стоянно наталкиваться на угол и будет считать угол странным свойством линии, которое иногда проявляется — иногда нет. То есть оно будет отно­сить угол ко времени, считая его временным, пре­ходящим явлением, изменением в состоянии тела, то есть движением. Нам это трудно понять, труд­но представить себе, как угол может приниматься как движение. Но это непременно так должно быть, и иначе быть не может. Если мы попробуем представить себе, как плоское существо изучает квадрат, то мы непременно найдем, что для плоско­го существа квадрат будет движущимся телом. Представим себе, что плоское существо стоит против одного из углов квадрата. Угла оно не видит, — перед ним линия, но линия, обладающая очень странными свойствами. Приближаясь к этой ли­нии, двумерное существо видит, что с линией про­исходит странная вещь. Одна точка остается на месте, а другие точки с обеих сторон отступают назад. Повторяем, что идеи угла у двумерного су­щества нет. На вид линия остается такой же, ка­кой была. Между тем с ней, несомненно, что-то происходит. Плоское существо скажет, что линия движется, но настолько быстро, что на вид остается неподвижной. Если плоское существо отойдет от угла и пойдет вдоль линии квадрата, то линия ста­нет неподвижной. Дойдя до угла, оно опять заметит движение. Обойдя несколько раз вокруг квадрата, оно установит правильные периодические движе­ния этой линии. По всей вероятности, квадрат бу­дет сохраняться в уме плоского существа в виде представления о теле, обладающем свойством пери­одических движений, незаметных для глаза, но производящих определенные физические эффекты (молекулярное движение), — или в виде представ­ления о периодических моментах покоя и движе­ния в одной сложной линии.

Очень может быть, что плоское существо будет считать угол своим субъективным представлением, сомневаться в том, соответствует ли этому субъек­тивному представлению какая-нибудь объективная реальность. Но все-таки будет думать, что раз есть действие, поддающееся измерению, то должна быть и причина его, заключающаяся в изменении в состоянии линии, то есть в движении.

Видимые им линии плоское существо может на звать материей, а углы движением. То есть лома­ную линию с углом плоское существо может на­звать движущейся материей. И действительная ли­ния по своим свойствам будет для него совершенно аналогична материи в движении.

Если к плоскости, на которой живет плоское су­щество, приложить куб, то этот куб не будет суще­ствовать для двумерного существа, кроме только квадрата, соприкасающегося с плоскостью, то есть в виде линии с периодическими движениями. Точ­но так же для двумерного существа не будут суще­ствовать лежащие вне его плоскости другие тела, соприкасающиеся с его плоскостью или проходя­щие сквозь нее. Из них будут ощутимы только плоскости соприкосновения или разрезы. Но если эти плоскости или разрезы будут двигаться или меняться, то двумерное существо, разумеется, бу­дет думать, что причина изменения или движения лежит в них самих, то есть здесь же на его плоско­сти.

Как уже было сказано, двумерное существо бу­дет считать неподвижной материей только прямые линии; ломаные линии и кривые для него будут казаться движущимися.

Что же касается до линий действительно дви­жущихся, то есть линий, ограничивающих разрезы или плоскости соприкосновения тел, движущихся сквозь плоскость или вдоль плоскости, то для дву­мерного существа в них будет что-то непонятное и неизмеримое. В них будет как будто присутствие чего-то самостоятельного, зависящего только от себя. Это будет происходить по двум причинам: неподвижные углы и кривые, свойства которых двумерное существо называет движением, оно мо­жет измерять, — именно потому что они непод­вижны; движущиеся же фигуры оно не будет в со­стоянии измерять, потому что изменения в них бу­дут вне его контроля. Эти изменения будут зави­сеть от свойства всего тела и его движения, а двумерное существо будет знать из всего тела толь­ко одну сторону или разрез. Не представляя себе существования этого тела и считая движение при­сущим сторонам и разрезам, оно, вероятно, будет считать их живыми существами. Оно будет гово­рить, что в них есть что-то, чего нет в других обык­новенных телах, жизненная энергия или даже душа. Это что-то будет считаться непостижимым и действительно будет непостижимым для двумер­ного существа, так как является результатом непо­нятного для него движения непонятных тел.

Если мы представим себе неподвижный крут на плоскости, то для двумерного существа это будет движущаяся линия с какими-то очень странными, непонятными для нас движениями.

Видеть этого движения плоское существо никог­да не будет. Может быть, оно назовет его молеку­лярным движением, то есть движением мельчай­ших невидимых частиц «материи».

Затем, круг, вращающийся вокруг оси, лежащей в центре, ничем не будет отличаться для двумерно­го существа от неподвижного круга. Оба будут ка­заться движущимися.

Но если мы представим себе на плоскости квад­рат, вращающийся вокруг своего центра, то для двумерного существа это будет, благодаря двойному движению, необъяснимое и неизмеримое явление, вроде явления жизни для современного физика.

Таким образом, для двумерного существа пря­мая линия будет неподвижной материей, ломаная или кривая материей в движении, а движущаяся линия — живдй материей.

Центр круга или квадрата будет для плоского существа недоступен, как для нас недоступен центр шара или куба плотной материи, — и центр будет непостижим, потому что у двумерного существа не будет идеи цейтра.

Не представляя себе явлений, происходящих вне плоскости, то есть вне его пространства, плоское существо все явления, как уже было сказано, будет считать происходящими на своей плоскости. И все явления, которые оно считает происходящими на

плоскости, оно будет считать находящимися в при­чинной зависимости друг от друга, то есть оно бу­дет думать, что одно явление есть следствие друго­го, происшедшего здесь же, и причина третьего, которое произойдет здесь же.

Если сквозь плоскость будет проходить разно­цветный куб, то весь куб и его движение плоское существо будет воспринимать как изменение цвета линий, лежащих на поверхности. При этом если синяя линия сменит красную, то плоское существо будет считать красную линию прошедшим явлени­ем. Оно не будет в состоянии представить себе, что красная линия где-нибудь существует. Оно скажет, что линия одна, но меняет цвет в силу каких-то причин физического характера. Если куб двинется обратно, и после синей опять появится красная ли­ния, то для плоского существа это будет новое явле­ние. Оно скажет, что линия опять покраснела.

Все, находящееся сверху и снизу, если плоскость горизонтальная, и справа и слева, если плоскость вертикальная, будет для существа, живущего на этой плоскости, лежать во времени, то есть в про­шедшем и будущем. То есть то, что на самом деле лежит вне плоскости, будет считаться несуществу­ющим: или уже прошедшим, то есть исчезнувшим, переставшим быть, тем, что никогда не вернется; или будущим, то есть еще не существующим, не проявившимся, только возможным.

Представим себе, что сквозь плоскость, на кото­рой живет двумерное существо, вращается колесо с разноцветными спицами. Двумерное существо все движение спиц будет представлять переменой цвета линии, лежащей на поверхности. Это изменение цвета линии плоское существо назовет явлением, и, наблюдая эти явления, оно заметит в них некото­рую последовательность. Оно будет знать, что за черной линией идет белая, за белой голубая, за голубой розовая. Если с появлением белой линии бу­дет связано какое-нибудь другое явление, например звонок, то двумерное существо скажет, что белая линия есть причина звонка. Самая перемена цвета, по мнению двумерного существа, будет зависеть от каких-нибудь причин, лежащих здесь же на плос­кости. Предположение о возможности существова­ния причин, лежащих вне плоскости, оно назовет совершенно фантастическим и абсолютно ненауч­ным. Это будет казаться ему таким потому, что оно никогда не будет в состоянии представить себе ко­леса, то есть частей колеса по обе стороны от плос­кости. Изучив перемену цвета линий и зная их порядок, плоское существо, видя одну из них, ска­жем голубую, будет думать, что черная и белая уже прошли, то есть исчезли, перестали существовать, ушли в прошедшее, а те линии, которые еще Не появились — желтая, зеленая и др., в том числе и новые белая и черная, которые еще будут, — еще не существуют, лежат в будущем.

Таким образом, хотя и не сознавая формы своей Вселенной и считая ее бесконечной во всех на­правлениях, плоское существо невольно будет ду­мать, что где-то с одной стороны от всего лежит прошедшее, а с другой стороныот всего лежит бу­дущее. Так составится у двумерного существа идея времени.Мы видим, что она возникает благодаря тому, что двумерное существо из трех измерений пространства ощущает только два, третье измере­ние оно ощущает только по его эффектам на плос­кости и потому считает чем-то отличным от двух первых измерений пространства, называя его вре­менем.

Представим себе, что сквозь плоскость, на кото­рой живет двумерное существо, вращаются два ко­леса с разноцветными спицами и вращаются в про­тивоположные стороны. Спицы одного приходят

сверху и уходят вниз; спицы другого приходят сни­зу и уходят вверх.

Плоское существо этого никогда не заметит.

Оно никогда не заметит, что там, где для одной линии (которую оно видит), лежит прошедшее, — для другой линии лежит будущее. Ему даже ни­когда не придет в голову эта мысль, потому что и прошедшее, и будущее оно будет представлять себе очень смутно и будет считать их только по­нятиями, не реальными фактами. Но в то же время оно будет твердо уверено, что прошедшее идет в одну сторону, а будущее в другую. И ему будет казаться диким абсурдом, что с одной сто­роны может лежать рядом нечто прошедшее и нечто будущее, а с другой тоже рядом нечто бу­дущее и нечто прошедшее. И такой же нелепос­тью будет казаться ему, что одни явления прихо­дят оттуда, куда другие уходят, и наоборот. Оно будет уцорно думать, что будущее — это то, отку­да все приходит, а прошедшее — это то, куда все уходят и откуда ничто не возвращается. По-йять, что события могут идти из прошедшего, так же как из будущего, плоское существо не будет в состоянии.

Таким образом, мы видим, что плоское существо будет очень наивно относиться к изменению цвета линии, лежащей на поверхности. Появление раз­ныхспиц оно будет считать изменением цвета од­ной и той же линии, и повторяющееся появление спицы какого-нибудь цвета оно будет считать каж­дый раз новым появлением данного цвета.

Но тем не менее, заметив периодичность измене­ния цвета линий на поверхности, запомнив поря­док их появления и научившись определять «вре­мя» появления известных спиц по сравнению с ка­ким-нибудь другим, более постоянным явлением, плоское существо будет в состоянии предсказать изменение линии в тот или другой цвет.

Тогда оно скажет, что изучило это явление, то есть может применять к нему «математический ме­тод» — «вычислять его».

Если мы войдем в мир плоских существ, то плоское существо ощутит только линии, ограничи­вающие разрезы наших тел. Эти «разрезы», кото­рые для него будут живыми существами, будут неизвестно откуда появляться, неизвестно почему меняться и неизвестно куда исчезать чудесным об­разом. Точно такими же самостоятельными живы­ми существами будут казаться им разрезы всех на­ших неодушевленных, но движущихся предметов.

Если бы сознание плоского существа заподозри­ло наше существование и вошло в какое-нибудь общение с нашим сознанием, то мы оказались бы для него высшим» всезнающим, может быть, всемо­гущим, а главное — недостижимыми существами, совершенно непонятной категории.

Мы видели бы его мир как он есть, а не так, как он кажется ему. Мы видели бы прошедшее и будущее, могли бы предсказывать, направлять и даже создавать события.

Мы знали бы сущность вещей. Знали бы, что такое «материя» (прямая линия), что такое «дви­жение* (кривая и ломаная линия, угол). Мы виде­ли бы угол и видели бы центр. И все это давало бы нам огромное преимущество перед двумерным су­ществом.

Во всех явлениях мира двумерного существа мы видели бы гораздо больше, чем видит оно, — или видели бы совсем другое, чем оно.

И мы могли бы рассказать ему очень много ново­го, неожиданного и поразительного о явлениях его мира, — если бы оно могло слушать нас и моглопонимать нас.

Прежде всего, мы могли бы сказать ему, что то, что оно считает явлениями, например углы или

кривые, есть свойства высших тел, что другие «явления» его мира не есть явления, а только час­ти или «разрезы» явлений, что то, что оно называ­ет «телами», есть только разрезы тел — и многое другое кроме этого.

Мы могли бы сказать ему, что с обеих сторон его плоскости, (то есть его пространства или его эфира) лежит бесконечное пространство (которое плоское существо называет временем). И что в этом про­странстве лежат причины всех его «явлений» и сами явления, как прошедшие, так и будущие, — и мы могли бы прибавить еще, что сами «явления» не есть нечто случающееся и перестающее быть, а только комбинации свойств высших тел.

При этом нам было бы очень трудно что-нибудь объяснить плоскому существу. А ему было бы очень трудно понять нас. И прежде всего это было бы трудно потому, что у него не было бы понятий, соответствующих нашим понятиям. Не было бы нужных «слов».

Например, разрез — это было бы для него совер­шенно новое и непонятное слово. Затем угол — опять непонятое слово. Центр — еще более непо­нятное. Третий перпендикуляр — нечто непости­жимое, лежащее вне геометрии.

Неправильность его представлений о времени плоскому существу понять было бы труднее всего. Оно никак не могло бы себе представить, что то, что прошло, и то, что будет, существует одновременно на плоскостях, перпендикулярных к его плоскости. И никак не могло бы себе представить, что прошед­шее тождественно с будущим, потому что явления приходят с обеих сторон и в обе стороны уходят.

Но труднее всего двумерному существу было бы понять то, что «время» заключает в себе две идеи: идею пространства и идею движения по этому про­странству.

Мы уже сказали, что то, что двумерное суще­ство, живущее на плоскости, будет называть дви­жением, для нас будет иметь совершенно другой вид.

В книге «The Fourth Dimension» под заголовком «Первая глава в истории четырехмерного простран­ства» Хинтон пишет:

«Парменид и азиатские мыслители, к которым он очень близок, излагали теорию существования, со­вершенно согласную с возможным отношением между высшим и низшим пространством. Эта тео­рия во все века обладала большой притягательной силой для чистого интеллекта, и она представляет собой естественный способ мышления тех людей, которые воздерживаются от проектирования на при­роду под маской причинности своей собственной воли (volition).

Согласно Пармениду из элеатической школы, все есть единое, неподвижное и неизменное. Постоянное среди переходного — та опора для мысли, та твердая почва для чувства, от открытия которой зависит вся наша жизнь, — не фантом; это среди обмана образ истинного существа, вечного, неподвижного, единого. Так говорит Парменид.

Но как объяснить бегущие сцены, вечные переме­ны вещей?

Иллюзия, отвечает Парменид. И, проводя разли­чие между истиной и заблуждением, он говорит об истинной доктрине единого — и о ложном представ­лении меняющегося мира. И он интересен не только задачей, которую разбирает, но и своей манерой ее исследования.

Ум не может представить себе более восхититель­ной интеллектуальной картины, чем та, которую ри­сует Парменид, указывающий на единое, истинное, неизменное — и, однако, в то же время готовый об­суждать все виды ложных мнений...

Рис. 1

Истинное мнение он поддерживал, идя путем отри­цания и указания противоречий в идеях перемены и движения, Чтобы выразить его идею тяжеловесным современным образом, мы должны сказать, что дви­жение не реально, а феноменально. - Попробуем представить себе его учение.

Представим себе поверхность тихой воды, в кото­рую опускаем палку в наклонном положении, движе­нием вертикальным сверху вниз. Пускай 1, 2, 3 на рисунке 1-м будут тремя последовательными положе­ниями палки. А, В, С будут три последовательных положения пункта встречи палки с поверхностью воды. При опускании палки вниз этот пункт встречи будет двигаться от А к В и С.

Предположим теперь, что вся вода исчезла, кро­ме тонкой пленки на поверхности. Палка, опуска­ясь, будет прорывать пленку. Но если мы предполо­жим, что пленка обладает свойством пленки мыль­ного пузыря закрываться вокруг проникающего че­рез нее предмета, тогда при вертикальном движении палки сверху вниз, прорыв пленки будет двигаться от А к С.

Если мы пропустим спираль через пленку, их пе­ресечение даст точку, двигающуюся по кругу, пока­занному пунктиром на рисунке 2-м.

Для плоского существа такая двигающаяся по кру­гу точка на его плоскости будет, вероятно, космичес­ким явлением вроде движения планеты по орбите.

Рис. 2

Если мы предположим, что спираль неподвижна, а пленка непрерывно движется вверх, то круговое дви­жение точки будет идти, пока не остановится это дви­жение.

Если вместо одной спирали мы возьмем сложное построение из спиралей, наклонных и прямых, лома­ных и кривых линий — то при движении пленки вверх на ней получается целый мир движущихся то­чек, движения которых плоскому существу будут ка­заться самостоятельными.

Разумеется, плоское существо будет объяснять эти движения как зависящие одно от другого, и ему даже в голову не придет фиктивность этого движения и зависимость его от спиралей и других линий, лежа­щих вне его пространства».

Возвращаясь к плоскому существу и к его пред­ставлению о мире и разбирая его отношение к трех­мерному миру, мы видим, что двумерному и плос­кому существу будет очень трудно понять всю сложность йвлеций нашего мира, как она является для нас. Оно (плоское существо) привыкло пред­ставлять себе мир чересчур простым.

Принимав разрезы тела за тела, плоское суще­ство будет сравнивать их только в отношении дли­ны и большей или меньшей кривизны, то есть для негоболее или менее быстрого движения. Разли­чий, существующих между вещами в нашем мире, для него быть не могло бы.

Функции предметов нашего мира были бы совер­шенно недоступны его пониманию, непостижимы, « сверхъестественны ».

Представим себе, что на плоскость двумерного существа положена монета и поставлен огарок све­чи одного диаметра с монетой. Для плоского суще­ства это будут два равных круга, то есть две движущиеся Линии абсолютно тождественные, никако­го различия между ними он никогда не найдет. Функции монеты и свечив нашем мире — это для него совершенно terra incognita. Если мы только попробуем представить себе, какую огромную эво­люцию должно проделать плоское существо, чтобы понять функции монеты и свечи и различие этих функций, — мы поймем, что разделяет плоский мир от трехмерного. Разделяет, прежде всего, пол­нейшая невозможность даже представить на плос­кости что-нибудь похожее на трехмерный мир с разнообразием его функций.

Свойства явлений плоского мира будут крайне однообразны, они будут различаться порядком по­явлений, длительностью, периодичностью. Тела и предметы этого мира будут плоски и однообразны, как тени, то есть как тени совершенно разных предметов, которые нам представляются одинако­выми. Даже если бы плоское существо своим созна­нием вступило в общение с нашим сознанием, то оно все-таки не было бы в состоянии понять все разнообразие и богатство явлений нашего мира и разнообразие функций наших предметов.

Плоские существа не были бы в состоянии усво­ить себе самых обыкновенных для нас понятий.

Для них было бы очень трудно понять, что явле­ния одинаковые для них, на самом деле разные — и что, с другой стороны, явления совершенно от­дельные для них на самом деле части одного большей явления и даже одного предмета или одного существа.

Это последнее будет одно из самых Трудных вещей дли понимания плоского существа. Если мы предположим, что наше плоское существо живет не.

горизонтальной плоскости, пересекающей вершину дерева параллельно земле, то для этого существа разрезы ветвей будут представляться совершенно отдельными явлениями или предметами. Идея де­рева и его ветвей никогда не может представиться его воображению.

Вообще понимание даже самых основных и про­стых вещей нашего мира будет бесконечно долгим и трудным для плоского существа.

Оно должно совершенно перестроить свои пред­ставления о пространстве и времени. Это должно быть первым шагом. Пока это не сделано, нет ниче­го. Пока всю нашу Вселенную плоское существо представляет во времени, то есть относит ко време­ни все, лежащее по сторонам его плоскости, оно никогда ничего не поймет. Чтобы начать постигать «третье измерение», двумерное существо, живущее на плоскости, должно представить себе простран­ственно свои временные понятия, то есть перенес­ти свое время в пространство.

Чтобы получить только искру правильного пред­ставления о нашем мире, оно должно будет совер­шенно перестроить все свои идеи о мире, — пере­оценить все ценности, пересмотреть все понятия, объединяющие понятия разъединить, разъединяю­щие соединить и, главное, создать бесконечно мно­го новых.

Если мы поставим на плоскость двумерного су­щества пять пальцев нашей руки, то это будет для него пять отдельных явлений.

Попробуем представить себе мысленно, какую огромную умственную эволюцию должно проделать плоское существо, чтобы понять, что пять отдель­ных явлений на его плоскости — это концы паль­цев руки большого, деятельного и разумного суще­ства — человека.

Если мы ясно представим себе всю трудность на­рисовать всего человека, со всем богатством- его жизненных функций и психической и духовной 1 жизни, по одному только отпечатку его пальцев, то мы поймем трудность постигнуть трехмерный мир для плоского существа.

Разобрать подробно шаг за шагом, как плоское существо переходило бы к пониманию нашего мира, лежащего для него в области таинственного третьего измерения, то есть частью в прошедшем, частью в будущем, — было бы в высшей степени интересно... но, может быть, совершенно не нужно. Чтобы постигнуть мир трех измерений, плоское су­щество прежде всего должно перестать быть дву­мерным — то есть должно само стать трехмерным, или, иначе говоря, должно почувствовать интересы жизни в трехмерном пространстве. Почувствовав интересы этой жизни, оно уже этим самым отойдет от своёй плоскости и никогда не будет в состоянии на нее вернуться. Все больше и больше входя в кpyг бывших для него раньше совершенно непости­жимыми идей и понятий, оно уже станет не дву­мерным существом, а трехмерным.

ГЛАВА VII

Невозможность математического определения изме­рений. Почему математика не чувствует измерений? Полная условность изображения измерений степеня­ми. Возможностьпредставить себе все степени на линии. Кант и Лобачевский. Различие неэвклидовой геометрии и метагеометрии. Где должны мы искать объяснения трехмерности мира, если верны идеи Канта? Не заключаются ли условия трехмерности мира в нашем воспринимательЬном аппарате, в нашей психике?

Разобрав теперь «отношения, которые несет в себе самом наше пространство», мы должны вер­нуться к вопросу о том, что же в действительнос­ти представляют собой измерения пространства? И почему их три?

Самым странным для нас должно представлять­ся то, что мы не можем определить трехмерность математически.

Мы плохо сознаем это, и это кажется парадок­сом, потому что мы все время говорим об измере­нии пространства, но это факт. Математикане чув­ствует протяжений пространства.

Возникает вопрос, как может такое тонкое ору­дие анализа, как математика, не чувствовать изме­рений, если они представляют собой какие-то ре­альные свойства пространства.

Говоря о математике, мы прежде всего должны признать, как основную предпосылку, что всякому математическому выражению соответствует отношение каких-то реальностей.

Если этого нет, если это не верно — то нет матема­тики. Это ее главная сущность, главное содержание. Выражать отношения, вот задача математики. Но отношения должны быть между чем-нибудь. Вместо алгебраических а, Ъ ис всегда должно быть можно подставить какую-нибудь реальность. Это азбука всей математики. А, Ъ и с — это кредитные билеты, они могут быть настоящими, и могут быть фальшивыми, если за ними нет никакой реальности.

«Измерения» играют здесь очень странную роль. Если мы изобразим их алгебраическими знаками а, & и с, то они будут иметь характер фальшивых кре­дитных билетов. Эти а, b и с нельзя заменить ника­кими реальными величинами, которые выражали бы отношения измерений.

Обыкновенно изображают измерения степенями, первой, второй и третьей, то есть если линию назы­вают а, то квадрат, стороны которого равны этой линии, называют а2, и куб, стороны которого рав­ны этому квадрату, называют а3.

Это, между прочим, дало основание Хинтону строить теорию тессарактов, тел четырех измере­ний, а4. Но это чистая беллетристика. Прежде всего потому, что изображение «измерений» степенями совершенно условно. Все степени можно изобразить на линии. Возьмем отрезок а, равный пяти милли­метрам, — тогда отрезок в 25 миллиметров будет его квадратом, то есть а2; а отрезок в 125 милли­метров будет. кубом, то есть а3.

Как же понять, что математика не чувствует из­мерений, — то есть что математически нельзя вы­разить разницу между измерениями?

Это можно понять и объяснить только одним — именно, что этой разницы не существует.

И действительно, мы знаем, что все измерения в сущности тождественны, то есть каждое из трех из­мерений можно по очереди рассматривать, как пер­вое, как второе, как третье и наоборот. Это уже ясно доказывает, что измерения не есть математи­ческие величины. Все реальные свойства вещи мо­гут быть выражены математически в виде величин, то есть числами, показывающими отношение этих свойств к другим свойствам.

Но математика в вопросе об измерениях видит как будто больше нас или дальше нас, через какие-то грани, которые останавливают нас, но не стесня­ют ее, — и видит, что нашим понятиям измерений не соответствуют никакие реальности.

Если бы три измерения соответствовали дей­ствительно трем степеням, то мы имели бы пра­во сказать, что только три степени относятся к геометрии, а все остальные отношения высших степеней, начиная с четвертой, лежат за геомет­рией.

Но у нас нет даже этого. Изображение измере­ний степенями совершенно условно.

Вернее сказать — геометрия с точки зрения ма­тематики есть искусственное построение для разре­шения задач на условных данных, выведенных, вероятно, из свойств нашей психики.

Систему исследования «высшего пространства» Хийтон называет метагеометрией, и он связывает с метагеометрией имена Лобачевского, Гаусса и дру­гих исследователей неэвклидовой геометрии.

Мы должны рассмотреть, в каком отношении к затронутым нами вопросам Находятся теорий этих ученых.

Хинтон выводит свои идеи из Канта и Лобачевс­кого.

Другие, наоборот, противопоставляют идеи Кан­та идеям Лобачевского. Так, Роберто Бонола в «Не-эвклидовой геометрий» говорит, что воззрение Лобачевского на пространство противоположно кантовскому. Он говорит:

Учение Канта рассматривает пространство как не­которую форму субъективного созерцания, необходи­мо предшествующую всякому опыту; учение Лобачев­ского» примыкающее скорее к сенсуализму и обычно­му эмпцризму, возвращает геометрию в область опыт­ных наук[1].

Какой же взгляд правилен и в каком отношении стоят идея Лобачевского к нашей проблеме? Вернее всего будет сказать: ни в каком отношении. Неэвк-лидоза геометрия не есть метагеометрия, и неевк­лидова геометрия стоит к метагеометрии в таком же отношении, как Эвклидова геометрия.

Рэзультаты всей неэвклидовой геометрии, подвергшей переоценке основные аксиомы Эвклида и нашедшей свое наиболее полное выражение в работах Больяйя, Гаусса и Лобачевского, выражается в формуле: Аксиомы данной геометрии выражают свойства данного пространства.

Так, геометрия на плоскости принимает все три аксиомы Эвклида, то есть:

1) прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками;

2) каждую фигуру можно переносить на другое место, не дарушая ее свойств;

3) параллельные лвдши не встречаются.

(Эта последняя аксиома обыкновенно выражает­ся по Эвклиду иначе),

В геометрии на сфере или на вогнутой поверхно­сти верны только две первые аксиомы, так как ме­ридианы параллельные у экватора у полюсов уже встречаются. Причем в геометрии на сфере сумма трех углов треугольника более двух прямых, а в геометрии на вогнутой поверхности — меньше двух прямых.

В геометрии на поверхности с неправильной кривизной верна только первай аксиома, вторая — о переносе фигур, уже невозможна, так как фигу­ра, взятая в одном месте неправильной поверхнос­ти, может измениться при переносе на другое мес­то. И сумма углов треугольника может быть и больше, и меньше двух прямых.

Таким образом, аксиомы выражают различие свойств различного рода поверхностей. Геометри­ческая аксиома есть закон данной поверхности.

Но что такое поверхность?

Заслуга Лобачевского в том, что он находил не­обходимым пересмотреть основные понятия геомет­рии. Но он никогда не шел так далеко, чтобы пере­оценить эти понятия с точки зрения Канта. В то же время он ни в каком случае не возражал Против Канта. Поверхность в уме Лобачевского как гео­метра, была только средством обобщения некото­рых свойств, в которых строилась та или другая геометрическая система, или обобщением свойств данных линий. О реальности или нереальности по­верхности он, вероятно, совсем не думал.

Таким образом, с одной стороны, совершенно не прав Бонола, который приписывает Лобачевскому воззрения, противоположные кантовским, и бли­зость к «сенсуализму» и «обычному эмпиризму», — а с другой стороны, можно думать, что Хинтон со­вершенно субъективно приписывает Гауссу и Лоба­чевскому, что они открыли новую эру в философии.

Неэвклидова геометрия, в том числе и геометрия Лобачевского, не имеет никакого отношения к ме-тагеометрии.

Лобачевский не выходит из сферы трех измере­ний.

Метагеометрия рассматривает сферу трех изме­рений как разрезвысшего пространства. Из математиков ближе всех к этой идее стоял Риадан, по­нимавший отношение времени к пространству.

Точка трехмерного пространства есть разрез метагеометрической линии. Линии» которые рассмат­ривает метагеометрия, нельзя обобщить ни в какой поверхности. Это последнее, может быть, самое важное для определения различия геометрии (эвк­лидовой и неэвклидовой) и метагеометрии. Метагеометрические линии нельзя рассматривать как рас­стояние между точками в нашем пространстве. И нельзя представить себе образующими какие-либо фигуры в нашем пространстве.

Рассмотрение возможных свойств линий, лежа­щих вне нашего пространства, их углов и отноше­ний этих линий и углов к линиям, углам, поверх­ностям и телам нашей геометрии и составляет предмет метагеометрии.

Исследователи неэвклидовой геометрии не мог­ли решиться отойти от поверхности. В этом есть что-то прямо трагическое. Посмотрите, какие по­верхности придумывал Лобачевский при своих ис­следованиях 11-го постулата Эвклида (о парал­лельных линиях, то есть собственно об углах, об­разуемых линией» пересекающей две параллель­ные) — одна из его поверхностей похожа на поверхность лопастей вентилятора[2], другая на поверхность воронки. Но отойти от поверхности совсем, бросить ее раз л навсегда, представить себе, что линия может быть не на поверхности, то есть что ряд линий параллельных или близких к параллельным не может быть обобщен ни в ка­кой поверхности и даже вообще в трехмерном про­странстве, — он не мог решиться. И поэтому — и он и очень многие другие геометры, создавая неэвклидову геометрию, не могли выйти из трехмерно­го мира.

Механика признает линию во времени, то есть такую линию, какую никак нельзя представить себе на поверхности или как расстояние между дву­мя точками пространства, — эта линия берется в расчет при вычислении машин. Но геометрия ни­когда не касалась этой линии и имела дело всегда только с ее разрезами.

Теперь мы должны вернуться к вопросу: что такое пространство? — и посмотреть, ответили ли мы на этот вопрос.

Ответом было бы точное определение и объясне­ние трехмерностипространства.

Этого мы сделать не могли. Трехмерность про­странства осталась для нас такой же загадочной и непонятной, как прежде. По отношению к ней мы должны сделать одно из двух: или принять ее как данное и прибавить это дан­ное к тем двум данным, которые мы установили вначале; или признать неправильность нашего метода рас­суждения и попробовать другой метод.

Вообще говоря, исходя из принятых нами двух основных данных мира и сознания, мы должны установить, свойством чего является трехмерное пространство, свойством мира или свойством на­шего познания мира.

Начав с Канта, который утверждает, что про­странство есть свойство восприятия мира нашим сознанием, мы дальше уклонились от этой идеи и рассматривали пространство как свойство мира.

Мы допустили вместе с Хинтоном, что наше пространство в самом себе несет условия, которые позволяют нам установить его отношения к выс­шему пространству, и на основании этого предпо­ложения построили целый ряд аналогий, кое-что выяснивших для нас в вопросах пространства и времени и их взаимных отношений, но, как мы уже заметили, ничего не разъяснивших относи­тельно главного вопросао причинах трехмернос­ти пространства.

Метод аналогий вообще довольно мучительная вещь. Вы ходите с ним по замкнутому кругу. Он помогает уяснить некоторые вещи и отношения ве­щей, но в сущности никогда и ни на что не дает прямого ответа. После долгих и многочисленных попыток разобраться в сложных вопросах при по­мощи аналогий, вы чувствуете тщетность всех ва­ших усилий, чувствуете, что с этими аналогиями ходите вдоль стены, — и тогда вы начинаете испы­тывать прямо ненависть и отвращение к аналогиям и искать прямого пути, непосредственно ведущего туда, куда вам нужно.

Если мы хотим идти прямым путем, не уклоня­ясь от него, мы должны строго держаться основных положений Канта. Если же мы с точки зрения этих положений формулируем приведенную выше мысль Хинтона, то получится следующее: мы в себе самих несем условия нашего пространства и поэтому в себе же должны найти условия, которые позволяли бы нам установить отношения нашего пространства к высшему.

Иначе говоря, мы должны в нашей психике, в нашем воспринимательном аппарате найти условия трехмерности мира — и там же найти условия воз­можности мира высших измерений.

Поставив себе такую задачу, мы становимся на совершенно прямой путь и должны будем получить ответ на наш вопрос: что такое пространство и его трехмерность?

Каким образом можем мы подойти к решению этой задачи?

Совершенно ясно, что путем изучения нашего сознания и его свойств. Мы освободимся от всяких аналогий и станем на правильный и прямой путь к решению основного вопроса об объективности или субъективности пространства, если решим рассмот­реть психические формы, в которых нами познает­ся мир, — и посмотреть нет ли соответствия между ними и трехмерной протяженностью мира. То есть не вытекает ли из известных нам свойств нашей психики это представление трехмерной протяжен­ности мира с его свойствами.

ГЛАВА VIII

Наш воспрмнимательный аппарат. Ощущение. Пред­ставление. Понятие. Слова и речь. Искусство как язык будущего. В какой мере трехмерность мира за­висит от свойств нашего воспринимательного аппара­та? Что могло бы доказать эту зависимость? Где мы можем найти реальное подтверждение этой зависи­мости? Психика животных. В чем ее отличие от чело­веческой? Рефлекс. Раздражаемость клетки. Ин­стинкт. Приятное и неприятное. Эмоциональное мыш­ление. Отсутствие понятий. Язык животных. Логика животных. Разные уровни психики животных. Гусь, кошка, собака и обезьяна.

Для того чтобы точно выяснить отношение наше­го «я» к внешнему миру и определить, что в на­шем восприятии мира принадлежит миру и чтопринадлежит нам самим, мы должны обратиться к элементарной психологии и рассмотреть механизм нашего воспринимательного аппарата.

Основной единицей нашего восприятия является ощущение. Ощущение есть элементарная перемена в состоянии сознания, производимая, как нам ка­жется, какой-нибудь переменой в состоянии внеш­него мира по отношению к нашему сознанию или переменой в состоянии нашего сознания по отноше­нию к внешнему миру. Физическое тело является здесь частью внешнего мира. Так нас учит физика и психофизика. Мы не будем здесь входить в рас­смотрение правильности или неправильности пост­роений этих наук. Для нас достаточно определить ощущение как элементарную переменную в состо­янии сознания, как элемент, то есть основную ве­личину этой перемены. Испытывая ощущение, мы предполагаем, что оно является, так сказать, отра­жением каких-то изменений во внешнем мире.

Испытанные ощущения оставляют известный след в нашей памяти. Накопляясь, воспоминания ощущений начинают сливаться в сознании в груп­пы по сходству, ассоциироваться, слагаться, про­тивополагаться; ощущения, испытываемые обык­новенно 6 близкой связи одно с Другим, будут воз­никать в памяти в такой же связи. И постепенно из воспоминаний ощущений образуются представ­ления. Представления — это, так сказать, группо­вые воспоминания ощущений. При образовании представлений ощущения группируются по двум ясно выраженным направлениям. Первое направ­ление по характеру ощущений, — так, ощущения желтого цвета будут соединяться с ощущением желтого цвета, ощущения кислого вкуса с ощуще­нием кислого вкуса; и второе — по времени полу чения ощущений. Когда в одну группу, образую­щую одно представление, входят разнообразные ощущения, испытанные одновременно, тогда вос­поминание определенной группы ощущений при­писывается общей причине. « Общая причина» проектируется во внешний мир как объект, при­чем предполагается, что данное представление от­ражает в себе реальные свойства этого объекта. Такое групповое воспоминание есть представление, например представление дерева - этого дерева. В группу входит зеленый цвет листьев, их за­пах, тень, шум ветра в ветвях и пр. и пр. Все это, вместе взятое, образует как бы фокус лучей, иду­щих из сознания, постепенно наводимый на внешний объект, иногда плохо, иногда хорошо совпа­дая с ним.

В дальнейшем усложнении психической жизни с воспоминаниями представлений происходит то же самое, что с воспоминаниями ощущений. Накопля­ясь, воспоминания представлений или «образы представления» ассоциируются по самым разнооб­разным линиям, слагаются, противополагаются, образуют группы и в конце концов дают понятия.

Так, из различных, испытанных в разное время (в группах) ощущений у ребенка возникает пред­ставление дерева (этого дерева), а затем из образов представления разных деревьев образуется понятие дерева, то есть не этого дерева, а дерева вообще.

Образование понятий ведет за собой образование слов и появлениеречи.

Начало речи может явиться на самой низкой сту­пени психической жизни, в период жизни ощуще­ниями, и уже значительно усложниться в период жизни представлениями. Но, пока нет понятий, это не будет речь в настоящем значений этого слова.

На низших ступенях психической жизни извест­ные ощущения могут выражаться известными зву­ками. Таким образом можно передавать общие впе­чатления страха, гнева, удовольствия. Эти звуки могут служить сигналами об опасности, призыв­ным криком, просьбой, угрозой и т. п.

Но много сказать ими нельзя. Если слова или звуки выражают представления, как у детей, то это значит, что данный звук или данное слово обознача­ет только этот данный предмет. Для каждого ново­го подобногопредмета должен быть другой новый звук или новое слово. Если говорящий обозначает одним и тем же звуком или словом разные предме­ты, то это значит, что или, по его мнению, это все один и тот же предмет, или он называет одинаковоза ведомо разные предметы. В обоих случаях его понять очень трудно. И такая речь не может служить образцом ясной речи. Например, если известным словом или звуком ребенок назовет дерево, имея в виду только это дерево, и совершенно не зная дру­гих деревьев, то новое дерево, которое он увидит, он назовет другим словом или будет думать, что это то же самое дерево. Речь, в которой «слова» соответ­ствуют представлениям, состоит как бы из собствен­ных имен, нарицательных имен в ней нет; при этом не только существительные, но и глаголы, и прила­гательные, и наречия тоже имеют в ней характер «собственных имен», то есть приложимых только к данномудействию, данному качеству, к данному свойству. Появление словобщего значения в речи означает появление понятий в сознании.

Речь состоит из слов, каждое слово выражает понятие. Понятие и слово в сущности одно и то же, — только одно (понятие), так сказать, внут­ренняя сторона; другое (слово) — наружная. Или, как говорит д-р Р. Бекк (R. Bucke, автор книги «Cosmic Coscinousness», о которой придется много говорить дальше): слово, (понятие) есть алгебраи­ческий знак вещи.

«Тысячи раз было отмечено, — говорит Бекк, — что мозг мыслящего человека не превосходит по ве­личине мозг не мыслящего человека, пропорциональ­но тому, насколько умственная работа мыслителя превосходит умственную работу дикаря. Причина это­го лежит в том, что мозгу Герберта Спенсера нужно было работать только немного больше, чем мозгу ав­стралийского дикаря, — по той причине, что Герберт Спенсер совершал свойственную ему и избранную им умственную работу при помощи знаков,, заменявших понятия; тогда как дикарь совершает почти всю свою умственную работу при помощи громоздких представ­лений. Дикарь находится в положении астронома, делающего все свои вычисления при помощи арифметики; тогда как Спенсер находился в положении аст­ронома, делающего свои вычисления при помощи ал­гебры, Первому придется исписать цифрами много больших листов бумаги и совершить колоссальный труд для того, чтобы получить такие же результаты, какие второму дадут вычисления, которые можно сделать на маленьком конверте с очень небольшой сравнительно затратой умственного труда».

В нашей речи слова выражают понятия или идеи. Идеями называются понятия более широкие, не представляющие группового знака однородных пред­ставлений, а охватывающие группы разнородных представлений или даже группы понятий;таким об­разом, идея есть сложное или отвлеченное понятие.

Кроме простых ощущений органов чувств — цве­та, звука, осязания, обоняния и вкуса, — кроме простых эмоций удовольствия, неудовольствия, ра­дости, страха, неожиданности, удивления, любопыт­ства, смеха, гнева и многих других в нашем созна­нии проходят ряды сложных ощущений и высших (сложных) эмоций: моральной, эстетической, рели­гиозной, интеллектуальной. Содержание эмоцио­нальных переживаний, даже самых простых, не го­воря уже о сложных, никогда целиком не укладывается в понятия или в идеи и поэтому никогда не может быть правильно и точно выражено в словах. Слова могут только намекнуть, навести на него.

Передача эмоциональных переживаний и эмоци­онального пониманиясоставляет цель искусства. В сочетаниях слов, в их смысле, в ритме, в музыке, в сочетании смысла, ритма и музыки; в звуках, в красках, в' линиях, в формах — люди стараются выразить и передать то, чего они не могут выразить и передать просто в словах.

Общий закон эволюции говорит нам, что если что-либо имеет низшие формы, то оно должно

иметь высшие. Следовательно, если ощущение есть нечто низшее по отношению к представлению, представление — нечто низшее по отношению к понятию, понятие нечто низшее по отношению к идее — то это значит, что должно существовать или образоваться со временем нечто высшее по от­ношению к понятию или к идее.

И мы уже знаем это высшее, хотя для него еще нет признанного и общепринятого названия и его называют различно. Интуиция, может быть, самое подходящее слово. Творческая и эстетическая инту­иция, как она проявляется в искусстве; моральная интуиция — проявляющаяся в отношениях челове­ка к другим людям, к обществу; интеллектуальная интуиция, проявляющаяся в неожиданном проник­новении ума в физические и метафизические зако­ны; религиозная интуиция, проявляющаяся в по­знании отношений человека к космосу и сознании космоса как целого.

Эти высшие виды интуиции нельзя смешивать с низшими видами интуиции, особенно сильно про­являющимися у животных, у дикарей, у которых не развито логическое мышление, и у всех людей в те моменты, когда не действует способность логи­ческого размышления.

Низшие виды интуиции образуются из слияния простых эмоций с представлениями.

Высшие виды интуиции образуются из слияния высших сложных эмоций с понятиями и идеями.

И если первые слова ребенка, выражающие представления, являются чем-то высшим по отно­шению к мяуканью кошки, выражающему ощуще­ние, то и по отношению к нашим словам и к обы­денной речи должно явиться нечто высшее. Это высшее мы видим в искусстве: в художественных символах и аллегориях, в «образах» и пр. Очевид­но, что высшее должно развиваться дальше и да­вать возможность выражать все новые и новые

ряды впечатлений, все более и более широкие кру­ги идей и понятийодновременно с относящимися к ним эмоциональными тонами.

Эмоциональные тона жизни пока лучше всего выражает музыка, но зато она совсем не выражает понятий. Поэзия стремится выражать то и другое вместе.

В искусстве мы уже имеем первые опыты языка будущего Искусство идет в авангарде психической эволюции.

Мы еще не вполне ясно отдаем себе отчет, в ка­кие формы выльется развитие человеческих способ­ностей. Но мы уже можем сказать, что формы со­знания и способы выражения их непрерывно эво­люционируют и кроме известных нам форм долж­ны образовывать новые.

В настоящий момент у нас есть три единицы психической жизни —ощущение, представление, понятие (и идея), и начинает образовываться чет­вертая единица — высшая интуиция.

Теперь — если идея Канта верна, если простран­ство с его характеристиками есть свойство нашего сознания, а не внешнего мира — то трехмерность мира должна так или иначе зависеть от настоящего устройства нашего психического аппарата.

Вопрос конкретно можно поставить так: в каком отношении к трехмерной протяженности мира сто­ит тот факт, что в нашем психическом аппарате имеются, и именно в указанном отношении, — ощущения, представления и понятия?

Мы обладаем таким психическим аппаратом, и мир трехмерен.

Как доказать, что трехмерность мира зависит от такого устройства нашего психического аппарата?

Несомненно, доказать или опровергнуть это можно бы было только при помощи опыта.

Если бы мы могли изменить свой психический

аппарат и увидели бы при этом, что изменился мир кругом нас, то это было бы для нас доказатель­ством зависимости свойств пространства от свойств нашего сознания.

Например, если бы мы могли к трем существую­щим у нас единицам психической жизни приба­вить четвертую, то есть сделать высшую интуицию, существующую сейчас только в зачаточном виде, такой же определенной, точной и действующей со­гласно нашей воле, как понятие, — и если бы при этом увеличилось число характеристик простран­ства, то есть если бы пространство из трехмерного стало четырехмерным, — то это подтвердило бы наше предположение и доказало бы идею Канта, что пространство с его свойствами является формой нашего чувственного восприятия.

Или если бы мы могли уменьшить число единиц нашей психической жизни и произвольно лишить себя или другого человека понятий, оставив психи­ку действовать только представлениями и ощуще­ниями, — и если бы при этом уменьшилось число характеристик пространства в окружающем мире, то есть если бы мир для испытуемого субъекта стал из трехмерного двумерным, а при дальнейшем огра­ничении психического аппарата, то есть при лише­нии субъекта и представлений — одномерным, — то это подтвердило бы наше предположение, и мысль Канта могла бы считаться доказанной.

Таким образом, экспериментально идея Канта была бы доказана, если бы мы убедились, что для существа, обладающего одними ощущениями, — мир одномерен; для существа, обладающего ощуще­ниями и представлениями, — мир двумерен; и для существа, обладающего сверх понятий и идей еще высшими формами познания, — мир четырехмерен.

То есть, говоря яснее, положение Канта о субъективности представления пространства можно бы было считать доказанным: а) если бы для существа, обладающего одними ощущениями, весь наш мир со всем его разнообразием форм казался одной линией; если бы Вселенная этого существа имела одно измерение, то есть если бы это существо было одномерным по свойствам своего восприятия; и б) если бы для существа, кроме способности испы­тывать ощущения обладающего еще способностью образовывать представления, мир имел бы двумер­ную протяженность, — то есть если бы весь наш мир с голубым небом, с облаками, с зелеными дере­вьями, с горами и с пропастями — казался ему од­ной плоскостью; если бы Вселенная этого существа имела только два измерения, то есть если бы это существо было двумерным по свойствам своего вос­приятия.

Короче — положение Канта будет доказано, если мы увидим, что число характеристик мира изменя­ется для субъекта в зависимости от изменения его психического аппарата.

К сожалению, такой опыт проделать невозмож­но, — ограничивать произвольно свой или чужой психический аппарат мы не умеем. Поэтому мы должны искать другие способы доказательства.

Если невозможен опыт, — может быть, возмож­но наблюдение.

Мы должны поставить вопрос: нет ли на свете существ с психикой выше или ниже в нужном нам отношении!

Существ с психикой выше нашей, существую­щих в условиях аналогичных с нашими, мы не знаем. Но существа с психикой ниже нашей, не­сомненно, есть — это животные.

Мы не знаем только, ограничена ли психика животных именно так, как нам нужно, — и должны внимательно разобрать все, что мы по этому вопросу знаем.

Говоря вообще, в чем заключается отличие пси­хики животного от психики человека — мы знаем

очень плохо; в обычной «разговорной» психологии не знаем совсем. Обыкновенно мы совсем отрицаем у животных рассудок или, наоборот, приписываем им свою собственную психологию, только «ограни­ченную», но как и в чем, мы не знаем, — и тогда мы говорим, что у животных не разум, а инстинкт, то есть как будто какой-то не сознающий -себя, а ав­томатический аппарат. Вообще, что именно значит инстинкт, мы представляем себе очень плохо. Я говорю не только о публике, но и о «научной» пси­хологии.

Попробуем разобрать, что такое инстинкт и ка­кова психика животного.

Прежде всего рассмотрим действия животного и определим, чем они отличаются от наших. Если это действия инстинктивные, то что это значит?

Какие действия бывают вообще и чем они разли­чаются?

Мы различаем у живых существ действия реф­лективные, инстинктивные, сознательные и авто­матические.

Рефлективные действия — это просто ответы движением, реакции на внешние раздражения, происходящие всегда одинаковым образом, безотно­сительно к полезности или неполезности, к целесо­образности или нецелесообразности их в данном случае. Начало их и их законы вытекают из про­стой раздражаемостиклетки.

Что такое раздражаемость клетки и каковы эти законы?

Раздражаемость клетки называется ее способ­ность отвечать движением на внешние раздражения.

Опыты с простейшими живыми одноклеточными организмами (как морская звезда, амеба) показали, что раздражаемость действует в строго определен­ных законах.

Клетка отвечает движением на внешнее раздра­жение.

Сила ответного движения увеличивается при увеличении силы раздражения, но точной пропор­циональности установить не удалось.

Для того чтобы вызвать ответное движение, раз­дражение должно быть достаточно сильно.

Всякое испытанное раздражение оставляет в клетке некоторый след, делающий ее более воспри­имчивой к новым раздражениям. Это мы видим из того, что на повторное раздражение одинаковой силы клетка отвечает более сильным движением, чем , на первое. И если раздражение повторяется дальше, то клетка будет отвечать на них все более и более сильными движениями, до известного пре­дела. Дойдя до этого предела, клетка как бы уста­ет и начинает на то же самое раздражение отве­чать все более и более слабыми реакциями. Клетка как бы привыкает к раздражению. Оно делается для нее частью постоянного окружающего, и она перестает на него реагировать, так как она вообще реагирует только наперемены постоянных условий.

Бели раздражение настолько слабо, что оно не вызывает ответного движения, то оно все-таки ос­тавляет в клетке некоторый невидимый след. Это мы видим из того, что, повторяя эти слабые раздра­жения, можно добиться того, что клетка начнет реагировать на них.

Таким образом, в законах раздражаемости мы видим как бы зачатки способностей памяти, усталос­ти и привычки. Клетка производит иллюзию если не сознающего и рассуждающего, то во всяком случае помнящего, привыкающего и устающего существа. Если нас почти обманывает клетка, то насколько лег­че обмануть нас животному с его сложной жизнью.

Но вернемся к анализу действий.

Рефлективными действиями организма называ­ются такие действия, в которых или весь организм, или его отдельные части действуют как клетка, то есть в пределах закона раздражаемости.

Такие действия мы наблюдаем и у человека, и у животных. Человек весь вздрагивает от неожидан­ного холода или прикосновения. Его веко мигает от быстрого приближения или прикосновения какого-нибудь предмета. Свободно висящая нога сидящего человека двигается вперед от удара по сухожилию ниже колена. Эти движения совершаются помимо сознания, могут совершаться вопреки сознанию. Обыкновенно сознание воспринимает их как уже совершившийся факт. И эти движения не непре­менно целесообразны. Нога все равно двигается вперед от удара по сухожилию, даже если впереди будет нож или огонь.

Инстинктивными действиями называются дей­ствия целесообразные, но совершаемые без созна­ния выбора и без сознания цели.

Они появляются с появлением чувственного тона ощущения, то есть с того момента, когда с ощу­щением начинает быть связано сознаваемое чув­ство удовольствия или страдания. И ими управля­ет, по прекрасному выражению Уэльса, pleasure-pain guidance of the animal life, то есть «удоволь­ствие-страдание, руководящее животной жизнью».

Действительно, до появления самосознания, то есть человеческого интеллекта, во всем животном царстве «действия» управляются стремлением по­лучить или удержать наслаждение или избегнуть страдания. Шопенгауэр не признавал другого на­слаждения, кроме избавления от страдания, и на­ходил, что одно страдание управляет всей живот­ной жизнью. Но эта мысль чересчур парадоксальна и по существу неверна. Наслаждение и страдание не есть различные степени одного и того же. И на­слаждение не есть только и всегда прекращение страдания. В нем есть не только погашение минуса, но и активный плюс. Вкус наслаждения от прекра­щения страдания и самостоятельного наслаждения совершенно различен.

Мы можем совершенно уверенно сказать, что ин­стинкт есть удовольствие-страдание, которое, как положительный и отрицательный полюсы электро­магнита, толкая и притягивая животное то в ту, то в другую сторону, заставляет его совершать целые сложные ряды действий, иногда настолько целесо­образных, что они кажутся сознательными; и не только сознательными, но основанными на предви­дении будущего, на каком-то почти ясновидении, как перелеты птиц, витье гнезд для не появивших­ся еще птенцов, нахождение дороги на юг осенью и на север весной и т. д.

Но все эти действия в действительности объясня­ются одним инстинктом, то есть подчинением удо­вольствию-страданию.

Периодами, в которых тысячелетия могут счи­таться днями, путем отбора у всех животных вы­работался тип, живущий по линиям этого подчи­нения. Это подчинение целесообразно, то есть ре­зультаты его ведут к нужной цели. Почему это так - вполне понятно. Это не может быть иначе. Потому что иначе данный вид не мог бы жить и давно вымер бы. Инстинкт — руководитель его жизни. Но это только пока инстинкт целесообра­зен.. Как только он перестает быть целесообраз­ным - он делается руководителем смерти, и вид быстро вымирает. Нормально — «удовольствия-страдания» приятны и неприятны не для той пользы или вреда, которые они приносят, а вслед­ствие этого.

Влияния, оказавшиеся полезными для данного вида во время растительной жизни, с переходом в животную начинают ощущаться как приятные, вредные влияния как неприятные.

У двух разных видов одно и то же влияние — скажем, известная температура — может быть для одного полезным и приятным, для другого вредным» и неприятным.

Ясно поэтому, что подчинение «удовольствию-страданию» должно быть целесообразно. Приятное приятно, потому что оно полезно, неприятноене­приятно, потому что оно вредно.

Следующей ступенью за инстинктивными явля­ются действия сознательные и автоматические.

Сознательным действием называется такое, кото­рое известно совершающему субъекту до своего со­вершения, — такое действие, которое совершающий субъект может назвать, определить, объяснить, указать его причину и цель — раньше совершения.Иногда сознательные действия совершаются так быстро, что кажутся бессознательными. Но все-таки это сознательное действие, если совершаю­щий его субъект знает, что он делает.

Автоматические действия — это действия, быв­шие раньше сознательнымиу данного субъекта и от частого повторения ставшие привычными и со­вершающиеся без сознания.

Автоматические, заученные действия дрессиро­ванных животных были раньше сознательными не у животного, а у учившего его человека. Такие дей­ствия кажутся часто совершенно сознательными, но это полная иллюзия. Животное помнит порядок действий, и поэтому его действия кажутся обдуман­ными и целесообразными. И они действительно были обдуманы, но не им.

Автоматические действия часто смешиваются с инстинктивными, — на самом деле они похожи друг на друга, но в то же время между ними ог­ромная разница. Автоматические действия созда­ются субъектом в течение его собственной жизни. И они, прежде чем стать автоматическими, долж­ны долгое время быть у него (или у другого лица) сознательными. Инстинктивные действия созда­ются в течение жизни вида, и способность к ним в готовом виде передается путем наследствен­ности.

Автоматические действия можно назвать ин­стинктивными действиями, выработанными дан­ным субъектом для себя. Инстинктивные действия нельзя назвать автоматическими, выработанными данным видом, потому что они никогдане были сознательными у отдельных индивидуумов данного вида, а образовались из ряда сложных рефлексов.

Теперь, установив вкратце различие между дей­ствиями, мы должны вернуться к поставленному вопросу: чем отличается психика животных от человеческой.

Мы знаем, что животные не говорят так, как мы.

Раньше мы показали, что обладание речью не­разрывно связано с обладанием понятиями. Следо­вательно, мы можем сказать, что животные не об­ладают понятиями.

Верно ли это и возможно ли обладание инстинк­тивным разумом без обладания понятиями?

Все, что мы знаем об инстинктивном разуме, го­ворит нам, что он действует, обладая одними толь­ко представлениями и ощущениями, а на низших ступенях обладая одними ощущениями. Сознание, мыслящее представлениями, должно быть инстинк­тивным разумом, то есть зависеть от эмоций. Толь­ко эмоции дают ему возможность производить тот выбор между имеющимися налицо представления­ми, который со стороны производит впечатление суждения и умозаключения. В действительности животное не обдумывает своих поступков, а живет эмоциями, подчиняясь в каждый данный момент той эмоции, которая в данный момент сильнее. Хотя, конечно, в жизни животного бывают очень острые моменты, когда перед ним стоит необходи­мость выбораиз известного ряда представлений. Тогда его действия в данный момент могут пока­заться совершенно обдуманными. Например, жи­вотное, поставленное в опасность, действует часто удивительно осторожно и умно. Но в действительности действия животного руководствуются только эмоциями. Раньше было показано, что эмоции це­лесообразны, и подчинение им у нормального суще­ства должно быть целесообразно. Всякое представ­ление животного, всякий образ воспоминания свя­зан с каким-нибудь эмоциональным ощущением или эмоциональным воспоминанием, никаких не­эмоциональных, холодных мыслей и образов в душе животного нет. А если есть, то они бездеятельны, не способны подвинуть его ни на какой поступок.

Таким образом, все действия животных, иногда очень сложные, целесообразные и на вид разумные, мы можем объяснить, не предполагая у животных существования понятий, суждений и умозаключе­ний. Наоборот, мы должны признать, что у живот­ныхнет понятий. Доказательством этого служит то, что у них нет речи.

Бели взять двух людей разных национальностей, разных рас, не знающих языка друг друга, и посе­лить их вместе, они сейчас же найдут способ объяс­няться. Один нарисовал пальцем круг, другой ря­дом нарисовал другой крут. Вот они уже и устано­вили, что могут понимать друг друга. Если между людьми поставить толстую каменную стену, это им тоже не помешает. Один стукнул три раза, другой в ответ стукнул три раза, — сообщение установлено. Идея сообщения с жителями другой планеты осно­вана именно на проекте световых сигналов. На зем­ле должен быть устроен огромный светящийся круг или квадрат. Его должны заметить с Марса или откуда-нибудь там и ответить таким же сигналом. С животными мы живем рядом, а установить тако­го сообщения не можем. Очевидно, расстояние между нами больше и разница глубже, чем между людьми, разделенными незнанием языка, каменны­ми стенами и огромными расстояниями.

Другим доказательством отсутствия у животного понятий может служить неспособность животного действовать рычагом. То есть неспособность живот­ного самостоятельно прийти к пониманию значения. и действия рычага. Обыкновенное возражение, что животное не умеет действовать рычагом просто потому, что его органы — лапы и пр. не приспособлены для таких действий, не выдерживает критики, пото­му что любое животное можно выучить действовать рычагом. Значит, тут дело не в органах. Просто животное не может само прийти к идее рычага.

Изобретение рычага сразу отделило первобытно­го человека от животных, и оно было неразрывно связано с появлением понятий. Психическая сторо­на понятия действия рычага состоит в построении правильного силлогизма. Не построив мысленно силлогизма, нельзя понять действия рычага. Не имея понятий, нельзя построить силлогизма. Силлогизм в сфере психической буквально то же самое, что рычаг в сфере физической.

Действие рычагом так же сильно отличает челове­ка от животных, как речь. Если бы на Землю смотре­ли какие-нибудь ученые марсиане и изучали бы ее объективно, в телескоп, издали, не слыша речи, не входя в субъективный мир обитателей Земли и не соприкасаясь с ним — они разделили бы существа, живущие на Земле, на два разряда — знакомых с действием рычага и незнакомых с действием рычага.

Психология животных для нас вообще очень ту­манна. Бесконечное количество наблюдений, сделан­ных над всеми животными от слонов до пауков, и бесконечное количество анекдотов об уме и сообрази­тельности и о нравственных качествах животных ни­чего не меняют в этом. Мы представляем себе живот­ных или живыми автоматами, или глупыми людьми.

Мы слишком замкнулись в кругу своей психики. Мы не представляем себе другой и невольно думаем, что единственно возможный вид психики — это такой, каким обладаем мы. Но это иллюзия, которая мешает нам понять жизнь. Если бы мы могли войти в психический мир животного, понять, как оно воспринимает, понимает и действует, мы увидели бы много необыкновенно интересного. Например, если бы мы могли представить себе, воссоздать мысленно логику животного, то это очень помогло бы нам понять нашу собственную логику и законы нашего мышления. Прежде всего, мы поняли бы условность и относительность наших собственных логических: построений и вместе с тем условность всего нашего представления мира.

У животного должна быть очень своеобразная логика. Это, конечно, не будет логика в настоящем значении слова, потому что логика подразумевает существованиелогоса, то есть слова или понятия.

Наша обычная логика, которой мы живем, без которой «сапожник не сошьет сапога», сводится к простой схеме, формулированной Аристотелем в тех сочинениях, которые были изданы его ученика­ми под общим заглавием Organon, то есть «Орудие» (мысли). Эта схема заключается в следующем:

A ecть A

А не есть не А

Всякая вещь есть или А, или не А.

Яснее это можно изобразить так:

Я есть Я

Я не есть не Я

Все, что есть на свете, должно быть или Я, или неЯ.

Логики, заключенной в этой схеме — логики Аристотеля, вполне достаточнодля наблюдения. Но для опыта ее недостаточно, потому что опыт идетво времени, а в формулах Аристотеля время в расчет не принимается. Это было замечено на самой заре установления нашего опытного зна­ния, отмечено Роджером Бэконом и формулиро­вано через несколько столетий его знаменитым однофамильцем лордом Фрэнсисом Бэконом в со­чинении Novum organum«Новое орудие» (мыс­ли). Вкратце формулировку Бэкона можно свести к следующему.

То, что было А, будет, А

То, что было не А, будет не А

Всякая вещь была и будет или А, или не А

На этих формулах, сознаваемых или не сознаваемых, построен весь наш научный опыт, и на них же, собственно, построено шитье сапог, потому что если бы сапожник не был уверен, что купленная вчера кожа будет кожей завтра, то он бы, вероятно, не решился шить сапоги, а стал бы искать какой-нибудь более верной профессии.

Формулы логики, как Аристотеля, так и Бэкона, сами по себе выведены из наблюдения фактов, и ничего другого кроме содержания этих фактов в себе не заключают и заключать нр могут. Это не есть законы мышления, а только законы внешнего мира, как он воспринимается нами, или законы нашего отношения к внешнему миру.

Если бы мы могли представить себе «логику» животного, то мы поняли бы его отношение к внеш­нему миру. Наша главная ошибка относительно душевного мира животных заключается в том, что мы приписываем им свою собственную логику. Мы ду­маем, что логика одна, что наша логика есть нечто абсолютное, существующее вне нас и помимо нас. Между тем это только законы отношения нашего специфического «я» к внешнему миру или законы, которые находит во внешнем мире наше специфи­ческое «я». Другое «я» найдет другие законы.

Логика животного будет отличаться от нашей, прежде всего, тем, что она не будет общей. Она бу­дет существовать для каждого случая, для каждого представления отдельно. Общих свойств, классо­вых, родовых и видовых признаковкатегорий для животного существовать не будет. Каждый предмет будет сам по себе, и все его свойства будут его спе­цифическими свойствами.

Этот дом и тот дом — это совершенно разные предметы для животного, потому что это свой дом, а то чужой. Мы, вообще говоря, узнаем предметы по признакам сходства, животное должно узнавать их по признакам различия. Всякий предмет оно помнит по тому его признаку, который имел для него наиболее эмоциональное значение. В таком виде — то есть с эмоциональными тонами, пред­ставления сохраняются в памяти животного. Легко видеть, что такие представления сохранять в памя­ти гораздо труднее, и поэтому память животного обременена больше нашей, хотя по количеству зна­ний и по количеству того, что сохраняется в памя­ти, оно стоит? много ниже нас.

Мы, раз увидев предмет, относим его к известно­му классу, роду и виду, подводим его под то или другое понятие и связываем его в уме с каким-ни­будь «еловой», то есть алгебраическим знаком, по­том с другим, определяющим и т. д.

Животное не имеет памяти, у него нет этой ум­ственной алгебры, при помощи которой мы мыслим. Оно должно знать данный предмет и запомнить его со всеми его признаками и особенностями. Ни один забытый признак уже не вернется. Тогда как для нас все признаки подразумеваются в понятии, с ко-тбрым мы связали этот предмет. И мы можем найти его в памяти по любому его признаку.

Из этого ясно, что память животного отягощена больше нашей и чтоименно это есть главная при­чина, мешающая умственной эволюции животного.

Его ум слишком занят. Ему некогда двигаться впе­ред. Можно остановить умственное развитие ребен­ка, заставляя его заучивать наизусть ряды слов и ряды цифр. В таком положении находится живот­ное. Это и объясняет тот странный факт, что жи­вотное умнее в молодости.

У человека расцвет интеллектуальной силы при­ходится на зрелый возраст, очень часто даже на старость. У животного как раз наоборот — оно вос­приимчивотолько в молодости. К зрелому возрасту его развитие останавливается и к старости, несом­ненно, идет назад.

Логика животного, если мы попытаемся выра­зить ее в формулах подобных формулам Аристоте­ля и Бэкона, будет такова:

Формулу А есть А животное поймет. Оно ска­жет: Я естьЯ и т. п. Но формулы А не есть не А оно уже не поймет. Не А — это уже понятие. Жи­вотное скажет так:

Это есть это То есть то Это не то.

Или:

Этот человек есть этот человек (свой) Тот человек есть тот человек (чужой) Этот человек не тот (чужой это не свой).

Дальше нам еще придется вернуться к логике животных. Пока нам нужно было только устано­вить, что психология животных очень своеобразна и коренным образом отличается от нашей. И она не только своеобразна, но и очень разнообразна.

Среди известных нам животных, даже среди .до­машних животных, психологические различия так велики, что ставят их на совершенно различные

плоскости. Мы не замечаем этого и ставим всех в одну рубрику — «животные».

Гусь наступил лапой на арбузную корку, тянет ее носом и не может вытащить, а поднять лапу у него не хватает соображения.

Это значит, что его психика настолько туманна, что он плохо знает свое собственное тело, плохо отли­чает его от других предметов. Ни с собакой, ни с кошкой этого произойти уже не может. Свое тело они уже знают прекрасно. Но в отношениях к внешним предметам собака и кошка сильно различаются.

Я наблюдал собаку, «очень умного» сеттера. Ког­да у нее сбивался коврик, на котором она спала, и ей было неловко лежать, она понимала, что неудоб­ствовне ее и что оно заключается в коврике, и именно в положении коврика, — и она хватала его зубами и вертела, и возила туда и сюда, и при этом ворчала, и вздыхала, и стонала, пока кто-нибудь не приходил помочь ей. Но сама расправить коврик она никогда не могла.

У кошки не явилось бы даже подобного вопроса. Кошка хорошо знает свое тело, но все вне себя она принимает как должное. Исправлять внешний мир, приспособлять его для своего удобства кошке никогда не приходит в голову. Поэтому, если бы что-нибудь было не так с ее постелью, кошка сама вертелась бы сотни раз, пока не улеглась бы удоб­но, — или пошла бы и легла в другом месте.

Обезьяна, конечно, легко разостлала бы себе ков­рик.

Вот четыре психологии совершенно различ­ных. И это только один пример. Таких примеров можно набрать сотни. А между тем для нас все это одно животное. Мы смешиваем вместе очень много различного, наши «деления» очень часто неправильны, и это мешает нам разобраться в самих себе.

ГЛАВА IX

Восприятие мира человеком и животным. Иллюзии животного и отсутствие у негоконтроля над восприя­тиями. Мир движущихся плоскостей. Углы и кривые как движение. Третье измерение как движение. Дву­мерный вид нашего трехмерного мира для животных. Животное как реальное двумерное существо. Низшие животные как одномерные существа. Время и про­странство улитки. Чувство времени как неясное чув­ство пространства. Время и пространство собаки. Изменение мира при изменении психического аппа­рата. Доказательство проблемы Канта. Трехмерный мир иллюзорное представление.

Мы установили огромную разницу, существую­щую между психикой человека и животного. Раз­ница эта» несомненно, должна сильно влиять на восприятие животным внешнего мира. Но как и в чем? Это именно то, чего не знаем и что мы долж­ны постараться установить.

Для этого мы должны еще раз вернуться к наше­му восприятию мира и рассмотреть детально, как мы воспринимаем мир, а затем посмотреть, как должно воспринимать мир животное со своей огра­ниченной психикой.

Прежде всего мы должны отметить, что по отно­шению к внешнему виду и форме мира восприятие у нас самое неправильное. Мы знаем, что мир

состоит из тел, но мы видим и осязаем всегда только одни поверхности.Мы никогда не видим и не ося­заем тела. Тело — это уже понятие, составленное из ряда представлений путем рассуждения и опыта. Для непосредственного ощущения существуют только одни поверхности. Ощущения тяжести, мас­сы, объема, которые мы мысленно связываем с «те­лом», на самом деле связаны для нас с ощущения­ми поверхностей. Мы только знаем, что это ощуще­ние поверхностей идет от тела, но самого тела мы никогда не ощущаем. Может быть, можно назвать «ощущением тела» сложное ощущение поверхнос­тей, веса, массы, плотности, сопротивления и пр. Но мы должны мысленно связать все эти ощуще­ния в одно и назвать это общее ощущение телом. Непосредственно мы ощущаем только поверхности и затем отдельновес, сопротивление и пр. Тела, как такового, мы никогда не ощущаем.

Но мы знаем, что мир состоит не из поверхнос­тей, знаем, что видим мир неправильно. Знаем, что никогда не видим мир, как он есть, даже не в философском смысле этого выражения, а в самом обыкновенном геометрическом.Мы никогда не ви­дели куба, шара и т. п., а всегда только поверхнос­ти. Зная это, мы мысленно исправляем то, что ви­дим. За поверхностями мыслимтело. Никогда не можем даже представить себе тела. Не можем представить себе куба или шара не в перспективе, а сразу со всех сторон.

Ясно, что мир не существует в перспективе, од­нако мы его иначе видеть не можем. Мы видим только в перспективе, то есть при восприятии иска­жаем мир нашим глазом.

И мы знаем, что искажаем его. Знаем, что он не таков, каким мы его видим. И мысленно мы непре­рывно поправляем то, что видит глаз, подставляем реальное содержание под те символы вещей, кото­рые показывает нам наше зрение.

Наше зрение — сложная способность. Оно состо­ит из зрительных ощущений плюс память осяза­тельных ощущений. Ребенок старается ощупать все, что видит, — нос своей няньки, луну, «зайчи­ка» на стене. Только постепенно он научается од­ним зрением различать близкое и далекое. Но мы знаем, что и в зрелом возрасте мы очень легко под­вергаемся оптическим иллюзиям.

Отдаленные предметы мы видим плоскими, то есть еще более неправильно, потому что рельеф — это все-таки символ, указывающий на какое-то свойство предметов. Человек на большом расстоя­нии рисуется нам силуэтом. Это происходит пото­му, что на большом расстоянии мы никогда ничего не осязаем и глаз не был приучен замечать разли­чия поверхностей, на близком расстоянии ощущае­мые кончиками пальцев.

Мы никогда не можем, хотя бы на очень неболь­шом пространстве, увидать часть внешнего мира так, как она есть, то есть так, как мы ее знаем.Мы никогда не можем увидать письменный стол или шкаф сразу, со всех сторон и внутри. Наш глаз известным образом искажает внешний мир для того, чтобы мы, поглядев кругом, могли опре­делить положение предметов относительно себя. Но посмотреть на мир не со своей точки мы никогда не можем. И никогда не можем увидать его пра­вильно, не искаженным нашим зрением.

Рельеф и перспектива — это искажение предме­та нашим глазом. Это оптическая иллюзия, обман зрения. Куб в перспективе — это условный знак трехмерного куба. И все, что мы видим, это только условное изображение того условно-реального трех­мерного мира, который изучает наша геометрия, а не самый этот мир. На основании того, что мы ви­дим, мы должны догадываться, что это в действи­тельности есть. Мы знаем, что то, что мы видим, — неправильно, и представляем себе, то есть мыслим

мир не таким, каким видим. Но если бы у наб не было сомнения в правильности нашего зрения, если бы мы думали, что мир такой и есть, каким мы его видим, то, очевидно, мы представляли бы себе его и мыслили совсем иначе. Мир был бы для нас иным.

Способность делать поправки к тому, что видит глаз, непременно требует обладания понятиями, так как поправки производятся путем рассужде­ния, невозможного без понятий.

Не обладая способностью делать поправки к тому, что видит глаз, мы бы видели мир иным, то есть многое, что есть, мы видели бы неправильно, не видели бы многого, что есть, и видели бы очень многое, чего в действительности вовсе нет.

Прежде всего, мы видели бы огромное количе­ство несуществующих движений.

Всякое наше собственное движение, для непосред­ственного ощущения, связано с движением всего кругом нас. Мы знаем, что эта движение иллюзор­но, но мы видим его как реальное. Предметы пово­рачиваются перед нами, бегут мимо нас, обгоняют друг друга. Дома, мимо которых мы тихо идем, мед­ленно поворачиваются; если мы идем быстро, они тоже поворачиваются быстро; деревья неожиданно вырастают перед нами, бегут и исчезают.

Эта кажущаяся одушевленность предметов вмес­те со сновидениями давала и дает главную пищу сказочной фантазии.

И «движения» предметов в этих случаях бывают очень сложными. Посмотрите; как странно ведет себя полоска хлеба перед окном вагона, в котором вы едете. Она подбегает к самому окну, останавли­вается, медленно поворачивается кругом себя и бе­жит в сторону» Деревья в лесу бегут явно с разной скоростью, одно обгоняя другое.

Целые пейзажи иллюзорного движения. А солн­це, которое до сих пор на всех языках «восходит» и

«заходит» — и «движение» которого некогда так страстно защищалось.

Все это так представляется для нас. И хотя мы уже знаем, что эти движения иллюзорны, мы все-таки видим их и порой обманываемся. Насколько больше иллюзий видели бы мы, если бы не могли разбираться умом в причинах, их производящих, и считали бы, что все существует именно так, как мы видим?

Я вижу, значит, это есть!

Это утверждение — главный источник всех ил­люзий. Правильно нужно говорить:

Я вижу, значит, этого нет! Или по крайней мере: я вижу, значит, это не так!

Но мы можем сказать последнее, а животное не может. Для него что оно видит, то и есть. Оно дол­жно верить тому, что видит.

Каким же для него является мир?

Мир для животного является рядом сложных движущихся поверхностей. Животное живет в мире двух измерений, его Вселенная имеет для него свойство и вид поверхности. И на этой поверхности для него идет огромное количество всевозможных движений самого фантастического характера.

Почему для животного мир будет являться по­верхностью?

Прежде всего, потому, что он для нас является поверхностью.

Но мы знаем, что мир не поверхность, а живот­ное этого знать не может. Оно принимает все та­ким, каким оно ему кажется. Поправлять то, что говорит глаз, оно не может — или не может в та­кой мере, как мы.

Мы можем мерить по трем направлениям, свой­ство нашего ума позволяет нам это. Животное мо­жет мерить только по двум направлениям одновре­менно. Никогда сразу по трем. Это зависит оттого, что, не обладая понятиями, оно не в состоянии от-

дожить в уме меры первого направления, измеряя второе и третье.

Поясним это точнее.

Представим себе, что мы измеряем куб. При из­мерении куба в трех направлениях нужно, измеряя одно направление, два другие держать в уме, по­мнить.А в уме их можно держать только в виде понятий, то есть только связав с разными понятия­ми, наклеив на них разные ярлыки. Так, наклеив на два первые направления ярлычки длины и ши­рины, можно мерить вышину. Иначе невозможно.Как представления две первые меры куба совер­шенно тождественны и непременно сольются в уме в одно. Животное не обладает понятиями, не может на две первые меры куба наклеить ярлычки длины и ширины. Поэтому в тот момент, когда оно начнет мерить вышину куба, две первые меры сольются в нечто одно. Животное, меряющее куб, обладая од­ними представлениями, без понятий, будет похоже на кошку, которую я раз наблюдал. Она растащила своих котят — их было штук пять или шесть — по разным комнатам и не могла собрать их вместе. Она хватала одного, приносила и клала рядом с другим. Потом бежала отыскивать третьего, прино­сила и клала его к двум первым, но сейчас же хва­тала первого и уносила его в другую комнату, кла­ла там рядом с четвертым, потом опять бежала сюда, хватала второго и тащила его куда-то к пято­му и т. д., и т. д. Кошка билась со рвоими котята­ми целый час, искренно мучилась и ничего не мог­ла сделать. Было ясно, что у нее не хватало поня­тий запомнить, сколько всего котят.

Объяснить себе отношение животного к измере­нию тела в высшей степени важно.

Все дело в том, что животное видит одни повер­хности. (Это мы можем сказать с полной уверенно­стью, потому что сами видим только поверхности.) Видя одни поверхности, животное может представлятъ себе только два измерения. Третье измерение, рядом с первыми двумя, оно должно бы было уже мыслить, то есть это измерение должно быть поня­тием. Но понятий у животного нет. Третье измере­ние является тоже как представление. Поэтому в момент его появления два первых представления неизбежно сливаются в одно. Различия между дву­мя измерениями животное видит. Различия между тремя оно видеть не может. Это различие нужно уже знать. А для того чтобы знать, нужно обла­дать понятиями.

Тождественные представления должны у живот­ного сливаться в одно, как для нас сливаются в одно два одновременных, одинаковых явления, происхо­дящих в одной точке. Для него это будет одно явле­ние, как для нас одно явлениевсе одинаковые, одно­временные явления, происходящие в одной точке.

Таким образом, животное будет видеть мир как поверхность и измерять эту поверхность только по двум направлениям.

Как же объяснить, что животное, находясь в двумерном мире или видя себя в двумерном мире, прекрасно ориентируется в нашем трехмерном мире? Как объяснить, что птица летает и вверх, и вниз, и прямо, и в стороны, по всем трем направле­ниям; лошадь прыгает через канавы и барьеры; со­бака и кошка, по-видимому, понимают свойства глубины и вышины одновременно с длиной и ши­риной?

Чтобы объяснить это, мы должны вернуться к основным началам психологии животных. Мы уже указывали раньше, что очень многие свойства предметов, которые мы запоминаем как общие ро­довые, видовые свойства, животное должно запом­нить как индивидуальные свойства предметов. Разбираться в этом огромном запасе сохраняю­щихся в памяти индивидуальных свойств им по­могает эмоциональный тон,-соединяемый у них с

каждым представлением и с каждым воспомина­нием ощущения.

Животное знает, скажем, две дороги как совер­шенно отдельные явления, не имеющие между со­бой ничего общего; одно явление, то есть одна доро­га, состоит из ряда определенных представлений, окрашенных в определенные эмоциональные тона; другое явление, то есть другая дорога, состоит из ряда других определенных представлений, окра­шенных в другие тона. Мы говорим, что и то, и другое дорога. Одна в одно место, другая в другое. Для животного две дороги не имеют ничего общего.Но оно помнит все эмоциональные тона в их после­довательности, связанные с первой дорогой и свя­занные со второй, и поэтому помнит обе дороги с их поворотами, с ямами, с заборами и т. д.

Таким образом, запоминание определенных свойств виденных предметов помогает животному ориенти­роваться в мире явлений. Но, как правило, перед новыми явлениями животное гораздо более беспо­мощно» чем человек.

Животное видит два измерения. Третье измере­ние оно постоянно ощущает, но не видит его. Оно ощущает его как нечто преходящее, как мы ощуща­ем время.

Поверхности, которые видит животное, .обладают для него многими странными свойствами, прежде всего многочисленными и разнообразными движе­ниями.

Как уже было сказано, для него должны быть совершенно реальными все иллюзорные движения, которые нам тоже кажутся реальными, но относи­тельно которых мы знаем, что они иллюзорны; по­ворачивание дома, мимо которого мы идем, вырас­тание дерева из за угла, движение луны между об­лаками и пр. пр.

Но кроме этого для животного будет существо­вать много движений, которых мы даже не подозреваем. Дело в том, что очень многие совершенно неподвижные для нас предметы — собственно, все предметы, должны казаться животномудвижущи­мися. И именно в этих движениях ему будет яв­ляться третье измерение тел, то есть третье измерение тел будет ему представляться движе­нием.

Попробуем представить себе, как животное вос­принимает предметы внешнего мира.

Предположим, что перед ним стоят: большой круг и рядом с ним большой шар того же диаметра.

Стоя прямо против них на известном расстоя­нии, животное будет видеть два круга. Начав обхо­дить его кругом, оно заметит, что шар остается кругом, а круг постепенно суживается — превра­щается в узкую полосу. При дальнейшем движении кругом полоска опять начинает расширяться и по­степенно превратится в круг. Шар при движении кругом вето не изменится. С ним начинают проис­ходить странные феномены, когда животное при­ближается к нему.

Постараемся понять, как животное воспримет поверхность шара в отличие от поверхности круга.

Несомненно одно, что оно воспримет сферичес­кую поверхность иначе, чем мы. Мы воспринимаем выпуклость или сферичность как общее свойствомногих поверхностей. Животное по свойству своего психического аппарата должно воспринять сферич­ность как индивидуальное свойство данного шара. Чем же должна казаться сферичность в качестве индивидуального свойства данного шара?

С полной уверенностью можно сказать, что сфе­ричность представится животному в виде движения поверхности, которую оно видит.

При приближении животного к шару должно произойти нечто вроде следующего: поверхность, которую животное видит, приходит в быстрое движение. Ее центр выдвигается, а все остальные точ­ки удаляются от центра с быстротой, пропорцио­нально их расстоянию от центра (или квадрату рас­стояния от центра).

Именно таким образом животное должно ощу­щать сферическую поверхность.

Похоже на то, как мы ощущаем звук.

На известном расстоянии от шара животное ви­дит плоскость. Приближаясь и дотрагиваясь до ка­кой-нибудь точки на шаре, оно видит, что отноше­ние всех других точек к этой точке изменилось в сравнении с тем, как должно бы было быть на плоскости, точно все остальные точки подвинулись, отступили в сторону. Дотрагиваясь до другой точ­ки, оно видит, что и от этой все остальные тоже отступили.

Это свойство шара будет казаться его движени­ем, «вибрацией». Шар действительно будет похож на вибрирующую, колеблющуюся поверхность. Точно так же движением должен представляться животному всякий угол неподвижного предмета.

Видеть угол трехмерного предмета животное может, только двигаясь мимо него, и при этом ему будет казаться, что предмет повернулся, — появи­лась новая сторона, а прежняя ушла или отодвину­лась. Угол будет восприниматься как поворот, как движение предмета, то есть как нечто преходящее, временное, как перемена в состоянии предмета. Вспоминая раньше виденные углы, которые оно видело как движения тел, животное будет считать, что они уже прошли, кончились, исчезли — что они в прошедшем.

Конечно, животное не может так рассуждать, но оно будет действовать, как будто оно так рас­суждало.

Если бы животное могло подумать о тех явлени­ях (то есть об углах и кривых поверхностях), кото­рые еще не входили в его жизнь, то, несомненно,

оно представило бы себе их только во времени, то есть никакого реального существования у них в настоящий момент, когда они еще не появились, животное предположить не могло бы. И если бы оно могло выразить свое мнение о них, то оно ска­зало бы, что эти углы существуют в возможности, что онибудут, но что сейчас их нет.

Угол дома, мимо которого она каждый день про­бегает, для лошади есть явление, повторяющееся при известных обстоятельствах, но все-таки только происходящее во времени явление, а не про­странственное и постоянное свойство дома.

Угол для животного должен быть временным: явлением, а не пространственным, как для нас.

Таким образом, мы видим, что животное свой­ства нашего третьего измерения будет восприни­мать как движения и относить эти свойства ко вре­мени, то есть к прошедшему, или будущему, или к настоящему, то есть к моменту перехода будущего в прошедшее.

Это — в высшей степени важное обстоятельство, в котором лежит ключ к пониманию нашего соб­ственного восприятия мира, и поэтому мы должны остановиться на нем подробнее.

До сих пор мы брали высшее животное: собаку, кошку, лошадь. Теперь попробуем взять низшее. Возьмем улитку. Мы ничего не знаем о ее внут­ренней жизни, но, несомненно, ее восприятие очень мало похоже на наше. По всей вероятности, улитка обладает неясными ощущениями окружа­ющего. Вероятно, она чувствует тепло, холод, свет, темноту, голод — и она инстинктивно (то есть подталкиваемая.pleasure-pain guidance руко­водящимудовольствием-страданием) тянется к необъеденному краю листа, на котором она сидит, и отодвигается от сухого листа. Ее движениями руководит удовольствие-страдание, она всегда

стремится к одному и уходит от другого. Она все­гда движется по одной линии. От неприятного к приятному. И по всей вероятности, кроме этой линии она ничего не сознает и не ощущает. Эта линия — весь ее мир. Все ощущения, приходящие извне, улитка ощущает на этой линии своего дви­жения. А приходят они из времени — из возмож­ных делаются настоящими. Вся наша Вселенная для улитки существует частью в возможности, или в будущем, частью в прошедшем — то есть во времени. В пространстве лежит одна линия. Все остальное — во времени. Более чем вероятно, что улитка не сознает своих движений, делая усилия всем телом, она движется вперед к свежему краю листа, но ей кажется при этом, что движется к ней лист, возникая в этот момент, появляясь из времени, как для нас появляемсяутро. Улитка — это одномерное существо.

Высшее животное, собака, кошка, лошадь — это двумерное существо. Для него пространство пред­ставляется поверхностью, плоскостью. Все вне этой плоскости лежит для него во времени.

Таким образом, мы видим, что высшее живот­ное — двумерное существо, сравнительно с одно­мерным выделило из времени еще одно измерение.

Мир улитки имеет одно измерение — наши второе и третье измерения лежат для нее во вре­мени.

Мир собаки имеет два измерения, наше третье измерение лежит для нее во времени.

Животное может помнить все «явления», кото­рые оно наблюдало, то есть все свойства трехмер­ных тел, с которыми оно соприкасалось, но оно не может знать, что повторяющееся для него явление есть постоянное свойство тела трех измерений — угол, или кривизна, или выпуклость.

Такова психология восприятия мира двумерным существом.

Для него каждый день будет всходит новое солн­це. Вчерашнее солнце ушло и больше не повторит­ся. Завтрашнее еще не существует.

Ростан не понял психологии «Шантеклера». Пе­тух не мог бы думать, что он будит солнце своим криком. Солнце не засыпает для него. Оно уходит в прошедшее, исчезает, уничтожается, перестает быть. Завтра если будет, то будет новое солнце." Чтобы быть, оно должно не проснуться, а возник­нуть, родиться. Шантеклер мог бы думать, что он создает, рождает солнце своим криком, что он зас­тавляет его явиться, возникнуть из ничего, — но он не мог бы думать, что он будит солнце. Это чело­веческая психология.

Для петуха каждое утро встает новое солнце, так же как для нас каждый день наступает новое утро, каждый год наступает новая весна.

Петух не мог бы понять, что солнце одно, одно и то же и вчера, и сегодня, — точно так же, как, вероятно, мы не можем понять, что утро одно и весна одна.

Движение предметов, то, которое и для нас не иллюзорное, а реальное движение, как движение вращающегося колеса, катящегося экипажа, и т. п., для животного должно сильно отличаться от того движения, которое оно видит во всех непод­вижных для нас предметах, от того движения, в виде которого ему является третье измерение тел.

Эти два рода движения будут для него несоизме­римы.

Угол или выпуклую поверхность животное будет в состоянии измерить, хотя; и не понимая их насто­ящего значения и считая их движением.

Но настоящего движения, то есть того, которое есть движение для нас, оно никогда не будет в со­стоянии измерить. Для этого необходимо обладать нашим понятием времени и мерить все движения относительно какого-нибудь одного более постоянного, то есть сравнивая все движения с каким-ни­будь одним. Животное этого сделать не может, не обладая понятиями. Поэтому реальные для нас дви­жения предметов для него будут неизмеримы — и, как неизмеримые, несоизмеримы с другими движе­ниями, которые для него реальны и измеримы, а для нас иллюзорны — и в действительности пред­ставляют собой третье измерение тел.

Последнее неизбежно. Если животное ощущает и измеряет как движението, что не есть движение, то ясно, что оно не может одной и той же мерой мерить то, что есть и что не есть движение.

Но это не значит, что оно не может знать харак­тера движений, идущих в нашем мире, и сообразо­ваться с ними. Наоборот, мы видим, что животное прекрасно ориентируется среди движений предме­тов нашего трехмерного мира. Тут ему на помощь приходит инстинкт, то есть способность, вырабо­танная тысячелетиями подбора, действовать целесо­образно без сознания цели. И животное прекрасно разбирается во всех идущих кругом него движени­ях.

Но, различая два рода явлений, два рода движе­ния, животное одно из них должно объяснить непо­нятным ему внутренним свойством предметов, то есть, по всей вероятности, будет считать это движе­ние результатом одушевленностипредметов, а дви­жущиеся предметы — живыми.

Котенок играет с мячиком или со своим хвостом, потому что мячик или хвост убегают от него.

Медведь будет драться с бревном, пока бревно не сбросит его с дерева, потому что в раскачивающем­ся бревне ему чувствуется что-то живое и злобное.

Лошадь пугается куста, потому что куст неожи­данно повернулся и махнул веткой.

В последнем случае куст мог даже совсем не дви­гаться — бежала лошадь. Но ей показалось, что куст двигался, и, следовательно, он был Живым.

По всей вероятности, все движущееся для животно­го живое. Почему собака так отчаянно лает на про­езжающий экипаж? Для нас это не совсем понятно. Мы не видим, как вертится, гримасничает и вся перевертывается на глазах у собаки проезжающая пролетка.

Она вся живая — колеса, верх, крылья, сиденье, седоки —все этодвижется, перевертывается.

Попробуем теперь подвести итоги того, к чему мы пришли.

Мы установили, что человек обладает ощущения­ми, представлениями и понятиями, что высшие животные обладают ощущениями и представления­ми, а низшие животные одними ощущениями. Зак­лючение о том, что животные не имеют понятий, мы вывели главным образом из того, что у них нет слов и речи. Затем мы установили, что, не имея понятий, животные не могут постигнуть третьего измерения и видят мир как поверхность, то есть не имеют средств — орудия — для исправления своих непра­вильных ощущении мира. И дальше мы нашли, что, видя мир как поверхность, животные видят на этой поверхности очень много несущественных для нас движений. Именно как движения должны им пред­ставляться все те свойства тел, которые мы считаем свойствами их трехмерности. Так угол и сферичес­кая поверхность должны представляться им движе­нием плоскости. И затем мы пришли к выводу, что все, лежащее для нас, как постоянное, в области третьего измерения, животные должны считать пре ходящими вещами, случающимися с предметами, —временными явлениями.

Таким образом, во всех своих отношениях к миру животное оказывается совершенно аналогич­ным предположенному нереальному двумерному существу, живущему на плоскости. Весь наш мир является для животного плоскостью, сквозь которую проходят явления, идущие по времени, или во времени.

Итак, мы можем сказать, что мы установили следующее: что при известном ограничении психи­ческого аппарата, воспринимающего внешний мир, должен для субъекта, обладающего этим аппара­том, изменяться весь вид и все свойства мира. И два субъекта, живущие рядом, но обладающие раз­ными психическими аппаратами, должны жить в разных мирах, — разными должны быть для них свойства протяженности мира. И мы видели усло­вия, не придуманные, не сочиненные, а действи­тельно существующие в природе; то есть психичес­кие условия жизни животных, при которых мир является то плоскостью, а то даже линией.

То есть мы установили, что трехмерная протя­женность мира для нас зависит от свойств нашего психического аппарата; или что трехмерность мира не есть его свойство, а только свойство нашего вос­приятия мира.

Иначе говоря, трехмерность мира есть свойство его отражения в нашем сознании.

Если все это так, то очевидно, что мы реально доказали зависимость пространства от чувства про­странства. И раз мы доказали существованиечувства пространства низшего сравнительно с на­шим, то этим мы доказали возможность чувства пространства высшего сравнительно с нашим.

И мы должны признать, что если у нас образует­ся четвертая единица мышления, так же отличаю­щаяся от понятия, как понятие от представления, то одновременно с этим в окружающем нас мире явится для нас четвертая характеристика, которую мы геометрически можем назвать четвертым на­правлением или четвертым перпендикуляром, пото­му что в этой характеристике будут заключаться свойства предметов, перпендикулярные всем нам известным и не параллельные ни одному из них.

Иначе говоря, мы увидим или почувствуем себя в пространстве не трех, а четырех измерений, а в окружающих нас предметах и в наших собствен­ных телах окажутся общие свойства четвертого измерения, которых мы раньше не замечали — или считали индивидуальными свойствами предметов (или их движением), подобно тому, как животные считают движением предметов их протяжение по четвертому измерению.

И увидав или почувствовав себя в мире четырех измерений, мы увидим, что мир трех измерений ре­ально не существует и никогда не существовал, — что это было создание нашей фантазии, фантом, призрак, иллюзия, оптический обман, все, что угодно, только не реальность.

И все это совсем не «гипотеза», не предположение, а совершенно точный метафизический факт, такой же факт, как существование бесконечности. Позитивизму для своего существования нужно было бы как-нибудь уничтожить бесконечность или, по крайней мере, назвать ее «гипотезой», которая мо­жет быть верна, а может быть и неверна. Но беско­нечность не гипотеза, а факт. И такой же факт мно­гомерность пространства и все, что она за собой вле­чет, то есть нереальность всего трехмерного.

ГЛАВА Х

Пространственное понимание времени. Углы и кривые четвертого измерения в нашей жизни. Есть движение в нашей жизни или нет? Механическое движение и «жизнь». Биологические явления как проявление дви­жений, идущих в высшем пространстве. Эволюция чувства пространства. Рост чувства пространства и уменьшение чувства времени. Переход чувства време­ни в чувство пространства. Идея времени как вытека­ющая из сравнения разных полей сознания. Затрудне­ние со стороны наших понятий, нашего языка. Необхо­димость искать способ пространственного выражения временных понятий.

Теперь, на основании всех сделанных заключе­ний, мы должны постараться определить, каким образом мы можем увидать реальный четырехмер­ный мир, закрываемый для нас иллюзорным трех­мерным миром. «Увидать» мы его можем двумя способами — непосредственно ощутить при разви­тии «чувства пространства» и других высших спо­собностей, о которых будет речь дальше, — или по­нять мысленно, выяснив его возможные свойства путем рассуждения.

Раньше путем отвлеченного рассуждения мы пришли к заключению, что четвертое измерение пространства должно лежать во времени, то есть что время есть четвертое измерение пространства.

Теперь мы нашли психологические доказательства этого положения. Сравнивая восприятие мира жи­выми существами разных порядков — улиткой, со­бакой и человеком, — мы видели, как различны для них свойства одного и того же мира— именно те свойства, которые для нас выражаются в поня­тиях времени и пространства. Мы видели, что вре­мя и пространство должны ими ощущаться различ­ною То, что для низшего существа (улитки) есть вре­мя, для существа, стоящего ступенью выше (соба­ки), делается пространством, и время этого существа делается пространством для еще более высоко стоящего существа — человека.

Это является подтверждением высказанного рань­ше предположения, что наша идея времени по суще­ству своему сложная и что в ней заключаются, соб­ственно, две идеи — некоторого пространства и дви­жения по этому пространству. Или еще 'точнее можно сказать, что соприкосновение с некоторым простран­ством, которое мы неясно сознаем, вызывает в нас ощущение движения по этому пространству — и все это, вместе взятое, то есть неясное сознание некото­рого пространства и ощущение движения по этому пространству, мы называем временем.

Это последнее подтверждает ту мысль, что не идея времени возникла из наблюдения движения, существующего в природе, а самое ощущение и идея движения возникли из существующего в нас «чувства времени», которое есть несовершенное чув­ство пространства, или граница, предел чувства пространства.

Улитка чувствует как пространство, то есть как нечто постоянное, — линию. Остальной мир она чув­ствует как время, то есть как нечто вечно идущее.

Лошадь чувствует как пространство — плос­кость. Остальной мир она чувствует как время.

Мы чувствуем как пространство бесконечную сферу, остальной мир мы чувствуем как время.

Иначе говоря, всякое существо чувствует как про­странство то, что охватывается его чувством про­странства, остальное оно относит ко времени, то есть несовершенно чувствуемое относится ко времени. Или это можно еще определить так: всякое существо чувствует как пространство то, что оно при помощи своего чувства пространства способно представить себе вне себя в формах, — то же, что оно не способно представить себе в формах, оно чувствует как вре­мя, то есть вечно идущим, непостоянным, настолько неустойчивым, что его в формах представить нельзя.

Чувство пространства есть способность представления в формах.

«Бесконечная сфера», в виде которой мы пред­ставляем себе мир, постоянно и непрерывно меня­ется, — каждый следующий момент она уже не та, что была предыдущий. В ней идет постоянная смена картин, образов, отношений. Она для нас как бы экран кинематографа, через который быстро бе­гут отражения картин.

Но где лее сами картины? Где свет, бросающий отражение на экран? Откуда приходят и куда ухо­дят картины?

Если «бесконечная сфера» есть экран кинематог­рафа, то наше сознание есть свет; проникая сквозь нашу психику, то есть сквозь запас наших впечат­лений (картины), он бросает на экран их отраже­ние, которое мы называем жизнью.

Но откуда идут к нам впечатления?

С того же экрана.

В этом и лежит самая главная непонятная сторо­на жизни, как мы ее видим. Мы же создаем ее, и мы же от нее берем все.

Представим себе человека, сидящего в обыкно­венном кинематографическом театре. «Представим себе, что он совершенно «е знает устройства кине­матографа, не знает о существовании фонаря за его спиной, прозрачных картин на движущейся ленте. Представим себе, что он хочет изучать кинематог­раф и начинает изучать то, что происходит на экра­не: записывать, фотографировать, наблюдать поря­док, вычислять, строить гипотезы и т. п.

К чему он может прийти?

Очевидно, ни к чему, до тех пор, пока он не по­вернется к экрану спиной и не обратится к изуче­нию причины появления картин на экране. Причи­ны лежать в фонаре (то есть в сознании) и в движу­щихся лентах картин (в психике). Их и нужно изу­чать, желая понять «кинематограф».

Позитивная философия изучает один экран и картины, проходящие на нем. Поэтому для нее и остается вечной загадкой вопрос — откуда прихо­дят и куда уходят картины и почему они приходят и уходят, а не остаются вечно одни и те же.

Но кинематограф нужно изучать начиная с ис­точника света, то есть с сознания, затем перехо­дить к картинам на движущейся ленте и только потом изучать отражение.

Мы установили, что животное (лошадь, кошка, собака) должно воспринимать как движения, то есть как временные явления, неподвижные углы и кривые третьего измерения.

Является вопрос: не воспринимаем ли Мы как движения, то есть как временные явления, непод­вижные углы и кривые четвертого измерения? Мы обычно говорим, что наши ощущения есть моменты осознания каких-то происходящих вне нас измене­ний, таковы звук, свет и пр., все «колебания эфи­ра». Но что это за «изменения»? Может быть, ни­каких изменений в действительности нет. Может быть, нам только кажутся движениями, то есть изменениями, неподвижные стороны и углы каких-то вещей, находящихся вне нас, — вещей, о кото­рых мы ровно ничего не знаем.

Может быть, наше сознание, не будучи в состоя­нии при помощи органов чувств охватить эти «вещи» и представить их себе целиком, как они есть — и схватывая только отдельные моменты своего соприкосновения с ними, строит себе иллю­зию движения — причем представляет себе, что движется что-то вне его, то есть что движутся «вещи».

Если так, то «движение» на самом деле может быть «производным» и возникать в нашем уме при соприкосновении его с вещами, которых он не охва­тывает целиком. Представим себе, что мы подъезжа­ем к незнакомому городу, и он медленновырастает перед нами по мере приближения. И мы думаем, что он действительновырастает, то есть что его раньше не было. Вот появилась колокольня, которой раньше не было. Вот исчезла река, которая долго была видна... Совершенно таково наше отношение ко времени, которое постепенно приходит, как будто возникая из ничего, и уходит в ничто.

Всякая вещь лежит для нас во времени, и толь­ко разрез вещилежит в пространстве. Переводя наше сознание с разреза вещи на те ее части, кото­рые лежат во времени, мы получаем иллюзию дви­жения самой вещи.

Можно сказать так: ощущение движения есть сознание перехода от пространства ко времени, то есть от ясного чувства пространства к неясному. И, исходя из этого, мы действительно можем при­знать, что мы воспринимаем как ощущения и про­ектируем во внешний мир как явления неподвиж­ные углы и кривые четвертого измерения.

Нужно ли и можно ли признать на основании этого, что в мире совсем нет движения, что мир неподвижен и постоянен и что он кажется нам дви­жущимся и эволюционирующим только потому, что мы смотрим на него сквозь узенькую щелку нашего чувственного восприятия?

Мы опять возвращаемся к вопросу, что такое мир и что такое сознание. Но теперь уже у нас на-чийает ясно формулироваться вопрос об отношении нашего сознания к миру.

Если мир есть Большое Нечто, обладающее со­знанием самого себя, то мы — лучи этого сознания, сознающие себя, но не сознающие целого.

Но есть ли движение?

Мы не знаем.

Если его нет, если это иллюзия, то мы должны искать дальше — откуда могла возникнуть эта ил­люзия.

Явления жизни, биологические явления, очень похожи на прохождение через наше пространство каких-то кругов четвертого измерения, кругов очень сложных, состоящих каждый из множества переплетающих линий.

Жизнь человека или другого живого существа похожа на сложный круг. Она начинается всегда в одной точке (рождение) и кончается всегда в одной точке (смерть). У нас есть полное основание предпо­ложить, что это одна и та же точка. Крути быва­ют большие и маленькие. Но они все начинаются и кончаются одинаково — и кончаются и той же точ­ке, где начались, то есть в точке небытия.

Что такое биологическое явление, явление жиз­ни? На этот вопрос наша наука не отвечает. Это загадка. В - живом организме, в живой клетке, в живой протоплазме есть нечто неопределенное, от­личающее «живую материю» от мертвой. Мы по­знаем это нечто только по его функциям. Главная из этих функций, которой лишен мертвый орга­низм, мертвая клетка, мертвая материя, — это спо­собность к самовоспроизведению.

Живой организм бесконечно умножается, подчи­няя себе, вбирая в себя мертвую материю. Эта спо­собность к продолжению себя и к подчинению себе

мертвой материи с ее механическими законами есть необъяснимая функция «жизни», показываю­щая, что жизнь не есть просто комплекс механи­ческих сил, как пытается утверждать позитивная философия.

Это положение, что жизнь не есть комплекс ме­ханических сил, подтверждается еще несоизмери­мостью явлений механического движения с явле­ниями жизни. Явление жизни не может быть выра­жено в формулах механической энергии, в калори­ях тепла или в пудосилах. И явление жизни не может быть создано искусственно физико-химичес­ким путем.

Если мы будем рассматривать каждую отдель­ную жизнь как круг четвертого измерения, то это объяснит нам, почему каждый круг неизбежно ухо­дит из нашего пространства. Это происходит пото­му, что круг неизбежно кончается в той же точке, где начался, — и «жизнь» отдельного существа, на­чавшись рождением, должна кончиться смертью, которая есть возвращение к точке отправления. Но во время прохождения через наше пространство круг выделяет из себя некоторые линии, которые, соединяясь с другими, дают новые круги.

В действительности все это происходит, конечно, совсем не так, ничто не рождается, и ничто не уми­рает, но так представляется нам, потому что мы видим только разрезы вещей. В действительности круг жизни есть только разрез чего-то, и это что-то, несомненно, существует до рождения, то есть до появления круга в нашем пространстве, и про­должает существовать после смерти, то есть после исчезновения круга из поля нашего зрения.

Явления жизни для нашего наблюдения очень похожи на явления движения, как они являются для двумерного существа, и поэтому, может быть, это есть движения в четвертом измерении.

Мы видели, что двумерное существо будет считать движениями тел свойства трехмерности непод­вижных тел и явлениями жизни — реальные дви­жения тел, идущие в высшем пространстве.

Иначе говоря, то движение, которое остается движением в высшем пространстве, для низшего существа представляется явлением жизни, а то, которое исчезает в высшем пространстве, превра­щаясь в свойство неподвижного тела, представля­ется ему механическим движением.

Явления «жизни» и явления «движения» так же несоизмеримы для нас, как для двумерного суще­ства несоизмеримы в его мире два рода движений, из которых реален только один, а другой иллюзо­рен.

Об этом говорит Хинтон («The Fourth Dimension», p. 77.).

В жизни есть нечто, не включенное в наше поня­тие механического движения. Может быть, это «не­что» есть движение по четвертому измерению.

Если мы посмотрим на это с самой широкой точки зрения, мы непременно увидим нечто поражающее в том факте, что, когда является жизнь, она дает нача­ло ряду феноменов, совершенно отдельных от феноме­нов неорганического мира.

Исходя из этого, можно предположить, что те явления, которые мы называем явлениями жизни, есть движение в высшем пространстве. Те явления, которые мы называем механическим движением, есть явления жизни в пространстве, низшем срав­нительно с нашим, а в высшем — просто свойства неподвижных тел.

То есть если взять три рода существования — двумерное, наше и высшее, то окажется, что «дви­жение», которое наблюдается в двумерном про­странстве, есть для нас свойство неподвижных тел; «жизнь», которая наблюдается в двумерном пространстве, — есть движение, как мы наблюдаем его в нашем пространстве. И дальше — движения в трехмерном пространстве, то есть все наши механи­ческие движения и проявления физико-химичес­ких сил — свет, звук, тепло и пр. есть только ощу­щения нами каких-то непостижимых для нас свойств четырехмерных тел; а наши «явления жиз­ни» есть движения тел высшего пространства, ко­торые нам представляются рождением, ростом и жизнью живых существ. Если же предположить пространство не четырех, а пяти измерений, то в нем и «явления жизни», вероятно, окажутся свой­ствами неподвижных тел — родов, видов, се­мейств, народов, племен и т. п., и движением будут казаться, может быть, только «явления мысли».

Мы знаем, что явления движения связаны с рас­ходованием времени. И мы видим, как при посте­пенном переходе от низшего пространства к высше­му уничтожаются движения, превращаясь в свой­ства неподвижных тел, то есть уничтожается расхо­дование времени, — уничтожается надобность во времени. Двумерному существу нужно времядля объяснения самых простых явлений — угла, подъе­ма, ямы. Нам для объяснения таких явлений оно уже не нужно, но оно нужно для объяснения явле­ний движения и физических феноменов. В еще бо­лее высоком пространстве наши явления движения и физические феномены, вероятно, будут рассмат­риваться без всякого времени, как свойства непод­вижных тел — и как явления движения будут рас­сматриваться биологические явления — рождения, роста, воспроизведения и смерти.

Таким образом, мы видим, как при расширении сознания отодвигается идея времени.

Видим ее полную условность.

Видим, что временем обозначаются характерис­тики высшего пространства сравнительно с данным, — то есть характеристики представления высшего сознания сравнительно с данным.

Для одномерного существа все признаки двумер­ного, трехмерного, четырехмерного пространства и дальше лежат во времени, это все время. Для дву­мерного существа время включает в себя признаки трехмерного, четырехмерного и пр. пространств. Для человека, для трехмерного существа, время включает в себя признаки четырехмерного про­странства и дальше.

Таким образом, по мере расширения и повыше­ния сознания и форм восприятия увеличиваются признаки пространства и уменьшаются признаки времени.

Иначе говоря, рост чувства пространства идет за счет уменьшения чувства времени. Или можно ска­зать так, что чувство времени есть несовершенное чувство пространства (то есть способность несовер­шенного представления) и, совершенствуясь, оно переходит в чувство пространства, то есть в способ­ность представления в формах.

Если мы даже очень отвлеченно представим себе Вселенную на основании выясненных здесь прин­ципов, то, конечно, это будет совсем не та Вселен­ная, в которой мы привыкли себя представлять. Она, прежде всего, совершенно не будет зависеть от времени. Все будет существовать в ней всегда. Это будет Вселенная вечного теперь индийской филосо­фии, — Вселенная, в которой не будет ни прежде, ни после, в которой будет только одно настоящее, известное или неизвестное.

Хинтон чувствует, что при расширении чувства пространстванаш взгляд на мир должен совер­шенно измениться, и он говорит об этом в книге «Новая эра мысли»:

Понятие, которое мы получим о Вселенной, без сомнения, будет так же отлично от настоящего, как система Коперника отличается от гораздо более при­ятного взгляда на широкую неподвижную землю под огромным сводом. В самом деле, любое понятие о нашем местонахождении будет более приятно, чем мысль о существовании на вертящемся шаре, брошен­ном в пространство и летящем там без всяких средств сообщения с другими обитателями Вселенной.

Что же представляет собой мир многих измере­ний — что такое тела многих измерений, линии и стороны которых воспринимаются нами как движе­ние?

Нужна большая сила воображения, чтобы хотя на одно мгновение выйти из границ наших пред­ставлений и увидеть мысленно мир в других кате­гориях.

Представим себе какой-нибудь предмет, скажем книгу, вне времени и пространства. Что будет зна­чить последнее? Если взять книгу вне времени и пространства, то это будет значить, все все книги, когда-либо существовавшие, существующие и име­ющие существовать, существуют вместе, то есть занимают одно и то же место и существуют одно­временно, образуя собой как бы одну книгу, вклю­чающую в себя свойства, характеристики и призна­ки всех книг, возможных на свете. Когда мы гово­рим просто книга, мы имеем в виду нечто, облада­ющее общими признаками всех книг, — это понятие. Но та книга, о которой мы говорим сей­час, обладает не только общими признаками, но и индивидуальными признаками всех отдельных книг.

Возьмем другие предметы: стол, дерево, дом, че­ловека. Представим себе их вне времени и про­странства. Мы получим предметы, обладающие каждый таким огромным, бесконечным числом признаков и характеристик, что постигнуть их че­ловеческому уму совершенно немыслимо. И если человек своим умом захочет постигнуть их, то он непременно должен будет как-нибудь расчленить эти предметы, взять их сначала в каком-нибудь одном смысле, с одной стороны, в одном разрезе их бытия. Что такое, например, «человек» вне време­ни и пространства. Это все человечество, человек как вид — Homo Sapiens, но в то же время облада­ющий характеристиками, признаками и приметами всех отдельных людей. Это и я, и вы, и Юлий Це­зарь, и заговорщики, убившие его, и газетчик на углу, мимо которого я прохожу каждый день, — все цари, все рабы, все святые, все грешники — все, вместе взятые, слившиеся в одно нераздельное существо — человека. Можно ли нашим умом понять и постигнуть такое существо?

Что же такое движение? Почему мы ощущаем его, если его нет?

О последнем очень красиво говорит М. Коллинз в поэтической «Истории года».

...Все истинное значение земной жизни состоит лишь во взаимном соприкосновении между личностя­ми и в усилиях роста. То, что называется событиями и обстоятельствами и что считается реальным содер­жанием жизни, — в действительности лишь условия, которые вызывают эти соприкосновения и делают возможным этот рост.

В этих словах звучит уже совсем новое понима­ние реального.

Е. П. Блаватская в своей первой книге «Isis unveiled» («Разоблаченная Изида») коснулась того же вопроса об отношении жизни ковремени и к движению. Она писала:

Как наша планета каждый год оборачивается вок­руг Солнца, в то же самое время каждые двадцать

четыре часа оборачиваясь вокруг своей оси — и та­ким образом проходя по меньшим кругам внутри большого, так и работа меньших циклических перио­дов начинается и совершается вместе с великим цик­лом.

Переворот в физическом Мире, согласно древним доктринам, сопровождается подобным же переворо­том в мире интеллекта — духовная эволюция мира идет циклами, подобно физической.

Так, мы видим в историй правильное чередование прилива и отлива человеческого прогресса. Великие царства и мировая империя, достигнув завершающей точки своего величия, опять нисходят вниз; и только достигнув низшей точки, человечество останавливает­ся и опять начинает свое восхождение, и при этом высота его подъема каждый раз увеличивается по за­кону восходящей прогрессии циклов.

Разделение истории человечества на золотой век, серебряный, медный и железный — это не простой вымысел. Мы видим то же самое в литературе всех народов. За веком великого вдохновения и бессозна­тельной производительности следует век критицизма и сознания. Первый доставляет материал для анали­зирующего и критического интеллекта другого.

Так же и все великие души, которые подобно ги­гантским башням возвышаются в истории человече­ства, как Будда и Иисус в царстве духовных побед или Александр Македонский и Наполеон в царстве физических побед, были только отраженными образа­ми человеческих типов, существовавших десятки ты­сяч лет тому назад и воспроизведенных таинственны­ми силами, управляющими судьбами мира.

Нет ни одной выдающейся индивидуальности во всех летописях священной или обыкновенной исто­рии, прототипа которой мы не могли бы найти в по­луфантастических-полуреальных преданиях древних религий и мифологий. Как звезда, сверкая на неизме­римом расстоянии от земли в безграничной необъятности неба, отражается. в тихой воде озера, так образ людей доисторических времен отражается в перио­дах, охватываемых нашей историей.

Как наверху, так и внизу. Что было, то будет опять. «Как на небе, так и на земле». («Isis unveiled», v. 1, pp. 34-35)

Все, что говорится о новом понимании времен­ных отношений, поневоле выходит очень туманно. Это происходит потому, что наш язык совершенно не приспособлен для пространственного выраже­ния временных понятий. У нас нет для этого нуж­ный слов, нет нужных глагольных форм. Строго говоря, для передачи этих новыx для нас отноше­ний нужны какиё-то Совсем другие формы — не глагольные. Язык для передачи новых временных отношений должен быть язык без глаголов. Нужны совершенно новые части речи, бесконечное количе­ство навык слов. Пока» да нашем человеческом языке, мы можем говорить «о времени» только на­меками. Его истинная сущность невыразима для нас.

Мы никогда не должны забывать об этой невы­разимости. Это признак истины, признак реально­сти. То, что может быть выражено, не может быть истинно.

Все системы, говорящие об отношении челове­ческой души ко времени — идеи загробного суще­ствования, перевоплощения, кармы, это все симво­лы, стремящиеся передать отношения, не могущие быть выраженными прямо вследствие бедности и слабости нашего языка. Их невозможно понимать буквально, так же как нельзя понимать буквально художественные символы и аллегории. Нужна ис­кать их скрытого значения, того, которое не может быть выражено в словах.

ГЛАВА XI

Анализ явлений. Что определяет для нас разные роды явлений? Способы и формы перекода явлений одного порядка в другой. Явления движения. Явления жизни. Явления сознания. Центральный вопрос наше­го познания мира: какой род явлений первоначален и производит другие? Может ли лежать движение в на­чале всего? Законы перехода энергии. Простой пере­ход и освобождение скрытой энергий. Различная ос­вобождающая сила разных родов явлений. Сила ме­ханической энергии, сила живой клетки и сила идеи. Феномены и ноумены нашего мира.

Род явлений определяется для нас — во-первых, нашим способом их познания и, во-вторых, формой перехода одних явлений в другие.

По способу нашего познания их и по форме их перехода в другие мы различаем три рода явлений.

Явления движения (то есть все физические, хи­мические и механические явления).

Явления жизни (биологические и физиологичес­кие явления).

Явления сознания (психические и духовные яв­ления).

Явления движения, то есть перемены в состоя­нии тел, мы (как нам кажется) познаем при помо­щи наших органов чувств или аппаратов. В дей­ствительности это только проекция предполагаемых причин наших ощущений. Физика признает существование очень многих явлений, которые ни­когда не наблюдались ни органами чувств, ни аппа­ратами, — таково 4молекулярное движение».

Явления жизни непосредственно не наблюдают­ся. Мы не можем проектировать их, как причину определенных ощущений. Но известные группы ощущений заставляют нас предполагать присут­ствие явлений жизни, под группами явлений дви­жения. Можно сказать, что известная группировка физических явлений заставляет нас предполагать присутствие явлений жизни. Мы определяем при­чину явлений жизни как нечто неуловимое для чувств для аппаратов и несоизмеримое с причинами физических ощущений. Признаком наличности яв­лений жизни служит способность воспроизведения организмом, тоесть размножение в тех же формах.

Явления сознания: мысли, желания — мы по­знаем в себе непосредственным ощущением — субъективно. О существовании их в других заклю­чаем по аналогиис собой, на основании их прояв­ления в поступках и на основании того, что узнаем путем общения при помощи речи.

Явления движения (то есть физические, хими­ческие и механические явления) целиком перехо­дят одно в другое. Теплоту можно перевести в свет, давление — в движение и т. п. — любое физичес­кое явление можно создать издругих физических явлений; любое химическое соединение можно со­здать синтетическим путем, соединив в должных пропорциях и при должных физических условиях составные части. Но явления физические не пере­ходят в явления жизни. Никаким комбинировани­ем физических условий наука не может создать жизнь, точно так же как химическим синтезом она не может создать живой материи, протоплазмы. Мы можем сказать, какое количество угля нужно для того, чтобы получить известное количество теплоты, нужное для того, чтобы превратить данное количество льда в воду. Но мы не можем сказать, какое количество угля нужно, чтобы создать жиз­ненную энергию, при помощи которой одна живая клетка образует другую живую клетку. Точно так же явления физические, химические и механичес­кие не могут сами по себе образовать явления со­знания, то есть мысли. Бели бы было иначе, то вра­щающееся колесо при затрате известной энергии или в течение известного времени создало бы идею. Между тем мы прекрасно знаем» что колесо может вращаться хоть миллионы лет и никакой идеи из него не получится. Таким образом, мы видим, что явления движения коренным образом отличаются от явлении жизни и сознания.

Явления жизни переходят в другие явления жизни, умножаются в них бесконечно и переходят в физические явления, создавая целые ряды меха­нических и химических комбинаций. Явления жизни проявляются для нас в физических явлени­ях и при. их наличности.

Явления сознания ощущаются субъективно и переходят в физические явления и в явления жиз­ни, обладая огромной потенциальной силой. Мы знаем, что в основе нашей производительной силы лежит желание, то есть психическое состояние или явление сознания. Желание обладает огромной по­тенциальной силой. Из соединенного желания муж­чины и женщины может возникнуть целый народ. В основе деятельной, созидательной, творческой силы человека, могущей изменить течение рек, со­единять моря, прорезывать горы, — лежит воля, то есть тоже психическое состояние или явление со­знания. Таким образом, явления сознания облада­ют по отношению к физико-химическим механи­ческим явлениям еще большей комбинирующей силой, чем явления жизни, и способны влиять на биологические явления, то есть создавать явления жизни, чего не могут делать явления движения.

Позитивная философия утверждает, что все три рода явлений происходят от движения, что все три рода явлений в сущности своей — движение. Если даже держаться этого взгляда, то все-таки необхо­димо признать, что это три различных рода движе­ния, несоизмеримые между собой и непереходящие одно в другое в любом порядке.

Явления физические, биологические и психичес­кие (или духовные) мы не можем мерить одной меркой. Вернее сказать, что явления жизни и явле­ния сознания мы совсем не можем мерить. И толь­ко относительно первых, то есть явлений движе­ния, думаем, что можем их мерить. Хотя это тоже очень гадательно.

Во всяком случае, мы знаем несомненно, что ни явлений жизни, ни явлений сознания мы не можем выразить в формулах физических явлений — и во­обще никаких формул у нас для них нет.

Желая уяснить себе отношение разных родов явлений между собою, мы должны более подробно рассмотреть законы их перехода одно в другое.

Прежде всего нужно взять физические явления и подробно изучить все условия и свойства их пере­хода одно в другое.

В статье о Вундте («Северный вестник», 1888) А. Л. Волынский, излагая положения физиологичес­кой психологии Вундта, пишет:

Действия ощущения вызываются действиями раз­дражения. Но оба эти действия вовсе не должны быть равны. Искрой от папироски можно сжечь целый го­род. Надо Понять, почему это возможно. Положите доску на ребро какого-нибудь предмета наподобие ве­сов, чтобы она находилась в равновесии. На обе сто­роны доски поставьте теперь равные гири. Гири не упадут, хотя они будут стремиться упасть, они уравновешивают друг друга. Снимем о одной стороны дос­ки» самую маленькую гирю, .тогда другая сторона пе­ретянет, и доска упадет, то есть «ила тяжести, суще­ствовавшая раньше как невидимое стремление, сдела­ется видимою движущею силою. Если, же мы поло-жим доску с гирями на землю, что сила тяжести не будет производить действия. Но она все-таки не унич­тожается. Она только перейдет в другие силы.

Те силы, которые только стремятся произвести движение, называются связанными, или мертвыми силами. Силы, действительно обнаруживающиеся оп­ределенными движениями» называются свободными или живымисилами» но между свободными силами нужно еще отличать силы развязывающие, освобож­дающие от сил развязанных, освобожденных.

Между освобождением силы и ее переходом в дру­гую — существует огромная разница.

Если один вид движения переходит в другой, коли­чество свободной силы остается тем же. Напротив, ког­да одна сила освобождает другую, количество свобод­ной силы изменяется. Свободная сила раздражения раз­вязывает связанные силы нерва. И это освобождение связанных сил нерва совершается в каждой точке не­рва. Первое движение растет, как пожар, как снежная лавина, увлекающая за собой все новые и новые сугро­бы снега. Вот почему действие (явление) ощущения не должно быть вовсе равно действию раздражения.

Посмотрим шире на отношение освобождаемых и освобождающих сил в разных родах явлений.

Мы увидим, что иногда ничтожное количество физической силы может освободить огромное, ко­лоссальное количество тоже физической энергии.

Но все, какое только мы можем собрать количе­ство физической силы, не в состоянии освободить капельки живой энергии, нужной для самостоя­тельного существования микроскопического живого организма.

Сила, заключающаяся в живых организмах — жизненная сила, — способна освобождать бесконеч­но большие количества энергии (чем сила движе­ния), как жизненной, так и просто физической.

Микроскопическая живая клетка способна рас­пространяться бесконечно, эволюционировать в но­вые виды, покрывать растительностью материки, заполнять водорослями океаны, строить острова из кораллов, оставлять после себя мощные пласты каменного угля и пр. и пр.

Относительно скрытой энергии, заключающейся в явлениях сознания, та есть в мыслях, чувствах, в желаниях и в воле, мы видим, что количество ее еще более неизмеримо, ещё более безгранично. Из личного опыта, из наблюдения, из истории мы зна­ем, что идея, чувство или воля могут, проявляясь, освобождать бесконечные количества энергии, создавать бесконечные ряды явлений. Идея может действовать века и тысячелетия и только расти и углубляться, вызывая все новые и новые ряды яв­лений, освобождая все новую и новую энергию. Мы знаем, что мысли продолжают действовать и жить, когда самое имя человека, создавшего их, превра­тилось в миф, как имена основателей древних ре­лигий, творцов бессмертных поэтических произве­дений древности, героев, вождей, пророков. Их сло­ви повторяются бесчисленным количеством уст. Идеи разбираются, комментируются. Сохранившие­ся произведения переводятся, печатаются, читают­ся, заучиваются йаизусть, декламируются, ставят­ся на сценах, иллюстрируются. И это не только великие произведения мировых гениев. Какое-ни­будь одно маленькое стихотворение может жить тысячелетия, Заставляя сотни людей работать для себя, служить себе, передавать себя дальше.

Посмотрите, сколько потенциальной энергии в каком-нибудь маленьком стихотворении Пушкина или Лермонтова. Эта энергия действует не только

на чувства людей, но самим своим существовани­ем действует на их волю. Посмотрите, как живут и не хотят умирать слова, мысли чувства полу­фантастического Гомера — и сколько «движения» вызвало за время своего существования каждое его слово.

Несомненно, что в каждой мысли поэта заключа­ется огромный потенциал силы, подобный потенциалу, заключающему в куске угля или з живой кле­точке, но бесконечно более тонкий, невесомый и могущественный.

Это замечательное соотношение явлений может быть выражено так, что чем дальше данное явле­ние от видимого и осязаемого — от физического, — чем дальше оно от материи, тем больше в нем скрытой силы, тем большее количество явлений оно может произвести, повлечь за собой, тем большее количество энергии оно может освободить и тем меньше оно зависит от времени.

Если связать все сказанное с принципом физи­ки, что количество энергии постоянно, то мы дол­жны точнее определить, что во всех предыдущих положениях говорилось не о создании новой энер­гии, а об освобождениискрытой силы. Причем мы нашли, что освобождающая сила жизни и мысли бесконечно больше освобождающей силы механи­ческого движения и химических влияний. Микро­скопическая живая клеточка сильнее вулкана — идея сильнее геологического переворота.

Установив эти различия между явлениями, по­пробуем посмотреть, что представляют из себя яв­ления, взятые сами по себе, независимо от нашего восприятия и чувствования их.

Мы сразу увидим, что об этом мы ничего не знаем.

Мы знаем явление постольку, поскольку оно яв­ляется раздражением у то есть поскольку оно вызы­вает ощущение.

Позитивная философу в основе всех явлений видит механическое движение. Но гипотеза вибри­рующих атомов или единиц Движения — электро­нов и круговорота движения, различные комбина­ции которого создают различные «явления», — это только гипотеза, построенная на совершенно искус­ственном и произвольном Предположении о суще­ствовании мира во времени и пространстве. Раз мы находим, что условия времени и пространства — это только свойства нашей» чувственного восприя­тия, мы совершенно уничтожаем всякую возмож­ность гипотезы «движения» как основы всего, "гак как для Движения необходимо пространство и Вре­мя, то есть необходимо, чтобы условия простран­ства и времени были свойствами мира, а не свой­ствами сознания.

Таким образом, в действительности о явлении мы ничего не знаем.

Мы знаем, что какие-то комбинации причин, действуя через посредство организма на наше со­знание, производят ряд ощущений, сознаваемых как зеленое дерево. Но соответствует ли представле­ние дерева реальной сущности причин, вызвавших эти ощущения, мы не знаем.

Вопрос об отношении явления к вещи в себе, то есть к сущности, которая за ним кроется, с давних времен составлял самую главную и самую трудную проблему философии. Можем ли мы, изучать явле­ния, добраться до их Причины, до самой сущностей вещей? Кант определенно сказал: нет! — изучай явления, Мы даже не приближаемся к пониманию вещи в себе» И, признавая правильность взгляда Канта, мы, если мы желаем приблизиться к пони­манию вещей в себе, должны искать совершенно другой метод» совершенно иной путь, %м тот, которым идет позитивная наука, изучающая явления или феномены.

ГЛАВА ХП

Явная т скрытая сторона жизни. Позитивизм как изу­чение феноменальнойстороны жизни- 0 чем заклю­чается «двумерность» позитивной философии? Рас­смотрение всего на одной плоскости, в одной физи­ческой последовательности. Ручьи, текущие под зем­лей. Что может дать изучение жизни как феномена? Искусственный мир, который строит себе наука. От­сутствие в действительности законченных и отдель­ных явлений. Новое ощущение мира.

В историях литературы рассказывают, что «Вер-тер», появившись, вызвал в Германии эпидемию самоубийств.

Что же вызвало эти самоубийства?

Представьте себе теперь, что является «ученый», который, заинтересовавшись фактом увеличения самоубийств, начинает изучать первое издание «Вертера» по методу точных позитивных наук. Он точно вывешивает книгу, измеряет ее самыми точ­ными приборами, записывает число страниц, дела­ет химический анализ бумаги и типографской крас­ки, сосчитывает число строк на каждой странице, и число букв, и число знаков препинания, наконец, сосчитывает, сколько раз в «Вертере» встречается буква а, и сколько раз буква 6, и сколько раз попа­дается вопросительный знак и пр. Словом, проделывает все то, что благочестивые мусульмане про­делали с Кораном Магомета, — и на основании сво­их исследований пишет трактат об отношении бук­вы А немецкого алфавита к самоубийствам.

Представим себе другого, который, заинтересо­вавшись историей живописи, решает поставить ее на строго научную почву и предпринимает длин­ную серию анализов красок картин знаменитых художников с целью определить причины различ­ного действия на нас различных картин.

Представим себе дикаря, «изучающего» часы. Представим себе, что это умный дикарь и хитрый. Он разобрал часы и сосчитал все колесики и винти­ки, сосчитал число зубчиков на каждом колесике, знает часы вдоль и поперек. Единственно, чего не знает, — зачем они существуют. И не знает, что стрелка обходит циферблат в половину суток, то есть что по часам можно узнать время.

Это все «позитивизм».

Мы чересчур привыкли к «положительным» ме­тодам и не замечаем, что часто они приходят к аб-сурдам и совершенно не ведут к цели, если мы ищем объяснения смысла чего-либо.

Дело в том, что для объяснения смысла позити­визм не годится. Природа для него закрытая книга, которую он изучает по внешности. В смысле изуче­ниядействия природы положительные методы идут очень далеко — доказательство все бесчислен­ные успехи современной техники до воздухоплава­ния включительно. Но все на свете имеет свою оп­ределенную сферу действия. Позитивизм очень хо­рош, когда он ищет ответ на вопрос каким образом. Но когда он делает попытки ответить на вопросы почему и для чего, он становится комичным, пото­му что заходит не в свою сферу.

Правда, более серьезные позитивные мыслители отрицают всякую возможность ставить в «положи­тельном исследовании» вопросы почему и для чего.

Искание смысла окрещено ироническим названием телеологии и признает граничащим с абсурдом. Это, конечно, вернее. Потому что телеология с пози­тивной точки зрения действительно абсурд. Но позитивная точка зрения не единственная возмож­ная. Ошибка позитивизма в том, что он не видит ничего кроме себя и считает или все возможным для себя — или невозможным очень многое, что вполне возможно, но не для него.

Человечество же никогда не перестает искать ответов на вопросыпочему и для чего.

Позитивный ученый перед природой находится почти в положении дикаря среди библиотеки, пол­ной ценных, редких книг. Книга для него вещь, известной величины и веса. Сколько бы он ни ду­мал, для чего может служить эта странная вещь, он по ее внешности никогда не поймет, и содержа­ние книги для него остаемся непостижимым ноуме­ном.

Но если человек знает о существовании содер­жания книги, ноумена, если он знает, что под ви­димыми явлениями кроется тайный смысл, то он в конце концов доберется до сути книги.

Для этого необходимо понимать идею содержа­ния книги, то есть смысл вещи в себе.

Ученый, который находит таблички с иерогли­фами или клинообразными надписями на незнако­мом языке, после большого труда разбирает их и прочитывает. И для того, чтобы прочитать их, ему необходимо только одно: необходимо знать, что эти значки представляют собой надпись. Пока он бу­дет считать их простым орнаментом, внешним ук­рашением табличек или случайным рисунком, не связанным со смыслом, — до тех пор их смысл и значение будут для него абсолютно закрыты. Но стоит ему только предположить существование это­го смысла, и возможностьпостижения уже откры­лась.

Нет шифра, которого нельзя бы было прочитать без всякого кяюча.Ню нужна знать, что это шифр. Это первое и необходимое условие. Без этого идти нельзя.

Идея существования явной и скрытой сторон жизни давно была знакома философии. Явления» или феномены, признавались только одной стороной мира, кажущейся, реально не существующей, возни­кающей в нашем сознании в момент нашего сопри­косновения с реальным миром. Другая сторона, ноумены признавались реально существующими сами в себе» но недоступными для нашего восприятия.

Но не может быть большей ошибки, как считать мир» разделенный на феномены и ноумены, призна­вать феномены и ноумены чем-то отдельным одно от другого, существующими самостоятельно друг от друга и могущими быть познаваемыми одно поми­мо другого. Это полная философская безграмот­ность, ярфе всего проявляющаяся в дуалистических спиритуалистических теориях. Разделение фено­менов и ноуменов существует только в нашем no-знании. «Феноменальный мир» есть только наше неправильное представление о мире.

Как писал Карл Дюпрель: потусторонний мир есть только своеобразно созерцаемый мир посюс­торонний («Загадочность человеческого существа»). Правильнее было бы сказать, что посюсторонний мир есть своеобразно созерцаемый мир потусто­ронний.

И совершенно справедлива идея Канта, что изу­чение феноменальной стороны мира не приблизит нас к пониманию «вещей в себе»» «Вещь в себе» — это есть вещь так, как она существует сама по себе, без нас. «Феномен вещи» — это есть вещь в таком виде, как мы ее воспринимаем.

Пример — книга в руках безграмотного дикаря — совершенно ясно показывает нам, что достаточно не

знать о существовании ноумена вещи (то есть в дан­ном случае содержания книги), и он никогда не обнаружит себя в феноменах. Но достаточно знать его, чтобы открылась возможность найти его при посредстве тех же феноменов, изучение которых без знания н существования ноумена было бы совер-шеййо бесплодно.

Как для дикаря» изучающего феноменальную сторону часов, число колесиков и число зубчиков в каждом колесике, — совершенно невозможно при­близиться к пониманию того, что такое часы, так и для позитивного ученого, изучающего внешнюю, проявляющуюся сторону жизни, навсегда остается скрытым ее тайный raison d'etre и цель отдельных проявлений.

Для дикаря часы будут очень интересной, слож­ной, но совершенно бесполезной игрушкой. Прибли­зительно таким же, бесконечно более сложным, но так же неизвестно для чего существующим и неизве­стно каким образом создавшимся механизмом, пред­ставляется человек взгляду ученого материалиста.

Мы рисовали себе, как непостижимы будут фун­кции свечи и монеты для плоского существа, изу­чающего на своей плоскости два одинаковых круж­ка. Точно так же непонятны функции человека ученому, изучающему его, как механизм. Ясно, почему это так должно быть. Потому, что свеча и монета - это не два одинаковых кружка, а два со­вершенно различных предмета, имеющих совер­шенно различное значение и применение в Мире, высшем сравнительно с плоскостью, — к человек не механизм? а нечто, имеющее цель и значение в мире, высшем сравнительно с видимым.

Функции свечи и монеты в нашем мире для предполагаемого плоского существа - это недо­ступный ноумен. Ясно, что феномен кружка не может дать понятая о функции свечи и об отличии ее от монеты.

Но двумерное познание существует не только на плоскости. Материалистическая мысль пытается применять его к реальной жизни. Получаются ку­рьезы, истинное значение которых, к сожалению, для многих непонятно. «Экономический человек» Маркса — это совершенно ясно двумерное и плос­кое существо, двигающееся по двум направлениям, производства и потребления, то есть живущее на плоскости производства-потребления.Как можно представлять себе человека вообще в виде такого явно искусственного существа? И как можно наде­яться донять законы жизни человека с его сложны­ми запросами духа и с главным импульсом жизни, заключающимся в стремлений к постижению, по­ниманию всего кругом себя и в себе, — изучая во­ображаемые законы жизни воображаемого суще­ства на воображаемой плоскости? Ответ на этот вопрос составляет секрет изобретателей. Но схема Маркса и его последователей увлекает людей, как увлекают все простые схемы, дающие короткий от­вет на ряд длинных вопросов. И мы слишком запу­тались в материалистических теориях и не видим ничего, кроме них.

Позитивная наука по существу не отрицает уче­ния о феноменах и ноуменах — только она утверж­дает в противность Канту, что, изучай феномены, мы постепенно подходим к ноуменам. Ноуменами явлений наука считает движение атомов и эфира или вибрации электронов, рассматривая, таким об­разом, Вселенную как вихрь механического движе­ния, принимающего для нас «феноменальную ок­раску» при восприятии его органами чувств.

«Материализм», или «энергетизм», утверждает, что явления жизнц и сознания — только функ­ция физических явлений, что без физических яв­лений жизнь и сознание существовать не могут и представляют собой только известную сложную комбинацию этих последних. Материализм утвер­ждает, что явлений сознания создаются из пре­ломленных в живом организме внешних раздра­жений, что вся психическая и духовная жизнь эволюционировала из простой раздражаемости клетки, то есть из способности отвечать движени­ем на внешнее раздражение, что все три рода яв­лений в сущности одно и то же, — и высшие, то есть явления жизни и сознания, суть только раз­личные проявления низшего, то есть явлений движения.

На все это можно возразить одно. Если бы это было верно — это давно было бы доказано. Ничего не может быть легче, как доказать материалисти­ческую гипотезу. Стоит только получить механи­ческим путем жизнь или сознание.Материализм — это одна из тех «очевидных» теорий, которые не могут быть верными без доказательства, потому что они не могут не иметь доказательств, если в них есть хоть крупица истины.

Но доказательств у материализма нет, наоборот, бесконечно большая потенциальная жизнь и созна­ния в сравнении с механическим движением гово­рит нам нечто совершенно противоположное. И мы с полным правом можем сказать, что материа­лизм — это такая же субъективная теория, как любая доктрина догматической теологии.

Достаточно одного указанного факта огромной освобождающей, развязывающей силы явлений со­знания для того, чтобы совершенно реально и твер­до поставить проблему о мире скрытого.

И мир скрытого не может быть миром бессозна­тельного механического движения.

Материализм допускает возможность объяснения высшего через посредство низшего, допускает воз­можность объяснения невидимого через посредство видимого. Но мы уже говорили в начале, что нельзя объяснить одно неизвестное посредством другого. Еще меньше оснований объяснять извест­ноепосредством неизвестного.

То низшее (материя и движение), которым мате­риализм стремится объяснить высшее (жизнь и мысль), само неизвестно. Следовательно, имнельзя объяснять и определять ничего другого. Между тeм высшее, то есть мысль, это ваше единственное изве­стное, единственное, что мы знаем, что мы сознаем в себе и в чем мы не можем ошибаться и сомне­ваться.

И раз мысль может вызвать или: развязать дви­жение, а Движениеникогда не может вызвать или развязать мысль (из вращающегося колеса никогда не получится мысли), то, конечно, мы должны стремиться определить не высшее посредством низ­шего, а низшее посредством высшего, И раз неви­димое, как содержание книгиили назначение ча­сов, определяет собою видимое, то и мы должны стремиться понять не видимое, а невидимое.

Исходя из неправильного предположения о меха­ничности ноуменальной стороны природы, пози­тивная наука, на которой основано миросозерцание интеллигентного большинства современного челове­чества, делает еще другую ошибку при рассмотрении закона причин и следствий или закона функ­ций — именно ошибается в том, что является при­чиной и что следствием.

Подобно двумерному и плоскому существу, кото­рое все явления, доходящие до его сознаний рас­сматривает как лежащие на одной плоскости» так и позитивный ученый стремится истолковать на од­ной плоскости все явления разных порядков, то есть объяснить все видимые явления как следствия других видимых явлений и как неизбежную при­чину последующих видимых явлений. Иначе гово­ря, он рассматривает в причинной и функциональ­ной зависимости только явления, происходящие на поверхности, — видимый мир или явления види­мого мира, — не допуская, чтобы в этот мир могли входить не заключающиеся в нем причины или чтобы явления этого мира могли иметь выходящие из него функции.

Но это опять могло бы быть верно только в таком случае, если бы в мире не было явлений жизни и сознания или если бы явления жизни и сознания действительно были производными от явлений дви­жения и не обладали бы бесконечно большей скры­той силой, чем последние. Тогда мы имели бы право и основание рассматривать цепи явлений только в их физической или видимой последовательности, как это делает позитивная наука. Но, принимая в соображение явления жизни и сознания, мы непре­менно должны признать, что цепь явлений из после­довательности чисто физической очень часто перехо­дит в последовательность биологическую, то есть уже заключающую в себе нечто скрытое, невидимое для нас, — или в последовательность психологичес­кую, где уже все скрыто, — и обратно переходить в физическую последовательность из скрытого состоя­ния в биологической и психологической сферах. На основании этого мы должны признать, что цепи пос­ледовательностей невозможно рассматривать в мире одних физических явлений. Когда эта последова­тельность касается жизни человека или человеческо­го общества, то мы ясно видим, как она часто ухо-дат из «физической сферы» и опять в нее возвраща­ется. Смотря с этой точки зрения, мы увидим как в жизни одного человека, так и в жизни общества множество ручьев, временами выходящих на повер­хность и бьющих буйными потоками и временами уходящих глубоко под землю, скрывающихся от глаз, но не исчезающих и только ждущих своего момента, чтобы опять появиться на поверхности.

Мы наблюдаем в мире постоянные цепи явлений и видиму как эти цепи, не прерываясь, переходят из одного порядка явлений в другой. Мы видим» как явления сознания — мысли, чувства» желания — сопровождаются явлениями физиологическими, а может быть, и создают их и дают начало радам чис­то физических явлений, и мы видим» как физичес­кие явления, делаясь объектом зрительных, слухо­вых, осязательных, обонятельных и других ощуще­ний, возбуждают физиологические явления и затем психологические. Но смотря жизнь на жизнь со стороны, мы видим только физические явления. И, уверив себя, что это единственная реальность, мы можем совсем не замечать других. Тут проявляется огромная сила внушения ходячих идей. Искреннему материалисту кажется софистикой всякое метафизическое построение, показывающее нереаль­ность материи Оно кажется ему чем-то ненужным» досадным, мешающим правильному ходу мысли» покушающимся без цели и без смысла на то, что единственно, по его мнению, твердо установлено, на единственно непреложное, лежащее в основе всего. Он досадливо отмахивается от «идеалистических» или «мистических» теорий, как от жужжания ко­мара...

Но вдруг ему приходит в голову необыкновенно простая идея, чтомысль и движение в сущности своей — нечто совершенно различное л что они не могут быть одним и тем же* потому что мысль есть субъективное явление, а движение — объективное. Как молния, в его сознании пробегает мысль, что если бы он вскрыл моаг живого человека и увидел все колебания клеток серого вещества мозга и все дрожания волокон белого вещества, то все-таки все это было бы только движение, а мысль оста­лась бы где-то за пределами исследования, отходя от него при приближении к ней, как его собствен­ная тень. Начиная сознавать все это, он чувствует, что у него из-под ног уходит почва, чувствует, что со своим методом он никогда не подойдет к мысли.

И он ясно видит необходимость нового метода. Только подумав это, он вдруг, как по мановению магического жезла, начинает замечать кругом себя вещи, которых раньше не видел» Глаза открывают­ся у него на то, чего он раньше не хотел видеть. Стены, которые он сам построил кругом себя, начи­нают рушиться одна за другой, и за падающими стенами перед ним раскрываются бесконечные го­ризонты возможностей знания, которые ему рань­ше даже не снились.

И тогда у него совершенно меняется взгляд на все окружающее. Он понимает, что видимое произ­водится невидимым; и что, не поняв невидимого, нельзя поить видимого. Его «позитивизм» начина­ет колебаться. И если это человек со смелой мыслью, то в один прекрасный момент он увидит, что как раз то, что он считал реальным и истинным, — нереально и ложно, а то, что он считал ложным, — реально и истинно.

Прежде всего он видит, что проявившиеся физи­ческие явления часто скрываются, точно ручей, ушедший под землю. Но не исчезают совсем, а живут в скрытом виде в чьем-то сознании, в чьей-то памяти, в чьих-то словах или в книгах, как бу­дущая жатва скрывается в семенах. И потом опять вырываются на свет, из скрытого состояния переходят в явное, производя шум, гром и движе­ние.

Мы видим эти переходы невидимого в видимое в личной жизни человека, видим в жизни народов, в истории человечества. Эти цепи событий идут не­прерывно, переплетаясь между собою, входя одна в другую, временами скрываясь от наших глаз, вре­менами появляясь опять.

Художественное изображение этой идеи я нахо­жу в статье «Карма» Мабель Коллинз в книге «Light on the Path» (в русском переводе «Свет на Пути» статья «Карма» не приведена).

— Представьте себе вместе со мною, — говорится в этой статье, — что каждое индивидуальное существо­вание есть как бы канат, протянутый из бесконечно­сти в бесконечность, не имеющий ни конца, ни нача­ла if не могущий быть разорванным. Этот канат обра­зован из бесчисленного количества тонких нитей, ко­торые, лежа тесно вместе, образуют era толщину... И помните, что эти нити живые, — они подобны элект­рическим проволокам или даже скорее подобны виб­рирующим нервам...

Но иногда эти длинные живые нити, в своем не­прерывном сплошном протяжении образующие инди­видуальное существо, переходят из тени на свет...

Эта иллюстрация представляет только небольшую часть — одну сторону истины, это меньше, чем фрагмент. Но остановитесь на нем, при помощи его вы можете пойти дальше и понять больше. Что необхо­димо прежде всего понять, это то, что будущее не образуется произвольно отдельными поступками на­стоящего, но что все будущее есть неразрывная сплошная протяженность настоящего, как настоящее есть сплошная протяженность прошедшего. На одной плоскости, с одной точки зрения, пример каната со­вершенно верен[3].

Приведенное место показывает нам, что идея кармы, созданная в глубокой древности индийской философией, есть идея непрерывной последователь­ности явлений. Каждое явление, как бы м$ло оно ни было, есть звено бесконечной и неразрывной цепи, идущей из прошедшего в будущее, переходя из одной сферы в другую, то появляясь в виде фи­зических явлений, то скрываясь в явлениях созна­ния.

Если мы посмотрим на идею кармы с точки зре­ния нашей теории времени и пространства многих измерений, то для нас перестанет казаться чудес­ной и непонятнойсвязь отдаленных событий. Раз самые отдаленные по времени события соприкаса­ются в четвертом измерении, то это значит, что в сущности они происходят одновременно, как при­чина и следствие, и стены, разделяющие их, — только наша иллюзия, которую не может превоз­мочь ваш слабый рассудок. Вещи соединены не временем, а внутренней связью, внутренним соот­ношением. И время не может разъединить вещи, внутренне близкие, вытекающие одна из другой. Какие-нибудь другие свойства этих вещей заставля­ют их казаться нам разъединенными океаном вре­мени. Но мы знаем, что этого океанав действи­тельности не существует, и начинаем понимать, каким образом и почему события одного тысячеле­тия могут непосредственно влиять на события дру­гого тысячелетия.

Для нас становится понятной скрытая деятель­ность событий. Мы понимаем, что для наших глаз явления должны делаться скрытыми, чтобы сохра­нить нам иллюзию времени.

Мы знаем это, знаем, что сегодняшние события вчера были идеями и чувствами — и что завт­рашние события сегодня лежат в чьем-то раздра­жении, в чьем-то голоде, в чьем-то страдании. Мы знаем все это, и тем не менее наша «позитив­ная" наука упорно желает видеть последовательность только между видимыми явлениями, то есть считать каждое видимое или физическое яв­ление , следствием толькодругого - физического явления.

Это стремление рассматривать все на одной плос­кости, нежелание признать что-либо вне этой плос­кости страшно суживает наш взгляд на, жизнь, не дает нам охватить ее полностью — и вместе с мате­риалистическими попытками объяснитьвысшее как функцию низшего является главным тормозом развития нашего зрания, главной причиной неудов­летворенности наукой, жалоб на банкротство науки и ее действительного банкротства во многих отно­шениях.

Неудовлетворенность наукой вполне основатель­на, и жалобы на ее несостоятельность вполне спра­ведливы, потому что наука действительно зашла в тупик, из которого нет выхода, и официальное при­знание того, что ее главные направления были сплошным заблуждением, это только вопрос не­большого времени.

Возьмем какой-нибудь простой пример, где бы происходили в связи между собою все три рода из­вестных нам явлений — явления физические, явле­ния жизни (физиологические) и явления сознания (психологические), — и посмотрим, как рассматри­вает их позитивная наука.

Представьте себе, что вы стоите у окна и видите на улице человека, который стреляет из револьвера а другого человека.

Целая цепь явлений, идущая, очевидно, издале­ка, из неизвестного вам прошедшего, и уходящая в неизвестное вам будущее. Цепь совершенно связан­ная и нераздельная. «Выстрел» — звено в этой цепи.

Но, если наука будет рассматривать выстрел, она возьмет его совершенно вне той цепи, звеном кото­рой он является, и если построит свою цепь явле­ний, звеном которой, по ее мнению, явится выст­рел, то возьмет зги явления в неправильной после­довательности, потому что включит в эту цепь толь­ко явления физические.

«Выстрел» есть звено бесконечной цепи явле­ний. Это наука может признать. Но, рассматривая выстрел, она непременно возьмет его как нечто ко­нечное, то есть как нечто, имеющее начало и ко­нец, потому что у нее нет ни метода, ни средств обращения с бесконечностями. Правда, математи­ку, которую позитивизм считает своей основой, совершенно точно устанавливает, что бесконечные величины подчинены совсем другим законам, чем конечные, и что с бесконечными величинами нельзя обращаться как с конечными. Этого наука тоже не может не признать в теории. Но на прак­тике она совсем не считается с этим в своих зак-лфчениях. И непременно желает рассматривать всякое явление как конечное. Так и в данном слу­чае.

Что такое выстрел с точки зрения науки? Дви­жение гашетки и пружины, удар курка по писто­ну, взрыв газов, выбрасывающий пулю, звук от сотрясения воздуха, полет пули и УДар ее во что-нибудь, лежащее на ее пути.

Вот и все, что видно с позитивной точки зре­ния. В какой же цепи является звеном это явле­ние, рассматриваемое таким образом? Физик ска­жет, что причиной выстрела явилась взрывчатая сила, заключающаяся в порохе, то есть способ­ность его быстро переходить в газообразное состоя­ние, давая при этом огромное количество газов, сравнительно с небольшим количеством твердого вещества. Он объяснит, почему это происходит, расскажет, из чего сделан порох, может быть, ука­жет, откуда и каким образом перешла в порох энергия, развившаяся при выстреле. Затем он та­ким же образом разберет цистой и в заключение признает, что' толчком к освобождению энергии, проявившейся при выстреле» явилось сокращение мускулов пальца, нажавшего гашетку. Небольшое количество энергии, затраченное в этом маленьком движении, несомненно, было раньше заимствовано из окружающего мира, получено с пищей. Воз­можно, что при нажатии на гашетку пальцем дей­ствовала энергия, заключавшаяся в съеденном на­кануне куске мяса.

О последствиях выстрела наука скажет, что вырвавшиеся газы произвели сотрясение воздуха, и сила, вложенная при выстреле в пулю, ушла на разрывание мяса, костей и жил в теле другого че­ловека.

Все изложенное не карикатура, а совершено точное изображение научного метода описания явлений. Больше наука, оставаясь наукой, ничего сказать не может.

Но посмотрим, насколько такое рассмотрение выстрела соответствует действительности. Посмот­рим реально, в каких цепях является звеном выст­рел. Здесь мы, прежде всего, приходим к призна­нию очень важного факта» Выстрел является зве­ном в очень многих цепях. Позитивная наука рас­сматривает одну из них — цепь физической последовательности. Попробуем рассмотреть другие цепи. Прежде всего посмотрим — правильно или неправильно мы считаем фактом, что выстрел есть звено во многих цепях, во многих последовательно­стях явлений.

Цепь физической последовательности, которую рассматривает наука, не есть причинная цепь, то есть это не есть цепь предшествовавших причин, приведших к выстрелу. Это есть цепь средств, со­здавших возможностьявления выстрела, Это цепь накопления физической энергии, развязанной при выстреле. Но развязало эту энергию нечто совсем другое. Развязало эту энергиючувство, горевшее в момент выстрела в душе стрелявшего, его жела­ние выстрелить, решение выстрелить. Желание и решение выстрелить это явления сознания. Они создались под влиянием многих других предше­ствовавших им обстоятельств. И ряд этих предше­ствовавших обстоятельств, куда входили я явле­ния сознания, и физические явления, представля­ет собой причинную цепь выстрела, то есть цепь причин, создавших явление выстрела, развязавших все скрытые энергии (мускульную силу паль­ца и взрывчатую силу пороха), действовавшие в момент выстрела, В выстреле ряд затаенных, скрытых, явлений создания - желание мести, злобы, ненависти, страха — выразился в виде фи­зического явления.

Ручей из-под земли выбился наружу.

Несомненно, что выстрел — звено в цепи многих событий. Может быть, это результат заговора, мо­жет быть, он вызван страстью и ревностью, может быть, человек стрелял защищаясь, мотет быть, за­щищая другого, — может быть, он действовал по чувству долга, может быть, им руководили его лич­ные эмоции — во всяком случае «выстрел» имел свою историю в прошедшем, и он будет иметь ее в будущем. За ним следуют прямые и непосредствен­ные последствия: рана, нанесенная другому челове­ку, боль, страданье, может быть, смерть, горе его близких, их озлобление против убийцы, арест стре­лявшего, допрос» следствие, суд и т. д. Все это цепи событий, звеном которых является выстрел.

Бели мы будем рассматривать выстрел вне этих цепей, мы никогда не поймем» что представляет собой выстрел как явление.

Позитивная наука, считающая себя реальной и точной, на самом деле изучает совершенно искус­ственный фантастический мир» не имеющий ниче­го общего с реальным миром. В реальном мире нет ничего отдельного, вое связано. Нет ничего конеч­ного, законченного, определившегося. Наука изу­чает «выстрел», беря его только как понятие, то есть беря только общие свойства всех (или боль­шинства) выстрелов» Но в реальном мире выстрел как понятие не существует. Логическое понятие выстрела это просто искусственное нечто, создан­ное для удобства рассуждения.Изучать это ис­кусственное нечто, принимая его за реальное, это и значит впадать в грех материализма — принимать ложное за истинное. В действительности каждый выстрел есть звено в своей собственной, совершенно особенной комбинации причинных це­пей. И нельзя из этой комбинации цепей искусст­венно брать только одну, внешнюю. Если мы не знаем или не видим ничего кроме этой внешней последовательности, мы знаем только феномен того, что в действительности произошло, то есть собственно не знаем ничего. Два феномена, кажу­щиеся совершенно одинаковыми, могут быть зве­ньями настолько различных комбинаций причин­ных цепей, что в действительности эти явления не только не одинаковы, но прямо противоположны Одно другому.

Для позитивной науки все выстрелы одинаковы; они различаются только силой. Но для действи­тельно точного исследования двух одинаковых вы­стрелов нет.

Мы можем не предположительно) но совершенно утвердительно сказать, что мир физических явлений представляет собой как бы разрез другого мира, ко­торый существует здесь же и события которого про­исходят здесь же, но невидимо для нас. Я совсем не хочу говорить здесь о чем-либо чудесном или сверхъестественном. Нет ничего чудеснее и сверхъе­стественнее жизни. Возьмите улицу большого горо­да — во всех ее деталях, в данный момент, то есть возьмите все, что можно взять. Получится огромное разнообразие фактов. Но как много скрывается под этими фактами того, чего совсем нельзя видеть. Сколько желаний, страстей, мыслей жадных, алч­ных, сколько страдания, мелкого, крупного, сколько обмана, сколько фальши, сколько лжи, сколько не­видимых нитей — симпатий, антипатий, интересов, корысти, — связывающих эту улицу со всем миром. Если представить себе все это, то станет ясно, что улицу нельзя изучить только по тому, что видно. Нужно войти вглубь. Сложный и обширный феномен улицы не покажет ее бесконечного ноумена, связанного и с вечностью, и с временем, и с прошед­шим, и с будущим, и со всем миром.

Поэтому видимый, феноменальный, мир мы с полным основанием можем рассматривать как раз­рез какого-то другого, бесконечно более сложного мира, в данный момент для нас проявляющегося в первом.

И этот мир ноуменов бесконечен и непостижим для нас, как непостижим для двумерного существа трехмерный мир во всем разнообразии его функ­ций. Самое большое приближение к «истине», ка­кое только возможно для человека, заключается в положении: всякая вещь имеет бесконечное разно­образие значений, и всех этих значений знать не­возможно. Иначе говоря, «истина», как мы ее по­нимаем, то есть конечное определение, возможна только в конечном ряду явлений. В бесконечном ряду она где-нибудь непременно станет своей соб­ственной противоположностью.

Последнюю мысль выразил Гегель: «Всякая идея, продолженная до бесконечности, становится своей собственной противоположностью».

В этом изменении значения лежит причина не­постижимости ноуменального мира для человека. Ноумен вещи, то есть вещь в себе, заключается в бесконечном количестве функций и значений вещи, которых нашим умом охватить невозможно. И кро­ме того, в изменении значения одной и той же вещи. В одном значении вещь — это огромное це­лое, включающее в себя множество частей, в дру­гом значении это ничтожная часть большого цело­го, И наш ум не может связать всего этого в одно. Поэтому ноумен вещи отступает от нас по мере на­шего познания, как тень идет впереди нас. Так го­ворит «Свет на Пути».

Вы войдете в свет, но никогда не коснетесь пламени.

Это значит, что всякое познание условно. Мы никогда не можем охватить всех значений одной данной вещи, потому что для того, чтобы охватить все эти значения, нам нужно охватить весь мир, со кем разнообразиемего значений,

Главное различие феноменальной и ноуменаль­ной сторон мира заключается в том, что первая все гда ограничена, всегда конечна, она охватывает те свойства данной вещи, которые мы вообще можем познать как явления; вторая, ноуменальная, сторо­на всегда неограниченна, всегда бесконечна. Мы никогда не можем сказать, где кончаются скрытые функции и скрытое значение данной вещи. Вернее всего, они не кончаются нигде. Они могут бесконеч­но меняться, то есть казаться разными, всегда но­выми, с новых точек зрения, но они не могут ис­чезнуть, так же как не могут закончиться, остано­виться.

. Все самое высшее, к чему мы придем в понима­нии смысла, значения, души данного явления, с другой, еще более высокой точки зрения, при еще более широком обобщении, будет опять иметь дру­гой смысл. И конца этому нет В этом величие и ужас бесконечности.

При этом мы должны помнить, что мир, как мы его знаем, не представляет собою чего-либо ус­тойчивого. Он должен меняться при малейшем из­менении форм нашего познавания. Явления, ка­жущиеся нам совершенно отдельными, могут быть видныоттуда как части одного целого. Явления, кажущиеся нам совершенно одинаковыми, могут казаться оттуда совершенно различными. Явле­ния, представляющиеся нам как нечто целое и неделимое, на самом деле могут быть очень слож­ными, включать в себя различные, не имеющие между собой ничего общего элементы. И все вместе может быть одним целым, совершенно непонят­ной нам категорией.

Причем оттуда означает не другое место, а дру­гой способ познания, другой взгляд. И мы начнем смотреть не отсюда, А оттуда, если будем рас­сматривать явление не как отдельный феномен, а вместе со всеми перекрещивающимися в нем цепя­ми явлений.

ГЛАВА XIII

Голоса камней. Стена церкви а стена тюрьмы. Мачта корабля и виселицы. Тени палача и подвижника. Раз­личное комбинирование в высшем пространстве из­вестных нам явлений., Связанность явлений, кажу­щихся нам отдельными, и различие явлений, кажу­щихся одинаковыми. Как должны мы приближаться к ноуменальному миру? Понимание вещей не в катего­риях времени и пространства. Реальность очень мно­гих «образных выражений». Оккультное понимание энергии. Письмо индуса-оккультиста. Искусство как познание ноуменального мира. Искусство и любовь. Творчество любви. Любовь и оккультизм. Что мы ви­дим и чего не видим? Диалог Платона о пещере.

Нам кажется, что мы что-то видим и что-то по­нимаем. Но в сущности, все происходящее кругом нас мы ощущаем необыкновенно смутно — как улитка смутно ощущает солнечный сбег, дождь, темноту.

Иногда мы смутно чувствуем в предметах разни­цу, зависящую от их функций.

Раз я переезжал на лодке через Неву с одним моим приятелем (В. М. А., с которым мне и рань­ше, и после приходилось вести много разговоров на темы, затрагиваемые в этой книге). Мы что-то гово­рили, и около крепости оба замолчали, смотря на стены и думая, вероятно, приблизительно одно и то же. «...Тут же и фабричные трубы!..» — сказал А. Из-за крепости действительно высовывались какие-то кирпичные закоптелые верном трубы.

И когда он это сказал, я вдруг с необыкновенной яркостью, точно толчком или электрическим уда­ром, ощутил разницу фабричных труб и тюремных стен. Я ощутил разницу самих кирпичей. И мне показалось, что А. тоже ощутил это.

Потом как-то в разговоре с А. я вспомнил этот эпизод, — и он сказал мне; что не только тогда, а постоянно ощущает эту разницу и глубоко уверен в ее реальности. «Только позитивизм уверил себя, что камень есть камень и больше ничего, — сказал он. — Но какая-нибудь простая женщина или ребе­нок прекрасно знают, что камень из стены церкви или камень из стены тюрьмы — это две разные вещи».

И вот мне кажется, что, рассматривая данное явление в связи со всеми цепями последовательнос­тей, звеном которых оно является, мы увидим, чтосубъективное ощущение разницы двух физически одинаковых предметов, которое мы часто считаем только художественным образом и реальность кото­рого мы отрицаем, — вполне реально; увидим, что эти предметы действительно различны, так же как различны свеча и монета, кажущиеся одинако­выми кружками (движущимися линиями) в дву­мерном мире плоских существ.

Мы увидим тогда, что предметы, одинаковые по материалу, из которого они состоят, но различные по своим функциям, действительно различны и что различие настолько глубоко, что делает разным физически как будто .одинаковый материал. Быва­ют Разные камни, разное дерево, разное железо, разная бумага.Никакая химия не уловит этой раз­ницы., но она есть, и есть люди, которые ее чув­ствуют и понимают.

Мачта корабля дальнего плавания, виселица» на которой вешают борцов за свободу, крест в степи на перекрестке дорог — могут быть сделаны из одина­кового дерева. Но в действительности это разные предметы из разного материала.То, что мы ви­дим, осязаем, исследуем, — это только «кружки на плоскости» от монеты и свечи. Это только тени реальных вещей, сущность которых заключается в их функции. Тени матроса, палача и подвижника могут быть совершенно одинаковы — по теням их не различишь, точно так же как химическим иссле­дованием не различишь дерева мачты, виселицы и креста. Но это разные люди и разные предметы -равны и одинаковы только тени.

И такое отношение повторяется при наблюдении всех феноменов. Мачта, виселица и крест — это вещи настолько различных категорий, атомы на­столько различных тел (которые мы знаем по их функциям), что ни о какой одинаковости их не может быть даже речи. Наше несчастье в том, что мы химический состав считаемнаиболее реальным признаком тела. Между тем реальные признаки нужно  искать в функциях вещи. Если бы у нас явилась возможность расширить и углубить наш взгляд на цепи последовательностей, звеньями ко­торых являются наши действия и поступки; если бы мы научились брать их не только в узком значе­нии по отношении к жизни человека, к своей жиз­ни — но в широком космическом значении; если бы нам удалось найти и установить связь простых явлений нашей жизни с жизнью космоса, то, не­сомненно, в самых «простых» явлениях для нас открылось бы бесконечно много нового и неожидан­ного.

Мы можем таким образом узнать, например, не»-что совершенно новое о простых физических явле­ниях, которые привыкли считать естественными! необходимыми и объясненными о которых мы

привыкли думать, что что-то знаем о них. И вдруг мы можем узнать, что ничего не знаем, что все, что мы до сих пор знали о них, это только неправиль­ный вывод из неправильных предположений. Нам может раскрыться нечто бесконечно большое и не-измеримо важное в таких явлениях, как расшире­ние и сокращение тел, теплота, свет, звук, движе­ние планет, наступление дня и ночи, смена времен года и пр., и пр. Вообще для нас вдруг могут объясниться самым неожиданным образом свойства яв­лений, которые мы привыкли принимать как дан­ные, как не заключающие в себе ничего сверх того, что в них видим.

Постоянность, длительность, периодичность, не-периодичность явлений могут получить для нас со­вершенно новый смысл и значение. Новое и неожи­данное может открыться вам в переходе одних яв­лений в другие. Рождение, смерть, жизнь человека, его отношения с другими людьми, любовь, вражда, симпатии, антипатии, желания, страсти — вдруг могут осветиться совершенно новым светом. Нам очень трудно сейчас представить себе природу этого нового, которое мы можем почувствовать в старых вещах; и очень трудно будет уяснить себе ее, когда мы начнем ее чувствовать. Но в сущности, только наша неспособность чувствовать и понимать это но­вое ir отделяет нас от него, потому что мы живем в нем и среди него. Но налги чувства слишком при­митивны, наши понятия слишком грубы для той тонкой дифференцировки явлений, которая должна открываться нам в высшем пространстве. Наш ум, наша способность ассоциаций, недостаточно элас­тичны для схватывания новых соотношений. По­этому первым чувством при знакомстве с «тем ми­ром» (то есть с этим же самым нашим миром, толь­ко взятым без тех ограничений, в которых мы его обыкновенно рассматриваем) — должно быть удив­ление, и это удивление должно все больше и больше расти по мере большего знакомства. И чем луч­ше мы знаем какую-нибудь вещь или какое-нибудь отношение вещей, чем ближе, чем фамильярнее нам они, тем больше нас должно удивлять то новое и неожиданное, что мы будем в них открывать.

Желая понять ноуменальный мир, мы должны искать скрытое значение во всем. Теперь в нас слишком глубоко въелся позитивизм с его стремле­нием искать у всего видимую причину и видимое следствие. С багажом позитивных привычек нам очень трудно постигать некоторые идеи. Между прочим, нам очень трудно понять реальность раз­личия в нуменальном мире одинаковых предметов нашего мира с различными функциями.

Но, если мы хотим приблизиться к пониманию ноуменального мира, мы всеми силами должны стараться замечать все те кажущиеся, «субъективные» различия между предметами, которые нас иногда поражают, которые мы иногда до боли ясночувствуем, — те различия, которые выражаются в художественных образах, часто являющихся про зрением в мире реальностей. Эти различия и есть реальности ноуменального мира, гораздо более ре­альные, чем вся майя наших феноменов.

Мы должны стараться замечать эти реальности и развивать в себе способность чувствовать их, пото­му что именно таким образом, и только таким обра­зом мы становимся в общение с ноуменальным ми­ром, или миром причин.

Очень интересный пример понимания скрытого значения явлений я нахожу в книге «Оккультный мир» («The Occult World») в письме одного индуса-оккультиста к автору этой книги А. П. Синнету.

Мы видим огромную разницу, — пишет коррес­пондент Синнета, — между качествами двух равных количеств энергии, затрачиваемой двумя людьми, из

которых один, предположим, идет на свою обычную, покойную, ежедневную работу, а другой идет в поли­цейский участок сделать донос на своего товарища. Люди науки не видят этой разницы. А мы видим спе­цифическую разницу между энергией дующего ветра и энергией вращающегося колеса.

Всякая мысль человека, появляясь, переходит во внутренний мир и становится активным суще­ством, соединяясь и как бы срастаясь с «духом» (elemental) — то есть с одной из полусознательных сил природы.

Если мы оставим пока последнюю часть этого замечания и возьмем только первую, то мы уви­дим, что, конечно, «человек науки» не признает разницы в качествах энергии, затрачиваемой двумя людьми, идущими: один на работу, а другой с доно­сом. Для науки этой разницы не видно. Наука ее не ощущает и не признает. Но у нас есть форма познания, прекрасно ощущающая эту разницу, по­нимающая и знающая ее.

Я говорю об искусстве. Музыкант, живописец, скульптор прекрасно понимают, что можно идти не одинаково — и даже нельзя идти одинаково.Рабо­чий и доносчик идут различно.

Лучше всего понимает это, по крайней мере луч­ше всего должен понимать, актер.

Поэт понимает, что мачта корабля, виселица и крест сделаны из разного дерева. Он понимает раз­ницу камня из стены церкви и из стены тюрьмы. Он слышит «голоса камней», понимает речи ста­ринных стен, курганов, развалин, рек, лесов и сте­пей. Он слышит голос безмолвия. Понимает психо­логическое различие молчания. Понимает, что молчание может быть разное.

Все искусство, в сущности, заключается в пони­мании и изображении этих неуловимых различий. Феноменальный мир — только материал для художника, — как краски для живописца и звуки для музыканта, — только средство понять я выра­зить свое понимание ноуменального мира.

И ни в чем, на настоящей ступени нашего разви­тия, мы не обладаем таким сильным средством для познания мира причин, как в искусстве.. , Тайна жизни заключается в том, что ноумен, то есть скрытый смысл, и скрытая функция вещи, отражается в ее феномене. Феномен — это отражение времени в нашей сфере- Феномен изображение ноу­мена. И по феномену можно узнать ноумен. Только здесь ничего не сделают химические реактивы и спектроскоп. Отражение ноумена в феномене может понять и почувствовать только тот, тонкий аппарат, который называется душой художника. «Оккуль­тизм» — скрытую сторону жизни, нужно изучать в искусстве.

Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие. И он должен быть магом, должен обладать даром заставлять других видеть то, чего они сами не видят и что видит он.

Искусство видит больше и дальше, чем мы. Рань­ше было указано, что мы вообще ничего не видим, только ощупываем, поэтому мы и не замечаем тех различий вещей, которые не выражаются физичес­ки и химический Но искусство — это уже начало зрения. Оно видит гораздо больше того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно ощу­щает бесконечные невидимые храни; того кристалла, одну из граней которого мы называем человеком.

Истина заключается в, том, что земля — это сцена драмы» из .которой ады видим только отдельные бес­связные части и большая часть действующих лиц ко­торой для нас невидима.

Это говорит .теософическая писательница Мабель Коллинз, автор «Света на Пути», в маленькой книжке «Illusions»(«Иллюзии»). И это очень верно, мы видим необыкновенно мало»

Но искусство идет дальше обыкновенного чело­веческого зрения, и поэтому есть стороны жизни, о которых может и имеет право говорить только ис­кусство.

Таков вопрос о любви. Только искусство умеет подходить к любви, только искусство умеет гово­рить щ ней.

Любовь всегда была и есть главная тема искусст­ва. И эти вполне понятно: Здесь сходятся все нити человеческой жизни, все эмоции; черев любовь че­ловек соприкасается с будущим, с вечностью, с ра­сой, к которой он принадлежит» do всем прошлым человечества и со всей его грядущей судьбой. В со­прикосновении полов, в их, влечении друг к другу лежит великая тайна жизни, тайна творчества.Отношение скрытой стороны жизни к явной, то есть проявлениереальной жизни в нашей, кажу­щейся, особенно ярко вырисовывается в этой вечно трактуемой, вечно разбираемой и обсуждаемой — и вечно не понимаемой области» именно в отношени­ях полов. Обыкновенно отношения мужчин и жен­щин рассматривают, как необходимость, вытекаю­щую из необходимости продолжения человеческого рода на земле. Рождение — вот raison d'etre любви с религиозной, моральной и научной точки зрения. Но в действительности творчество заключается не в одном только продолжении жизни, а прежде всего и больше всего, в творчестве идей* Любовь являет­ся огромной силой, производящей идеи, будящей творческую способность человека.

Когда сольются две силы, заключающиеся в любви — сила жизни и сила идеи, —человечество сознательно пойдет «к своим высшим судьбам».

Пока только искусство чувствует это.

Все, что говорится о любви «реалистически», всегда грубо и плоско.

Ни в чем так резко не проявляется различие глу­бокого «оккультного» понимания жизни и поверхно­стного «позитивного», как в вопросе о любви.

В ряду других вопросов современности у нас есть ужасный «половой вопрос». Это вопрос целиком из быта двумерных существ, живущих на плоскости и движущихся по двум направлениям — производ­ства и потребления.

Для людей существует вопрос о любви.

Любовь — это индивидуализированное чувство, направленное на определенный объект, на одну женщину или на одного мужчину. Другая или дру­гой не могут заменить любимого.

«Половое чувство» — это не щадивидуалцзированное чувство, тут годится более или менее подхо­дящий мужчина, всякая более или менее молодая женщина.

Любовь — орудие познания, она сближает лю­дей, открывает перед одним человеком душу друго­го, дает возможность заглянуть в душу природы, почувствовать действие космических сил.

Любовь — это признак породы.

Она проявляется уже у животных в тех породах, яде действуетотбор, у диких хищных животных, у чистокровных лошадей, у породистых собак.

У людей любовь -: это орудие совершенствования расы. Когда из поколения в поколение люди любят, то есть ищут красоты, чувства взаимности, то они вырабатывают тип, ищущий любви и способ­ный на любовь, тип эволюционирующий, восходящий.

Когда из поколения в поколение люди сходятся как попало, без любви, без красоту, без- чувства, без взаимности — или по соображениям, посторон­ним любви, из расчета, из экономических, выгод, в интересах «дела» или «хозяйства», то они теряют, инстинкт любви, инстинкт отбора. Вместо

«любви»

у них вырабатывается «половое чувство», безраз­личное и не служащее отбору, не только не сохра­няющее и не улучшающее породу, но, наоборот, теряющее ее. Тип мельчает, физически и нрав­ственно вырождается.

Любовь— орудие отбора.

«Половое чувство» — орудие вырождения.

Различие «вопроса о любви», как его берет ис­кусство, и «полового вопроса», как его берет совре­менная реалистическая литература, показывает различие двух пониманий жизни. Одно идет пo по­верхности, по видимомумиру и видит только чело­веческую жизнь, другое проникает вглубь, в тайни­ки чувства и ощущает биение пульса какой-то дру­гой, большой жизни.

Ни в чем так ярко не проявляется различие раз­ных миропонимании и их отношения к миру скры­того, как именно в отношении к «любви».

Для позитивизма, для материализма любовь — это «половое чувство», «факт» и его прямые по­следствия. Любовь — это физическое явление, ко­торое описывается в учебниках физиологии.

Для дуалистического спиритуализма любовь — это власть тела над духом. Поэтому религия и мо­ральная системы, основанные ;на дуалистическом противопоставлений материи и духа, как двух враждебных элементов, считают любовь, как созидательницу материи, врагом духа, и ее гонят и ста­раются, нисколько можно, низвести и унизить.

Для монистического идеализма любовь именно то, чем она рисуется искусству, то естъ психологи­ческое явление, в котором приходят в действие и звучат все самые тонкие струны души, в котором, как в фокусе, собираются и проявляются все выс­шие силы человеческий души. Это их испытание, их экзамен и орудие их эволюции. В то же время именно этой стороной жизни человек соприкасает­ся с чем-то большим, часть чего он доставляет.

Мы ясно видим тут три противоположные тен­денции. Возвеличение любви, возведение ее на пье­дестал, обожествление, превращение в культ; ату тенденцию мы видим в светлых «языческих» рели­гиях древности и в искусстве всех эпох. И затем другую, которая видит в любви предмет для стати­стического изучения, «род производства и потреб­ления», «физическую потребность», которая долж­на «удовлетворяться», И третью, которая видит в любви грех, «похоть», нечто такое, на что нужно стараться не смотреть, о чем нужно стараться не думать — и если допускать по человеческой слабо­сти, то в силу необходимости и из снисхождения к человеческому несовершенству.

Странным образом самый материалистический взгляд на любовь, видящий в любви только «факт», «сношение» и его прямые последствия, в сущности сходится со взглядами нравственных реформаторов и моралистов, видящих в любви один только грех и соблазн, которого чем меньше, тем лучше.

Это вполне понятно. Истинно монистические ре­лигии, как, например, греческие мифы, не были враждебны любви.

Вся разница вытекает из дуалистического или монистического миропонимания. Искусство всегда было монистическим — и поэтому оно всегда было язычествомв глазах дуалистических религий, ви­дящих в жизни борьбу духа с материей, и фантас­тикой в глазах материализма, видящего в жизни только физическое явление и не видящего — психи­ческого.

Если мы возьмем вопрос даже строго научно, в обычном смысле этого слова, только без предвзятых ограничений, мы увидим в нем много нового, того, чего обыкновенно мы не замечаем.

Для науки, изучающей жизнь со стороны, цель любви заключается вся в продолжении человеческого рода на земле. В интересах этого продолжения рода в человечество вложена сила, влекущая два пола друг к другу. Но, говоря это, наука хорошо знает, что этой силы больше, чем нужно.

Здесь именно лежит ключ к пониманию истинной сущности любви даже для позитивного взгляда.

Этой силы больше, чем нужно. Бесконечно боль­ше. В действительности для целей продолжения рода утилизируется только малая дробь процента силы любви, вложенной в человечество. Куда же вдет главное количество силы? Мы знаем, что нич­то же может исчезнуть. Если анергия есть, она дол­жна во что-нибудьперейти. И если только ничтож­ная дробь энергии идет на созидание будущегопу­тем рождения, то остальная часть должна тоже идти на созидание будущего, на другим путем. Мы знаем в физическом мире много примеров, когда прямая функция вещи выполняется ничтожной частью затрачиваемой энергии, а большая часть энергии тратится как будто напрасно. Возьмем обыкновенную свечу. Она должна давать свет. Но в сущности, дает гораздо больше тепла, чем света. Это печка, приспособленная для освещения. Но для того, чтобы давать свет, она должна гореть. Горение— необходимое условие получения света от свечки. Нельзя горение откинуть. На первый взгляд кажется, что тепло от свечки тратится не­производительно, но, когда мы подумаем о том, что именно благодаря развитию тепла получается свет, мы начинаем видеть необходимость горения, необходимость траты большей части энергии. То же самое в любви. Мы говорим, что только нич­тожная часть энергии любви идет в потомство; большая часть как будто тратится в настоящем самимиотцами и матерями на их личное наслаж­дение. Но это иллюзия. Во-первых, без этой личной траты не могло бы быть главного. Только благода­ряэтим на первый взгляд побочным результатам любви, благодаря всему этому вихрю эмоций, чувств, волнений, желании, идей — благодаря кра­соте которую она создает, — любовь может выпол­нять свою прямую функцию. А во-вторых, эта энергия совсем не тратится, а переходит в другие виды энергии, служащие тому же потомству, пере­ходит в «инстинкты» и в «идеи».

Мы видим во всей живой природе, что «любовь» является огромной силой, возбуждающей творчес­кую деятельность по всем направлениям.

Весной с первым пробуждением любовных эмо­ций птицы начинают вить гнезда. Птенцов еще нет. И намека на них еще нет. А для них уже готовятся «дома». Любовь возбудила жажду действия. «Ин­стинкт» управляет этой жаждой — поэтому она це­лесообразна. При первом пробуждении любви нача­лась работа. И одно и то же желание создает новое поколение и те условия в которых родится новое поколение. Одно и то же желание будит творчество по всем направлениям, сводит пары для рождения нового поколения и пробуждает личное творчество в тех единицах, через которых оно действует для первой цели.

То же самое мы видим в людях. Любовь — это творческая сила. Все творчество человечества выте­кает из любви. Всякое творчество непременно яв­ляется делом двух полову сознательным или бессоз­нательным. Одна сторона этого факта нам хорошо известна. Мы знаем, что женщина одна не может иметь детей. Нужна творческая сила мужчины. Нужно оплодотворение. Это мы знаем. Но мы не знаем, что вся творческая деятельность мужчины идет от женщины. Как с внешней, физической, сто­роны — для целей рождения детей — мужчина оп­лодотворяет женщину, прививает к ней зачаток новой жизни, так с внутренней, духовной, стороны женщина оплодотворяет мужчину, прививает к нему зачаток новых идей.

В одной книжке по «половому вопросу», кото­рая обратила на себя внимание в Германии и ско­ро должна выйти в русском переводе, одна немец­кая писательница «признает» область деятельнос­ти женщины совсем другой, чем область деятель­ности мужчины, признает, что «женщина не осушила ни одного болота, не написала ни одной картины, о которой стоило бы говорить», — и тре­бует для женщины «права иметь детей», отнятого цивилизацией,

Это довольно обычный взгляд.

Но что, если женщина осушила все болота, кото­рые когда-либо были осушены, написала все карти­ны, о которых стоит говорить?

Конечно, никто не будет отнимать у женщины права иметь детей. Но зачем отнимать у нее ее роль в творчестве мужчины? Ведь мужчина работает для женщины, ради женщины и под влиянием женщи­ны. И женщина проявляет себя в его творчестве.

Все идейное, все интуитивное творчество челове­чества является результатом энергии, возникающей из эмоций любви. Идейное творчество мужчины идет от женщины. Идейное творчество женщины идет от мужчины. Без этого обмена эмоцийтворче­ство невозможно. Возможно только «воспитание чужих детей». Под «идейным творчеством» я под­разумеваю всякое творчество, в котором создается или осуществляетсяидея. Творчество палеолити­ческого человека, делающего себе каменный то­пор, было идейным творчеством, и за этим творче­ством непременно стояла женщина. Cherchez la femme! Этот принцип нужно применять не только к раскрытию преступлений, а ко всей нашей куль­туре, созданной мужчиной — следовательно, жен­щиной. В творчестве каждой эпохи можно найти след влияния женщины данной эпохи. История культуры — это «история любви».

Мужчина и женщина должны взаимно допол­нять друг друга и взаимно возбуждать друг друга идейно, образуя вместе гармонического человека, могущего творить жизнь.

Поэтому с психологической точки зрения гармо­нический бракбудет только такой, где обе стороны будут действовать одна на другую оплодотворяю­щим образом, повторяя в масштабе личной жизни действие одной на другую двух половин человечес­кого рода.

И очень может быть» что этот гармоничный брак и существует толькомежду* полами, взятыми в це­лом, — прикрывая и оправдывая своей гармонией дисгармонию, вероятно, неизбежную между людьми или возможную только в отдельные моменты.

Мужчина стремится к женщине,, не думая о.де­тях, он ищет наслаждения или бежит от одиноче­ства. Во всяком случае он ищет чего-то для себя. И женщина тоже ищет «счастья» для себя. Дети по­являются как бы сами по себе. Точно так оке идеи, которые возбуждает женщина. Она рождает в муж* чине идеи, но это совсем не значит, что она что-нибудь сознательно дает или хочет дать. Она тоже может искать только личного наслаждения, брать мужчину для себя, Для своего желания, для своего ощущения и этим самым давать жизнь новым идеям. И может совсем ничего не искать, даже не знать, не видеть мужчины, пройти мимо него и не заметить его и одним своим существованием опло­дотворить его фантазию на всю жизнь. Бесконечно разнообразны здесь способы оплодотворения духа. Иногда для этого нужно наслаждение, вся красота любви. Иногда нужно страдание, острое и глубокое, проникающее до самых глубин души. Иногда нуж­но преступление, иногда отречение, жертва.

Иногда достаточно силуэта в окне. Одной линии фигуры или одного случайного взгляда, которым

обмениваются незнакомые встречные. Поэзия знает это. Она знаетценность и того, что было, и того, чего не было в любви.

Если рождение идей есть свет, идущий от люб­ви, то этот свет идет от большого огня^ И в этом непрестанном огне, в котором горит все человече­ства к весь мир, вырабатываются, утончаются все силы человеческого духа и гения.

Аскетические тенденции наложили очень тяже­лый отпечаток на наше отношение к любви и к морали. Мы не можем представить себе не аскети­ческой морали. Или полное отсутствие всякой мо­рали, или мораль, враждебно относящаяся к жиз­ни. В действительности, конечно, это самая сквер­ная ложь, какой обманывали человечество. Мо­раль, враждебная жизни, видит в любви один дым. Но мы даже из физики знаем, что дым есть резуль­тат неполного сгорания

Огонь, в котором горит человечество, это огонь жизни, огоньвечного обновления. Моралисты же с удовольствием загасили бы этот огонь, с которым они не знают что делать, который нарушает поря­док в их Вселенной и которого они боятся, чув­ствуя его силу и власть.

И они дуют на него, не понимая, что это начало всего. Божество, которому поклонялись древние на­роды в лице Солнца и его лучей и в лице Огня.

Поэтому только искусство может говорить о любви.

Нет ничего циничнее и грубее холодного морали­зирования, которое видит в любви грех и похоть.

Например — какая темная ложь кроется во всех моральных рассуждениях «Крейцеровой сонаты» и «Послесловия».

«Спросите чистую невинную девушку или ребен­ка, и они скажут вам, что это гадко и стыдно»;

«сама природа устроила так, что это мерзко и стыдно».

Но что это?

Как вы объясните ребенку, о чем: идет речь? Он не может ответитьна вопрос «Послесловия», не может, потому что его нельзя спросить. Слова не выражают эмоций, а речь идет об эмоциях. Нельзя же отрезать внутреннюю сторону от внешней и спрашивать о внешней, не касаясь внутренней.

Как же объяснить ребенку, о Чем его спрашива­ют?

Все, что можно сделать, это описать грубыми ана­томическими и физиологическими терминами вне­шнюю, физическую сторону любви. Но внутренняя, психологическая, эмоциональная остается закрытой, а ведь именно в ней заключается главная сущность. Если «глухой» будет описывать рояль и скажет, что это «черный ящик» на трех ножках, который от­крывают с одной стороны и стучат по нему пальца­ми», то это не будет правильное описание. Анатоми­ческие и физиологические термины, как и все на свете, необходимы на своем месте в учебниках и курсах анатомии и физиологии; но они не годятся для определения эстетического и морального харак­тера любви, и здесь они являются грубыми и ненуж­ными и, главное, не верными. Разве этими термина­ми можно описать то, о чем в действительности идет речь? Разве они передадут мысли и чувства, появляющиеся у людей, когда их касается любовь? Разве передадут они перегну темпа, ощущения и вкуса жизни? И разве из-за этих внешних фактов люди горят и неугасимом огне? Внешняя сторона любви -— это только поворот ключа в замке... от ящика Пандоры. Как объяснить это ребенку?

Искусство может это объяснить. Но не анатомия, не физиология и не двумерная мораль...

А такоё изображение любви, какое даст искусст­во, никому не покажетсягадким и стыдным. В

волшебный мир эмоций может вводить только ис­кусство, и оно никого оскорбить не может.

Я не случайно назвал циничным морализм, ви­дящий в любви только одну цель, которую нужно как-нибудь поскорее достигнуть и не смотреть на остальное. Цинизм может выражаться не в одной распущенности, Может быть, есть «цинический ас­кетизм», так же как есть циническая распущен­ность. Цинизм — это психология двумерного суще­ства. Собака (kunos, откуда произошло слово ци­низм) и есть двумерное существо. Двумерная мо­раль — это циническая мораль. Она видит только внешнюю сторону явлений. Внутренняя сторона, та сторона, где возникают чувства и родятся идеи, для двумерной морали — это только какой-то случай­ный придаток к физиологической жизни.

Интересные вещи говорит Ц. В. Розанов в кни­ге «Люди лунного света». Идея греховности люб­ви, идея «скверны», идея аскетизма, по его мне­нию, возникла из полового извращения, из гер­мафродитизма, из «женомужества» и из «мужеженства». Причем гермафродитизм может ничем не выражаться физически, а только психически, душевно. Содом рождает идею, что любовь есть грех, говорит он. В самом деле, что такое гермаф­родитизм психологически? «Муки Тантала, — го­ворит, Н. В. Розанов, — все в себе и недостижи­мо. Следующий этап ненависть к этомунедости­жимому, страх перед, ним, мистический ужас — является «скверна».

Нужно только заметить, что, конечно, может существоватъ аскетизм, не идущий из извращения. Но это не будет воинствующий аскетизм. Это не будет аскетизм, видящий скверну в жизни.

Но что в идее скверны, в идее стыдного и гадко­гоочень много извращения, в этом г. Розанов со­вершенно прав.

Книга Н. В. Розанова интересна во многих отно­шениях, хотя обилие «физиологических» и «анато­мических» подробностей мешает понять основную мысль. По настроению в ней много общего с «Leaves of the Grass» Уолта Уитмена.

И ни научный материализм» ни аскетический морализм не понимают огромной трагедии любви.

Это область, в которой человеку больше всего кажется, что он живет для себя, для своего чув­ства, для своего ощущения. И именно здесь, в этой области, он меньше всего живет для себя. Он служит здесь только проводником, средством для проявления проходящих через него сил, сред­ством для проявления будущего в том или в дру­гом виде.

Желание любви — это чье-то желание жить. В своей удивительной слепоте люди думают, что это их собственные желания.

Нет ничего, чем бы человек не пожертвовал люб­ви. И нет ни одного человека, который бы что-ни­будь получил от любви для себя. И именно тогда,» когда человеку кажется, что он получает что-то для себя, он получаетменьше всего для себя. И тогда, когда человеку кажется, что он наиболее служит себе и своему наслаждению, на самом деле он наи­более служит неизвестному другому.

Влияние женщины на душу мужчины и мужчи­ны на душу женщины похоже на влияние природы на человека. Тут действует соприкосновение с той же самой тайной. Точно так же эта тайна влечет к себе и точно так же сильнее всего чувствуетсяв не­известном, в новом. Охватить ее или выразить в словах невозможно.

Мираж все время .остается в дали, на горизонте, раздражая воображение. Но подойти к нему нельзя, он отступает по мере приближения, как край неба.

Если человека соблазняет закрытая дверь и он открывает ее, то за ней сейчас же оказывается дру­гая закрытая дверь.

Тень проходит между рук и идет впереди.

Но в погоне за этим миражем, за этой тенью, что-то творится.И в этом тайна великой жертвы, которую, приносит человек в любви. Он идет на костер и, сгорает, служа чему-то, чего он «не знает, и думая, что он служит своему наслаждению.

Мы окружены какой-то огромной жизнью, кото­рой мы не. видим л часть которой мы составляем. Иногда проблесками мы ощущаем ее. Иногда забы­ваем опять и начинаем считать реальной и настоя­щей свою жизнь.

Замечательной попыткой обрисовать наше отно­шение к «ноуменальному миру», к этой «большой жизни» является знаменитый «Диалог о пещере» в VH книге «Республики» Платона.

— Представь себе, — сказал я, — людей, живу­щих в подземной пещере. Предположи, что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнем и уз­никами дорогу, отделенную невысоким парапетом, подобным ширмам, за которыми проделывают свои удивительные штуки бродячие фокусники. Представь себе, что на этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человечес­кие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. И некоторые из идущих говорят, а другие мол­чат.

— Любопытное сравнение и любопытных узников приводишь ты, — сказал он.

— Да, — сказал я, — но они похожи на нас. По­тому что, как ты думаешь, могут ли они видеть от

самих себя и друг от друга что-нибудь кроме теней противоположной стене пещеры?

— Как могут они видеть что-нибудь другое, — ска­зал я, — если всю жизнь они не могут повернуть го­ловы.

— Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени? И почему так? И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имена тем ве­щам, которые видят пред собою?

— Конечно, они должны дать им имена.

— И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь из проходящих сза­ди, не подумают ли узники, что это говорят тени?

— Конечно, — сказал он.

— И они будут думать, что нет ничего истинного, кроме теней, проносимых сзади вещей.

— Непременно так должно быть, — ответил он.

— И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то как произойдет это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, повертывать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдание, и от непри­вычного сияния он не будет в состоянии видеть пред­меты, тени которых видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнет ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показы­вают теперь?

— Наверное, так, — сказал он.

— И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернется ли опять к теням, которые может видеть без боли, — и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы, на которые ему показывают?

— Совершенно так, — сказал он.

— И если его кто-нибудь возьмет за руку и насиль­но поведет по крутому и неровному подъему на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодо­вать? И когда он выйдет на свет и его глаза напол­нятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?

— Конечно, сначала нет, — сказал он.

— Да, и я думаю, что ему понадобится время, что­бы начать замечать вещи, находящиеся там наверху. Прежде всего и легче всего он заметит тени, затем отражения людей и предметов в воде и только после этого сами вещи. И из вещей он легче всего заметит те, которые находятся на небе; и само небо, смотря ночью на сияние звезд и на сияние луны, увидит прежде, чем днем, смотря на солнце и на свет солнца.

— Не может быть иначе.

— И только после всего этого, я думаю, он полу­чит способность замечать и созерцать солнце не в воде, не отражение в чужой среде, но само по себе в его собственной сфере.

— Необходимо так будет.

И после этого он начнет рассуждать сам с собою относительно солнца, скажет себе, что солнце произ­водит времена года и управляет всеми вещами в ви­димом мире и что оно есть некоторым образом причи­на всех вещей, которые он раньше видел. И когда он вспомнит место, где он раньше жил, и то, что там считалось мудростью, и своих товарищей по заключе­нию, то разве он не почувствует себя счастливым от происшедшей с ним перемены?

— В высшей степени, конечно.

— И если там были какие-нибудь почести и награ­ды для тех, кто лучше замечал проходившие тени и лучше помнил» какая прошла впереди, и какая поза­ди, и какие вместе — и по этим наблюдениям был

способен предсказать вперед, что случится, — то за­хочет ли он этих наград? Будет ли завидовать тем, кто там пользуется почетом и властью? И не предпоч­тет ли он лучше страдать и терпеть что угодно, чем обладать такими мнениями и жить таким образом?

— Я думаю, — сказал он, г- что этот человек со­гласится лучше выносить все» что угодно, чем: жить таким образом.

— И подумай дальше, — сказал я — Если такой человек опять сойдет в пещеру и сядет на прежнее место, то не наполнятся ли темнотою eго глаза, вслед­ствие того, что он пришел о солнечного света? И если он теперь должен будет высказывать свое мнение о проходящих тенях и рассуждать о них о людьми, которые были вечно прикованы, но пока его глаза опять не привыкнут к темноте (что не сделается ско­ро), не будет ли он возбуждать смех узников и не скажут ли они, что, поднявшись так высоко, он вер­нулся с поврежденным зрением? И если кто-нибудь захочет освободить узников и повести их к свету, то не предадут ли они его смерти, если только будут в состоянии наложить на него руки?

— Без сомнения так, — сказал он, — они предадут его смерти.

— И вся эта картина, друг Глаукон, — сказал я, — относится к нашему предыдущему разговору, потому что, если ты сравнишь всю область, доступную наше­му зрению, с описанной тюрьмой и свет огня в тюрь­ме с сиянием солнца, подъем вверх на гору с восхож­дением души в интеллектуальный мир, ты поймешь значение того, что я хотел сказать...

— ...И ты поймешь, что прибывший оттуда сюда неохотно будет участвовать в человеческих делах, и душа его не захочет расставаться с вещами, виденны­ми там наверху... И тебя не будет удивлять, что чело­век, вернувшийся от божественного созерцания к че­ловеческому злу, будет вести себя неловко и казаться смешным... В этом не будет ничего удивительного.

Потому что если человек обладает рассудком, то он должен помнить, что может существовать расстрой­ство зрения двух родов, происходящее от двух раз­ных причин — первое, когда мы переходим из света в темноту, и второе, когда мы переходим из темноты на свет. И когда человек рассудит, что то же самое быва­ет с душой, то он, видя кого-нибудь растерянным и не замечающим ничего кругом себя, не будет смеять­ся безрассудным образом, но подумает, что это — или душа, пришедшая из более блестящей жизни, чув­ствует вокруг себя мрак невежества — или, переходя от полного незнания к более светлому существова­нию, наполняется ослепляющим сиянием, и он по­здравит одну с ее судьбой и жизнью и выразит со­страдание к судьбе и жизни другой. <

ГЛАВА XIV

Феноменальная и ноуменальная сторона человека. «Человек в себе». Как мы познаем внутреннюю сторо­ну человека? Можем ли мы узнать о существовании сознания, находящегося в не аналогичных нашим ус­ловиям пространства? Мозг и сознание. Единство мира. Логическая невозможность одновременного су­ществования духа и материи. Или все дух, или все материя. Разумные и неразумные действия в приро­де и в жизни человека. Могут ли существовать разум­ные действия рядом с неразумными? Мир как случай­но создавшаяся механическая игрушка. Невозмож­ность сознания в механической Вселенной. Невозмож­ность механичности при существовании сознания. Факт человеческого сознания, нарушающий механи­ческую систему. Сознания других разрезов мира. Как мы можем узнать о них? Шестое измерение. Кант о духах. Спиноза о познании невидимого мирз. Необхо­димость интеллектуального определения того, что Может быть и чего не может быть в ноуменальном мире.'

«Человек» заключает в себе все три указанных рода явлений. Мы называем «человеком», известно­го рода комбинацию явлений физических, жизнен­ных и сознания. Явления создание мы в себе чув­ствуем, ощущаем я сознаем; явления жизни и фи­зические явления наблюдаем и заключаем о них на основании опыта. Чужих явлений сознания, то есть мыслей, чувств, желаний .другого человека, мы не ощущаем, и о том, что они у нeгo есть, мы заклю­чаем на оснований его сдав и на основании анало­гии с самим собою. Мы знаем, что у нас самих из­вестным поступкам предшествуют известные мыс­ли и чувства. И, когда мы видим те же поступки у другого человека, мы заключаем, что он думал и чувствовал то же, что, и мы. Аналогия с самим со­бой — это наш единственный критерий и метод для суждения и умозаключения о явлениях сознания других людей, если мы не можем сообщаться с ними или не хотим верить тому, что они нам гово­рят про себя.

Если предположить, что я жил среди людей, не имея возможности сообщаться с ними к не имея возможности делать заключения по аналогии, то я был бы окружен движущимися и действующими автоматами, смысл и значение и причины действий которых были бы для меня совершенно темны. Мо­жет быть, я объяснял бы их действия «молекуляр­ным движением», может быть, «влиянием планет», может быть, «спиритизмом», может быть, «случай­ностью», непроизвольной комбинацией причин, но во всяком случаесознания в глубине этих действий я бы не видел и не мог видеть.

О существовании «души» я вообще могу заклю­чить только по аналогии с самим собою. Я знаю, что известные явления во мне связаны с обладанием ду­шой. Когда я вижу те же явления в другом человеке, я заключаю, что и он обладает душой (понимая под «душой» комплекс явлений сознания). Но прямо убе­диться в существовании души у другого человека я не могу- Изучая людей только со стороны, я находил­ся бы по отношению к ним буквально в таком поло­жении, в каком, согласно Канту, мы находимся к окружающему нас миру. Мы знаем только наш спо­соб его познания. Мира в себе мы не знаем.

Таким образом, для познания человека в себе (то есть сознания) у меня два способа — аналогия с са­мим собой в общение моего сознания с другим со­знанием, обмене мыслей. Вез этого — человек для меня только феномен, движущийся автомат.

Ноумен человека — это его сознание и все, что заключает в себе это сознание иг с чан оно человека связывает,

В «человеке» для лас открыты, оба мира, хотя ноуменальный мир открыт мало и слабо, благодаря тому, что он познается нами через посредство фено­менального.

Ноуменальное, значит постигаемое умом и ха­рактерное свойство вещей ноуменального мира, — заключается в том, что они не могут быть познаны тем же способом, как вещи феноменального мира. Мы можем предполагать о существовании вещей ноуменального мира, находить их путем умозаклю­чений, открывать по аналогии, чувствовать их, вступать с ними в какое-то общение, — но мы не мажем их ни видеть, ни слышать, ни осязать, ни взвешивать, ни мерить, ни фотографировать, ни разлагать на химические элементы или на число вибраций. Ноуменальный мир — или мир причин, это для нас мир метафизических фактов.

Таким образом, сознание со всеми его функция­ми и со всем его содержимым — с мыслями, с чув­ствами, с желаниями, с волей относится к метафи­зическому миру. Ни одного элемента сознания мы не можем познать объективно. Эмоцию, как тако­вую, нельзя видеть, так же как нельзя видеть сто­имость монеты.Вы можете видеть, что написано на монете, но стоимость ее вы никогда не увидите. Мысль нельзя сфотографировать, так же как нельзя представить себе в пузыречке «тьму египет­скую». Думать иначе, экспериментировать с фото­графированием мыслей — это значит просто не уметь логически думать. На валике фонографа есть

царапины, повышения и понижения, но звуков нет. Кто будет держать у уха валик фонографа, надеясь чего-нибудь услышать, тот наверное ничего не дождется.

Заключая в себе два мира, «человек» дает нам возможность понять, в каком отношении один к другому находятся эти два мира во всей природе.

Раньше мы пришли к выводу, что ноумен вещи заключается в ее функции а другой сфере, в ее зна­чений, непонятном в данном разрезе. Затем мы пришли к заключению, что число значений одной и той те вещи в различных разрезах должно быть бесконечно велико и бесконечно разнообразно, что оно должно делаться собственной противоположно­стью, возвращаться опять к началу (с нашей точки зрения) и т. д. и т. д., бесконечно расширяясь, опять суживаясь и пр. и пр.

И нужно помнить, что ноумен и феномен не есть различные вещи, а только различные стороны одно­го и того же. Причем феномен естьконечное выра­жение в сфере нашего познания органами чувств бесконечного ноумена.

С нашей точки зрения мы совершенно одинаково можем сказать, чтоизвестный феномен или извест­ная групп феноменов с ноуменальной стороны вы­ражаются сознанием какой-то бесконечной и беско­нечно разнообразной сущности; или что бесконечное и бесконечно разнообразное сознание выражается для нас тем или другим определенным явлением.

Феномен есть трехмерное выражение данного ноумена. »

Эта трехмерность зависит от трехмерных форм нашего познания, то есть говоря просто, от нашего мозга, нервов, глаз и кончиков пальцев,

В «человеке» мы нашли, что его ноумен — это сознание, что именно в сознании лежит разгадка

непонятных со стороны функций и значений челове­ка. Что такое сознание человека, как не его функ­ция, непостижимая в трехмерном разрезе мира? Действительно, если мы будем всеми доступными нам способами объективно, со стороны изучать и наблюдать человека, мы никогда не найдем его со­знания и не определим функции этого сознания. Мы должны сначала осознать свое сознание, затем или вступить в разговор (знаками, жестами, слова­ми) с другим человеком, начать с ним обмен мысля­ми и на основании его ответов вывести заключение, что он обладает сознанием, — или заключить об этом на основании внешних признаков (одинаковые с нами действия в одинаковых обстоятельствах). Прямым методомобъективного исследования без помощи речи или без помощи заключения, по ана­логии, мы в другом человеке сознания не найдем. Что недоступно прямому методу исследования, но существует, то ноуменально. И, следовательно, мы не будем в состоянии определить функции и значе­ния человека в ином разрезе мира, чем мир геомет­рии Эвклида, единственно доступный «прямым ме­тодам исследования». Поэтому мы с полным пра­вом можем рассматривать «сознание человека» как его функцию в разрезе мира, отличном от того трехмерного разреза, где функционирует «тело че­ловека».

Установив это, мы можем задать себе вопрос: не имеем ли мы права сделать обратное заключение и рассматривать неизвестную нам функцию «мира» и «вещей» вне трехмерного разреза, как их сознание.

Наш обычный позитивный взгляд рассматривает сознание как функцию мозга. Без мозга мы не мо­жем представить себе сознания.

Макс Нордау, когда он захотел представить себе «мировое сознание» (в «Парадоксах»), должен был сказать, что мы не можем наверное утверждать, что где-нибудь в бесконечном пространстве Вселенной не повторяется в грандиозном масштабе та же самая комбинация физических и химичес­ких элементов, какая составляет наш мозг. Это очень характерно и типично для «положительного знания». Желая представить себе «мировое созна­ние», позитивизм прежде всего должен предста­вить себе гигантский мозг. Не чувствуется ли здесь сразу нечто из двумерного и плоского мира? В самом деле, идея гигантского мозга где-то за звездами показывает удивительную бедность и слабость позитивной мысли. Эта мысль не может выйти из обычной колеи, у нее нет крыльев для полета.

Представим себе, что какой-нибудь любознатель­ный житель Европы XVII столетия пытался пред­ставить себе средства передвижения XX столетия и рисовал себе огромную почтовую карету величиной с большую гостиницу, запряженную тысячью ло­шадей. Он был бы очень близок к истине, но в то же время и бесконечно далек от нее. А между тем в его время уже были умы, которые видели по пра­вильным линиям, уже намечалась идея парового двигателя, уже появлялись модели...

Мысль, высказанная Нордау, напоминает излюб­ленные построения обывательской философии, что планеты и звезды видимого мира — это только мо­лекулы какого-то большого тела, ничтожную часть которого составляет наша Вселенная...

«Может быть, вся Вселенная лежит в мизинце какого-нибудь большого существа, — говорит фило­софствующий обыватель. — И может быть, наши молекулы — тоже миры. Черт возьми, может быть, у меня в мизинце тоже несколько Вселенных!» И обывателю делается страшно. Но все эти рассужде­ния только большая карета.Подобно этому рас­суждала одна маленькая девочка, о которой я раз читал, кажется, в «Theosophical Review». Девочка сидела у камина; рядом с ней спала кошка. «Вот кошка спит, — думала девочка, — может быть, она видит во сне, что она не кошка, а маленькая девоч­ка. А может быть, я на самом деле совсем не ма­ленькая девочка, а кошка; и только вижу во сне, что я маленькая девочка...»В следующее мгнове­ние дом оглашается неистовым криком — и роди­телям маленькой девочки стоит очень больших тру­дов убедить ее, что она не кошка, а на самом деле маленькая девочка.

Все это доказывает, что философствовать нужно с некоторым умением. Нашу мысль окружает очень много тупиков. И позитивизм тупик сам по себе?

Наш анализ явлений и установленное нами отно­шение явлений физических, жизни и сознания по­зволяет нам совершенно определенно сказать, что явления сознания не могут быть функцией мозга, то есть функцией явлений физических и физико-химических — или явлений низшего порядка. Мы установили, что высшее не может быть функцией низшего. Л разделение высшего и низшего основа­но тоже на совершенно реальном факте различной потенциальности разных родов явлений, — различного количества заключающейся в них (или развязанной ими) скрытой силы. И, конечно, мы имеем право назвать высшим явления, обладающие боль­шей потенциальностью, большей скрытой силой, и низшими — явления, обладающие меньшей потен­циальностью, меньшей скрытой силой.

Явления жизни — высшие, сравнительно с явле­ниями физико-химическими (то есть явлениями движения).

Явления сознания — высшие, сравнительно с яв­лениями жизни и движения.

Ясно, что может быть функцией чего.

Не совершая самой грубой логической ошибки мы не можем назвать жизнь и сознание функцией движения. Наоборот, все заставляет нас признать движение функцией жизни, а жизнь функцией со­знания (желания).

Но какой жизни и какого сознания? В этом воп­рос. Конечно, было бы бессмыслицей рассматривать земной шар как функцию растительной и живот­ной жизни, идущей на земле — и видимый звезд­ный Мир как функциючеловеческого сознания.

Но этого никто и не говорит. Нам важно устано­вить общий принцип, что явления движения, как низшие, зависят от явлений жизни и сознания, как высших.

Если этот принцип можно признать установлен­ным, то мы можем идти дальше.

Первый вопрос, который у нас является, — это в каком отношении сознание человека находится к его телу и мозгу?

На этот вопрос в разное время отвечали различно. Сознание рассматривали как прямую функцию дея­тельности мозга («Мысль есть движение веще­ства»), этим» конечно, отрицая всякую возможность сознания без мозга. Затем пытались установить па­раллелизм деятельности сознания и деятельности мозга. Но характер этого параллелизма всегда оста­вался очень темным. Да, мозг, по-видимому, работа­ет параллельно с сознанием. Остановка или рас­стройство деятельности мозга влечет за собой види­мую остановку или расстройство деятельности созна­ния. Но все-таки Деятельность мозга это только движение, нечто объективное, а деятельность созна­ния — нечто объективно неопределенное, субъектив­ное и и то же времяболее сильное, чем все объектив­ное. Как связать это все вместе?

Попробуем посмотреть на деятельность мозга и сознания с точки зрения существования двух дан­ных: «мира» и «сознания», принятых нами в са­мом начале.

Если смотреть на мозг с точки зрения сознания, то Мозг будет частью «мира», то есть частью внешнего мира» лежащего вне сознания. Таким образом, сознание и мозг разные вещи. Но сознание, как нам говорят наши наблюдения и опыт, может дей­ствовать только через мозг. Мозг есть та необходи­мая призма, проходя через которую сознание явля­ется нам как интеллект. Или, говоря немного иначе, мозг есть зеркало, отражающее сознание в нашем трехмерном разрезе мира. Последнее значит, что в нашем трехмерном разрезе мира действу­ет Не все сознание(истинных размеров которого мы не знаем), а только его отражение от мозга. Ясно, что если разбивается зеркало, то должно разбиться отражение. Но нет никакого основания думать, что когда разбивается зеркало, разбивается сам отража­ющийся предмет, то есть в данном случае сознание.

Сознание не может пострадать от расстройства мозга, нопроявление его может очень пострадать и даже совсем исчезнуть из ноля нашего наблюдения. Погрому понятно, что расстройство в деятельности мозга влечет за собой ослабление или искажение, или даже полное исчезновение способностей созна­ния, проявляющихся в нашей сфере.

Идея сравнения трехмерного и четырехмерного тела дает нам возможность утверждать, что через мозг идет не вся деятельность сознания, а только eго часть. Мозг явно трехмерное тело, то есть нере­альное. Сознание - нечто, не имеющее измерений, или многомерное, во всяком случае реальное. Не может же реальное исчезать с уничтожением нере­ального.

( Психическое существо каждого человека, — гово­рит Майерс (Essay on the Subliminal Consciousness)[4] — более экстенсивно, чем это человеку кажется. Оно является индивидуальностью, которая не может всецело выявить себя в телесных проявлениях. Челове­ческое «я» проявляется через организм, но известная часть «я» всегда остается не выявленной.

Позитивист останется неудовлетворенным. Он скажет: докажите мне, что сознание может дей­ствовать без мозга, тогда я поверю.

Я отвечу ему вопросом: что в данном случае будет доказательством? Доказательств нет и быть не может. Существование сознания без мозга, если оно возможно — это для нас метафизический факт, который не может быть доказанкак физический.

И если мой оппонент будет рассуждать искрен­но, он убедится» что доказательств быть не может. Потому что у него самого нет средств убедиться в существовании сознания, действующего не через мозг. В самом деле, предположим, что сознание умершего человека (то есть человека, мозг которого перестал работать) продолжает функционировать. Как мы можем убедиться в атом? Никак.У нас есть средства сообщения (речь» письменность) с со­знаниями, находящимися в одинаковых условиях с нами, то есть действующими через мозг — о суще­ствовании этих же сознаний мы можем заключать по аналогии с собой. Но о существовании других сознаний, есть они или нет, безразлично, мы ника­кими средствами убедиться не можем.

Вот это последнее и дает ключ к пониманию ис­тинного отношения сознания к мозгу. Наше созна­ние, являющееся отражением сознания от мозга, может замечать как сознания только подобные себе отражения. Раньше мы установили, что о других сознаниях, кроме своего собственного, мы можем заключать на основанииобмена мыслей с ними и на основании аналогии с самим собой. Теперь мы можем прибавить, что вследствие этого мы можем знать только о существовании дознаний, подобных нашему, и никаких других сознаний, есть они или нет, мы знать не можем.

Если: мы; когда-нибудь осознаем свое сознание, не только отраженным от мозга, а в более широком виде, то одновременно с этим мы получим возмож­ность найти аналогичные себе сознания, не отра­женные от мозга, если таковые существуют в при­роде*

Но существуют такие сознания или нет? Что на этот счет может сказать нам наше сознание, такое как оно есть теперь.

Наблюдая мир со стороны, мы видим в нем дей­ствия» происходящие от разумных, сознательных причин, такова работа человека; и видим действия, происходящие от бессознательных, слепых сил при­роды: движение волн, прилив и отлив, течение реки и пр. и пр.

В этом делении наблюдаемых нами действий на разумные и неразумные чувствуется нечто наивное, даже с позитивной точки зрения. Если мы чему-нибудь выучились, изучая природу, если нам хотя что-нибудь дал позитивный метод, то это — уверен­ность в необходимом однообразии» явлений. Мы зна­ем, и это знаем твердо, что одинаковые в своем корке вещи не могут происходить от различных причин. И наша позитивная философия знает это. Поэтому она тоже считает наивным указанное деле­ние, и, сознавая невозможность такого дуализма, что часть наблюдаемых явлений происходит от ра­зумных и сознательных причин, а часть от нера­зумных и бессознательных, она стремится объяс­нить все как происходящее от причин неразумных и бессознательных.

Позитивная философия говорит, что кажущаяся разумность человеческих действий — это жалкая иллюзия и самоутешение. Человек игрушка в ру­ках стихийных сил. Он только передаточная стан­ция сил. Все, что ему кажется он делает, на самом деле за него делают внешние силы, входящие в него с воздухом, с пищей, с солнечным светом. Ни одного действия человек не совершает сам по себе. Он только призма, в которой известным образом преломляется линия действия. Но как луч света не идет из призмы, так действие не идет из разума человека.

В подтверждение этого приводится знаменитый «теоретический опыт» немецких психофизиологов. Последние говорили, что если бы было возможно с момента рождения лишить человека всех внешних впечатлений: света, звука, прикосновения, тепла, холода и пр., и в то же время сохранить его жи­вым, то такой человек не был бы способен ни на одно самое ничтожное действие.

Из этого выходит, что человек — автомат, подоб­ный тому автоматому, над которым работал Тесла и который должен был, повинуясь электрическим токам и волнам, идущим с большого расстояния без проводов, исполнять целые ряды сложных дви­жений.

Выходит так, что все действия человека зависят от внешних толчков. Для самого малейшего рефлек­са нужно внешнее раздражение. Для более сложного действия нужен целый ряд предшествующих слож­ных раздражений. Иногда между раздражениями и действиями проходит много времени, и мы не чув­ствуем непременной связи между ними. Поэтому мы и считаем наши действия произвольными, хотя на самом деле произвольных действий нет. Мы не мо­жем сами ничего сделать, так же, как камень по своему желанию не может прыгнуть вверх. Нужно, чтобы его что-нибудь подбросило. Нам нужно* чтобы нас что-нибудь толкнуло. И тогда мы разошьем ровно столько сил, сколько в нас вложил толчок (и пред­шествующие толчки), и ни капельки больше.

С логической стороны такая теория правильнее, чем теория двух родов действия, разумного и неразумного. Она, по крайней мере» устанавливает принцип необходимого однообразия. В самом деле, нельзя же предположить» что в большой машине некоторые части движутся по собственному жела­нию и разумению. Что-нибудь одно — или все час­ти машины обладает сознанием своей функции и действуют сообразно с этим сознанием» или они все работают от одного двигателя и приводятся в дей­ствие одним приводом.

Огромная заслуга позитивизма в том» что он ус­тановил этот принцип однообразия. Нам остается определить, в чем заключается это однообразие.

Позитивизм говорит, что началом всего является бессознательное механическое движение, возник­шее неизвестно когда и от неизвестной причины.

Это взгляд мы уже разбирали и пришли к зак­лючению, что движениесовершенно невозможно рассматривать как причину явлений сознания, тог­да как, наоборот, явления сознания служат несом­ненной причиной очень большого количества на­блюдаемых нами явлении движения. Затем, рань ше, разбирая сущность самого понятиядвижения, мы пришли к заключению, что движение совсем не очевидная вещь, что идея движения составилась у нас вследствие ограниченности и неполноты нашего чувства пространства (щелка, через которую мы наблюдаем мир). И мы установили, что не идея времени выводится из наблюдения движения, как обыкновенно думают, а идея движения вытекает из нашего чувства времени — и что идея движения есть совершенно определенно функция чувства вре­мени, которое само по себе есть граница или предел чувства пространства у существа данной психики. Мы выяснили еще, что идея движения могла воз­никнуть из сравнения двух разных полей сознания. И вообще весь наш анализ основных категорий на­шего познания мира — пространства и времени — убедил нас, что у нас нет абсолютно никаких данных принимать движение за основное начало мира. А если так, если мы не можем предположить за кулисами мироздания бессознательного механичес­кого двигателя, то мы должны предположитькос­мос живым и сознательным. Потому что что-нибудь одно из двух: или он механический и мертвый, «случайный» — или он живой и сознающий себя. Ничего мертвого в живой природе быть не может, и ничего живого не может быть в мертвой.

...Пройдя длинный период бессознательного и по­лусознательного существования в Минеральном, рас­тительном и животном царстве, природа в человеке доходит до своего высшего развития и спрашивает себя: что я такое, Человек — это орган самосозна­ния природы.

Так писал Шопенгауэр в своих «Афоризмах», и, конечно, это очень эффектный образ. Но у нас нет никакого основания считать человека верхомтого, что создала природа. Это только высшее, что мы знаем.

Мысль Шопенгауэра, может быть, и очень кра­сива, но все-таки нужно признать, что в природе ничего бессознательного рядом с сознательным быть не может. Должно быть что-нибудь одно.

Позитивизм был бы совершенно нрав и в его картине мира не было бы ни одного самого малень­кого недочета, если бы в мире не существовало со­знания.Тогда Вселенную волей-неволей пришлось бы признать случайно образовавшейся в простран­стве механической игрушкой, и больше ничем. Но факт существования сознания «портит всю статис­тику». Его никак не исключить.

Приходится или признавать существование двух начал — сознания и движения, «духа» и «материи» — или выбирать какое-нибудь одно из • них.

Дуализм уничтожается сам собой, потому что если мы допустим отдельное существование духа и материи и будем рассуждать дальше, то мы очень скоро придем к заключению, что или дух нереален, а реальна материя, или материя нереальна, а реа­лен дух, — то есть, что или дух материален, или материя духовна. Следовательно, нужно выбирать что-нибудь одно — дух или материю.

Но мыслить действительно монистически го­раздо труднее, чем кажется. Я встречал многих людей, которые называли и искренно считали себя «монистами». Но в действительности они не схо­дили с самого наивного дуализма, и у них не мелькала даже искра понимания мирового един­ства.

Материализм, считающий основой всего «движе­ние», никогда не можетбыть «монистическим». Уничтожить сознание он не может. В атом его глав­ное несчастие. Если бы он мог совсем уничтожить сознание, тогда все было бы прекрасно, и Вселен­ная могла бы сойти за случайно создавшуюся меха­ническую игрушку. Но, к сожалению, материализм не может отрицать сознания и не может его унич­тожить. Он может только стараться низвести; его как можно ниже, называя его отражениемдей­ствительности, сущность которой заключается в движении.

Но как же быть тогда с тем фактом, что «отра­жение» обладает в этом случае бесконечно большей потенциальностью, чем «действительность»?

Как это может быть? От чего отражается или в чем преломляется действительность, так что в отра­женном виде обладает бесконечно большей потенциальностью, чем в в обыкновенном?

Последовательный «материалист-монист» может сказать только, что «действительность» отражается «сама от себя, то есть «одно движение» отражается от другого движения.

Допустим, так. Но где же здесь сознание? Созна­ние естьнечто иное, чем движение

Сколько бы мы ни называли сознание — движе­нием, мы все-таки будем знать, что -это две разные вещи, разные по нашему восприятию их, вещи раз­ных миров, несоизмеримые и могущие существо­вать одновременно. Причемсознание может суще­ствовать без движения, а движение не пожег существовать без сознания, потому что из сознания вдет необходимое условие движения — время. Her со­знания — нет времени. Нет времени — нет движе­ния.

Мы не можем выйти из этого факта и, мысля логически, непременно должны признавать два на­чала. Если же мы начинаем считатьнелогичным самое признание двух начал, то мы должны при­знать как единое начало сознание, а движение признать иллюзией сознания.

Что же это значит? — Это значит, кто «монисти­ческого материализма» быть не может. Материа­лизм может быть только дуалистическим, то есть он должен признавать два начала: движение и со­знание. Как только он признал одно качало, он ста­новится идеализмом.

Но для того, чтобы мыслить идеалистически, нужно, чтобы идеализм не был дуалистическим. Потому что как невозможен «монистический мате­риализм» — так же точно невозможен и «дуалисти­ческий идеализм».

Для того чтобы прийти к чистому и строгому монистическому идеализму, необходима глубокая и коренная перестройка всех наших понятий. Здесь возникает новая трудность.

Наши понятия связаны с языком. Язык наш глубоко дуалистичен.Это страшный тормоз. Я уже сказал раз, как тормозит нашу мысль язык, не да­вая возможности выразить отношений существующей Вселеннойи На нашем языке есть только одна вечно становящаяся Введенная. «Постоянное теперь» на наем, языке выражено быть не может.

Таким образом, наш язык изображает нам заведо­мо ложную Вселенную.Двойственную, когда она в действительности едина, — и вечно становящуюся, когда она в действительности вечно существует.

И если мы уясним себе» насколько это меняет дело, если мы поймем, до какой степени наш язык закрывает для нас действительный вид мира, мы увидим, что на нашем языке не только трудно, на даже абсолютно нельзя выразить правильного от­ношения вещей реального мира. Эта трудность может быть побеждена только пу­тем образования новых понятий и расширенных аналогий.

 Дальше будут выяснены принципы и методы этого расширения, уже имеющиеся у нас и могу­щие быть извлеченными из запаса нашего знания, Пока нам важно установить одну вещь — необходи­мость однообразия - монистичность Вселенной.

В сущности, даже безразлично, что выбрать для обозначения единства— материю или дух. Можно стоять на том, что все материально, рассматривать мысль как тонкую материю. И можно стоять на том,, что see духовно, рассматривать материю как создание духа. Но только необходимо стоять твердо на чем-нибудь одном Нельзя смешивать дух и ма­терию. Нельзя представлять Вселенную частью ду­ховной и частью материальной. Это просто логичес­ки невозможно. А если признавать одно напало у Вселенной, то совершенно безразлично, какое, важ­но только знать, что это одно. Считайте мысль такой же материальной, как стол. Здесь фудет меньше ошибки, чем думать, что мысль о столе и самый стол нечто различное, из разного материа­ла. Вся задача именно в том, чтобы понять и признать единство материи и духа. А в каких терми­нах, под каким флагом будет сделано это признание — это уже не существенно. Важно, чтобы чело­век, смотря на стол, на материальный стол, сто­ящий перед ним, ясно понимали отдавал себе от­чет, что этот стол ничем не отличается от его мыслей. Важно, чтобы человек понимал, что мате­рия и мысль это одно и то же.

Таким образом, принципиально неважно, что считать началом:дух или материю. Важно призна­вать их единство.

Но раньше было показано, что материальное представление Вселенной имеет большие неудоб­ства. Неудобства заключаются главным образом в том, что, представляя себе духовный мир матери­альным, человек представляет его в то же время трехмерным. А трехмерное представление духовно­го мира — это уже явный абсурд, — ведущий к другим абсурдам.

В результате соображений о тонких состояниях материи илипсихофизических эманациях человек непременно должен прийти к заключению, «что... если и впрямь существует Господь, это есть толь­ко вид кислорода».

Поэтому в интересах правильного мышления не­обходимо сразу представлять себе началом дух, то есть сознание. Это избавит от многих ненужных блужданий по окольным путям и по тупикам.

И раньше уже было указано, что если вообще признавать существование сознания, то необходимо признать, что существует только одно сознание, и больше ничего.

Но что же такое материя? — спросит «по­зитивист».

Логическое понятие, то есть форма сознания, отвечу я. Вы никогда не видали материи и никог­да не увидите ее, вы только мыслите ее.

—Ну, а вот это дерево, вещество из которого сделают стол, что это такое?

Комплекс ощущений, проектированный в про­странство;

— Но это дерево существует?

Существует, но истинной природы его существо­вания мы не аяаем. Все; что мм знаем о нем, — это форма нашего восприятия его.

— Но если нас не будет, оно будет продолжить существовать?

Да, для сознаний, работающих в аналогичных с нами условиях восприятия, она будет существовать в тех же формах, как для нас. Но само по себе это вещество будет существовать как-то совершенно иначе, — как, мы не знаем. Но несомненно — не в пространстве и времени. Вероятно, все одинаковое дерево разных веков и разных частей света образует одну массу — одно тело — может быть, одно суще­ство. Несомненно, что отдельного существованиято вещество (или та часть вещества), из которого сделан этот стол, иначе, как в нашем восприятии, не имеет.

Мы установили, что прямым методом, помимо речи и аналогий, мы узнать о существовании чужо­го сознания не можем.

 Что же. дает нам основание думать, что в мире есть сознания, кроме наших человеческих, ограни­ченных сознаний животных и полусознаний расте­ний?

Прежде всего то обстоятельство, что если бы такие сознания существовали, то мы, с нашими сред­ствами, не могли бы узнать о них. Это, конечно, не доказательство их существования. Ио это объясня­ет, почему мы не знаем их, если они существуют. Затем то обстоятельство, что мы знаем о суще­ствовании сознаний только в нашем разрезе мира и в низших (люди, животные, растения)» Между тем у нас нет никаких оснований думать, что в высшем разрезе мира, то есть в четырехмерном простран­стве, нет сознании. Наоборот, логически все гово­рит нам, что они должны быть и должны быть сильнее наших.

И наконец, те соображения, что мир есть созна­ние, что все в нем сознательно, и ничего несозна­тельного вообще нет и быть не может.

Самое главное все-таки то, что у нас нет основа­ний считать свое сознание единственной и высшей формой сознания в Вселенной.

Вопрос стоит теперь так: как мы могли бы уз­нать о существовании сознаний других разрезов мира, высшего пространства, если бы они суще­ствовали?

Двумя способами: путем общения с ними и пу­тем заключения по аналогии

Что нужно для этого?

Для первого нужно, чтобы наше сознание полу­чило возможностьобщения с ними, а для второго нужно, чтобы наше сознание само стало аналогично им, то есть вышло из рамок трехмерного мира.

Как это может произойти?

Последнее может произойти путем постепенного расширения способности аналогии. Стараясь мыс­лить вне обычных категорий, стараясь смотреть на вещи и на себя с новой стороны, стараясь освобож­дать свое сознание от привычных пут представле­ния во времени и пространстве — мы постепенно начинаем замечать аналогии между вещами, между которыми раньше ничего не замечали. Наш ум ра­стет. Вместе с ним растет способность делать анало­гии. Эта способность с каждой новой достигнутой ступенью расширяет и обогащает наш ум. С каж­дой минутой мы идем быстрее, каждый новый шаг делается легче. Наше сознание делается иным. И тогда, применяя к себе самому свою расширенную способность делать аналогии и смотря кругом, оно вдруг видит вокруг себя ряды сознаний, о суще­ствовании которых раньше оно не подозревало. И оно понимает, почему оно раньше не видало их. Они лежат в другой плоскости, не в той, в которой раньше жило сознание. Таким образом, не что иное, как именно способность делать новые анало­гии, переводит наше сознание в иную плоскость бытия.

Сознание человека начинает проникать в род­ственный ему самомумир ноуменов. При этом на­чинает изменяться взгляд человека и на явлениянашего мира. Явления могут вдруг получить в его глазах совершенно другую группировку. Как мы уже говорили, одинаковые вещи могут оказаться разными, разные — одинаковыми; совершенно от­дельные, несвязанные вещи могут оказаться частя­ми одного большого целого, какой-нибудь совершен­но новой категорией, а вещи, кажущиеся нераз­рывно связанными, составляющими одно целое, на самом деле могут оказаться проявлениями разных сознаний, не имеющих между собой ничего общего и даже не знающих о существовании друг друга. Таким, то есть состоящим из разных сознаний, представляющим собою как бы поле битвы равных сознаний, может оказаться всякое целое нашего мира: человек, животное» планета.

В каждом целом нашего мира мы видим множе­ство противоположныхтенденций, наклонностей, стремлении, усилий. Каждое целое — как бы арена борьбы множества противоположных сил, из кото­рых каждая действует сама по себе, стремится к своей цели, обыкновенно к разрушению целого.Но взаимодействие этих сил составляет жизнь целого. И во всем всегда действует нечто, ограничивающее деятельность отдельных тенденций. Это нечто — сознание целого. Установить существование этого сознанияпутем аналогии с собой или при помощи общения € ним и обмена мыслями мы не можем.

Но нам открывается новый путь. Мы видим от­дельную, совершенно определенную функцию (со­хранение целого целым). За этой функцией мы предполагаем отдельное нечто. Отдельное нечто, имеющее определенную функцию, невозможно без сознания. Бели целое обладает сознанием, то и от­дельная тенденция или силы тоже должны обла­дать сознаниями. Тело или организм является точ­кой пересечения линий этих сознаний, местом встречи, может быть, полем битвы. «Я* — это и есть в действительности поле битвы, на котором в каждый момент берет верх та или другая эмоция, та или другая привычка, наклонность, подчиняя себе в данный момент остальные и отождествляя с «я». Но и «я» — существо, имеющее свою жизнь, только плохо сознающее, из чего оно само состоит, и связывающее себя то с одной своей частью, то с другой. Имеем ли мы основание предполагать в органах и членах тела, в мыслях и эмоциях челове­ка существа? Имеем, так как знаем, что ничего бессознательного не существует, — и всякое нечто, имеющее отдельную функцию, должно иметь от­дельное сознание.

Все сознания, которые мы можем предположить в мире многих измерений, могут не знать друг дру­га, то есть не знать о том, что мы их связываем в разные целые в нашем феноменальном мире, как вообще они могут не знать нашего феноменального мира и его отношений. Но себя самих они должны сознавать, хотя степени ясности их сознания мы определить не можем. Оно может быть и яснее на­шего, и может быть туманнее, находиться как бы во сне. Между этими сознаниями может идти не­прерывный, но плохо сознаваемый обмен мыслей, подобный обмену веществ в живом теле. Некоторые чувства могут испытывать сообща, некоторыемыс­ли могут возникать у них как бы сразу у всех, од­ного порядка, под влиянием общих причин. По линиям этого внутреннего общения сознания долж­ны разделяться на разные целые, совсем непонят­ных нам или отчасти предполагаемых категорий. Сущность каждого такого отдельного сознания дол­жна заключаться в том, что оно должно знать себя и свои ближайшие функции и отношения; оно дол­жно чувствовать вещи, аналогичные себе, и должно иметь возможность рассказывать о себе и о них» То есть это сознание должно заключаться в том, что перед ним всегда должна стоять картина самого себя и ближайших отношений. Оно как будто вечно пересматривает эту картину и немедленно передает ее другому сознанию, вступающему с ним в обще­ние.

Если мы представим себе мир состоящим из та­ких сознаний, то мы должны признать, что они расположены в каком-то особом порядке, не отвеча­ющем ни одному из известных нам. Если мы пред­ставим себе линию, соединяющую эти сознания, то мы должны сказать, что эта линия не идет ни по одному из известных нам измерений пространства: ни по его длине, ни по широте, ни по высоте, ни по времени(4-е измерение), ни по высоте сознания над временем (5-е измерение) — а идет по какому-то со­всем другому направлению, перпендикулярному ко всем предыдущим и не параллельному ни одному из них — по направлению шестого измерения. И если между сознаниями может идти внутреннее общение, то оно должно идти по этой линии, по шестому измерению.

Шестое измерение есть линия, соединяющая все сознания мира, образующая из них одно целое.

Существуют или не существуют эти сознания в других разрезах мира, кроме нашего, мы их при существующих условиях нашего восприятия ощу­тить не можем. Наше сознание чересчур-поглощено ощущениями феноменального мира и самим собой, и поэтому просто, вероятно, не отражает впечатле­ний, приходящих к нему по линии 6-го измерения, или отражает так слабо, что они не фиксируются у него в сколько-нибудь заметной форме. И наше со­знание не дает себе отчета, что оно находится в постоянном общении с ноуменом всего окружающе­го, и близкого, и далекого, с сознаниями, подобны­ми ему и совершенно различными, с сознанием все­го в мире и с сознанием всего мира. Если же впе­чатления, приходящие по 6-му измерению, на­столько сильны, что сознание ощущает их, то оно немедленно проектирует их во внешний феноме­нальный мир и ищет для них причину в феноме­нальном мире, совершенно так же, как двумерное существо, живущее на плоскости, ищет на своей плоскости причины впечатлений, идущих из на­шего мира.

Наше сознание ограничено своим феноменаль­ным восприятием, то есть окружено самим собой. Мир феноменов, то есть форма собственного вос­приятия, окружает его, как кольцом, как стеной, и, кроме этой стены, наше сознание ничего не ви­дит.

Но если ему удается выйти из этой стены, оно неизбежно видит в мире очень много нового.

Если мы отделим элементы себя в нашем воспри­ятии, пишет Хинтон («Новая эра мысли»); то между прочим мы найдем, что мертвое состояние, которое мы приписываем внешнему миру, не заключается в вещах, но налагается на них нами самими, вслед­ствие ограничений нашего еознаюш. Только элемен­ты себя в нашем знании заставляют нас говорить о механической необходимости, о мертвой материи. Когда-то ограничение падает, мы видим дух мира, так же как видим дух нашего друга, то есть видим нечего; лоно отделимое от материального тела.

Наших мыслительных средств достаточно в насто­ящее время, чтобы показать нам человеческие души; но все за исключением человеческих существ кажется для нашей науки неодушевленным. Нужно освободиться от элемента себя в восприятии, и это все изме­нится.

И на самом деле, так ли абсолютна непознавае­мость ноуменального мира для нас, как нам иногда кажется?

В «Критике чистого разума» и в других сочине­ниях Кант отрицал возможность «духовного зре-ния». Но в «Грезах духовидца» он не только признал эту возможность, но и дал ей одно из лучших определений, какое мы до сих пор имеем. Он прямо заявляет:

Сознаюсь, я очень склонен признать, что суще­ствуют бестелесные натуры и что душа моя принадле­жит к классу этих натур. — Эти бестелесные суще­ства, непосредственно связанные между собою, обра­зуют одно великое целое, называемое нами духовным миром. Каждый человек есть существо двух миров: мира бестелесного и мира материального, и некогда будет непременно доказано, что и в земном своем существовании человеческая душа общается с бесте­лесными духами, влияя на них и получая обратно множество впечатлений, которые не сознаются и не могут сознаваться, пока не поколеблется связь наша с телом.

 Человеческую душу надо бы было считать уже в течение настоящей жизни человека одновременно связанною с двумя мирами, из которых она ясно вос­принимает только материальный мир, пока наши два лица соединены друг с другом нашим телом.

Поэтому, хотя у нас и один субъект, одновременно принадлежащий видимому и невидимому мирам, как их член, у нас не одно лицо, ибо представления об одном мире, в силу своей особенной природы, не со­провождаются представлениями о другом мире, поче­му то, что я мыслю как дух, не познается мною как человеком и наоборот,

Рождение, жизнь, смерть — только состояния души... Следовательно, преходяще только напде тело, субстанция же наша преходяща, и она должна была существовать и в то время, когда не существовало нашего тела. Жизнь человека двойственна. Она слага­ется из двух жизней — животной и духовной. Первая жизнь есть жизнь человека, и, чтобы человек жил этой жизнью, ему потребно тело. Вторая его жизнь есть жизнь духов; его душа живет этой жизнью от­дельно от тела, и должна жить ею по отделении своем от тела,

В статье о Канте в «Северном вестнике» 1888 года А. Л. Волынский говорит, что как в своих Vorles-ungen, так и в «Грезах духовидца» Кант не допус­кает только одного — возможности физического восприятия духовных явлений.

Таким образом, Кант признавал не только воз­можность существования духовного сознательного мира, но,и возможность общения с ним,

Гегель строил всю срою философию на возмож­ности непосредственного познания истины, на ду­ховном зрении.

Теперь, подходя к вопросу о двух мирах с психо­логической стороны, со стороны теории познания, мы должны твердо установить, что, прежде чем мы можем надеяться достигнуть что-нибудь из области ноуменов» мы должны определить чисто интеллек­туальным путем, путем рассуждения, то, что мо­жем, из свойств мира многих измерений. Весьма вероятно, что этим способом мы можем определить очень немного. Возможно, что наши определения будут чересчур грубы, не вполне будут соответствовать тонкой дифференциации отношений ноуме­нального мира. Все это возможно. И со всем этим мы должны считаться. Но все-таки мы должны определить то, что можем определить, и выяснить возможно точнее, каким не может быть ноуме­нальный мир, и — если это удастся нам — каким oн  может быть, — какие отношения невозможны в нем и какие возможны.

Это необходимо для того, чтобы, приходя в со­прикосновение с ноуменальным миром, наше созна­ние могло отличать его от феноменального» — и главное, чтобы оно не принимало за ноуменальный мир простое отражение феноменального мира — мир снов» Мы именно потому и не знаем мира при­чин, именно потому и заключены в тюрьме феноме­нального мира, что мы не умеем различать, где кончается один и где начинается другой.

Мы находимся в достоянном соприкосновении с миром причин, мы живем в нем, потому что наше сознание и наша непонятная нам функция в мире — часть его или отражение его. Но мы не видим его и не знаем, потому что или мы отрица­ем его, считаем, что все существующее феноме­нально и кроме феноменального ничего нет, или мы признаем его, но стремимся постигнуть его в формах трехмерного феноменального мира; или, наконец, ищем его и не находим, потому что те­ряем путь среди обманов и иллюзий отраженного феноменального мира, который мы ошибочно принимаем за ноуменальный.

В этом и заключается трагедия наших духовных исканий. Мы не знаем, чего ищем. И единственный способ избавиться от этой трагедии — это предва­рительное интеллектуальное определение свойств того, что мы ищем.Не имея этих определений, только с одними неопределенными ощущениями, мы не должны подходить к миру причин, — мы заблудимся на его границе.

Это понимал Спиноза, который писал, что он не может говорить о Боге, не зная его свойств.

Когда я изучал Эвклида, писал он[5] то я прежде всего узнал, что три угла треугольника равны двум прямым, и это свойство треугольника было мне впол­не понятно, хотя я и не знал многих других его свойств. Что же касается духов и привидений, то я не знаю ни одного их свойства, но постоянно слышу о них различные фантазии, в которых нет возможности разобраться.

Мы выяснили некоторые вещи, которые позво­ляют нам разобраться в мире ноуменов, или в «мире духов». И мы должны воспользоваться ими»

Прежде всего мы можем сказать, что мир ноуме­нов не может быть трехмерным и не может быть в нем ничего трехмерного, то есть соизмеримос фи­зическими предметами, похожего на них по внеш­нему виду, имеющего форму; то есть не может быть ничего, имеющего протяжение в пространстве и меняющегося во времени. А главное, там не может быть ничего несознательного.В мире причин все должно быть сознательно, потому что он сам есть сознание— душа мира.

Дальше мы выясним другие определенные свой­ства мира причин. Пока, пользуясь теми определе­ниями, какие у нас есть, мы должны искать его во всем окружающем нас и в себе самих.

При этом нет никакой надобности обращаться к миру заведомо таинственного, к тому, что нам ка­жется таинственным до преимуществу. Тайны пол­но все. В сущности, разделение вещей на «таин­ственные» и «простые» наивно до чрезвычайности. Как будто есть в мире что-нибудь простое. Как будто есть в мире что-нибудь, что мы понимаем и знаем. Ничего такого нет! Все тайна. Все сверхъес­тественно.

Тайна времени проникает все. Чтобы ее почув­ствовать, не нужно могильных привидений, не нужно голосов из загробного мира. Она чувствуется в каждом камне.

Тайна мысли проникает все. Как только мы пой­мем, что мысль не есть «функция движения», а что самое движение есть только иллюзия мысли, — и начнем чувствовать глубину этой тайны, нам по­кажется смешной и детской тайна мертвецов, выле­зающих из могил.

Тайна бесконечности — больше всех тайн. Она говорит нам, что весь ниш огромный мир — вся видимая Вселенная не имеет измерения рядом с бесконечностью — равна точке, математической точке/ не имеющей никакого протяжения. В «поло­жительном» мышлении мы все время делаем уси­лия, чтобы забыть об этом, не думать.

ГЛАВА XV

Сознательная Вселенная. Разные виды сознаний. Разные линии сознательности. Одушевленная приро­да» Души камней и души деревьев. Душа леса. Чело­веческое «я», как коллективное сознание. Человек как сложное существо. «Человечество» как существо. Мировое сознание. Лицо Махадевы. Проф. Джемс о мировом сознании. Идеи Фехнера. Зенд-Авеста. Жи­вая земля.

Если в мире существует сознание — то сознание должно быть во всем.

Мы привыкли приписывать одушевленность и сознательность в той или другой форме только тем объектам, которых мы называем «существами», то есть тем, которых мы находим аналогичными с нами по функциям, определяющим в наших глаза одушевленность.

Неодушевленные предметы и механические яв­ления для нас безжизненны и бессознательны.

Но это не может быть так.

Только для нашего ограниченного ума, для нашей ограниченной способности общения с другими созна­ниями, для нашей ограниченной способности анало­гии — сознание проявляется в определенных классах живых существ, рядом с которыми существуют длин­ные ряды мертвых вещей и механических явлений.

Но если бы мы не могли говорить друг с другом, если бы каждый из нас не мог по аналогии с собой заключить о существовании сознания в другом че­ловеке, то каждый считал бы сознательным только себя, а всех остальных людей относил бы к механи­ческой «мертвой» природе.

Иначе говоря, мы признаем сознательными только существа, плохо или хорошо сознающие себя в трехмерном разрезе мира, то есть существа, сознание которых аналогично нашему. Других мы не знаем и узнать о них не можем. Все «существа», сознающие себя не в трехмерном разрезе мира, для нас недоступны. Если они проявляются в нашей жизни, то их проявления мы должны считать действиями мертвой и бессознательной природы. Наша способность аналогии ограничена этим раз­резом. Мы не можем логически мыслить вне усло­вий трехмерного разреза. Поэтому нам должно ка­заться мертвым и механическим все, что живет и сознает себя не аналогично нам.

Но ничего мертвого и механического в природе быть не может. Если вообще существует жизнь и сознание, то они должны быть во всем. Жизнь и сознание составляют мир.

Если смотреть с нашей стороны, со стороны фе­номенов, то нужно сказать, что веяное явление, всякая вещь обладает сознанием.

Гора, дерево, рыба, капля воды, дождь, планета, огонь — каждое в отдельности должно обладать своим сознанием.

Если досмотреть с той стороны, со стороны ноу­менов» то нужно сказать, что всякая вещь и всякое явление нашего мира есть проявление в нашем раз­резе какого-то непонятного нам сознания из другого разреза, сознания, имеющего там непонятные для нас функции. Одно сознание там таково и его фун­кция такова, что оно проявляется здесь в виде горы, другое в виде дерева* третье в виде рыбы и т. д.

Гора есть функция сознания А в нашем разрезе.

Дерево есть функция сознания В в нашем разрезе.

Река есть функция сознания С в нашем разрезе.

Сознаний А, Б, С мы совсем не знаем, — потому что они не аналогичны нашим, и можем только догадываться об их существовании.

Феномены нашего мифа очень различны Если они не что иное, как проявления в нашем мире разных сознаний, то эти сознания так же должны быть очень различны.

Между сознанием горы и сознанием человека должна быть такая же разница, как между горой и человеком,

Раньше мы признали возможность различных существований. Мы говорили, что и дом существу­ет, и человек существует, и идея существует, — но все существуют различно. Если мы продолжим эту мысль, то мы найдем очень много родов различных существований.

Сказочная фантазия, одушевляя весь мир, при­писывает горам, рекам и лесам человеческие созна­ния. Но это так же неверно, как полное отрицание сознательности в мертвой природе. Ноумены так же различны и разнообразны, как феномены, слу­жащие их проявлением в нашей сфере.

У всякого камня, у всякой песчинки, у всякой планеты есть ноумен, заключающийся в жизни и в сознании и связывающий ее с какими-то непости­жимыми для нас целыми.

Активность жизни отдельных единиц может быть очень различна, та есть их отношение ко вре­мени может быть разное. Может быть, можно ска­зать, что они представляют собой различные линии четвертого измерения - один параллельны време­ни, как мы ощущаем его, другие пересекают его. Затем, степень активности жизни можно рассмат­ривать со стороны воссоздаваемости себя. В неорга­нической, минеральной природе эта активность так мала, что доступные нашему наблюдениюединицы згой природы не воссоздают себя.

Хотя это очень легко может нам только так ка­заться вследствие недостаточной широты нашего взгляда до времени и в пространстве.

Если наблюдать изнутри один кубический сантиметр человеческого тела, не зная о существова­нии всего тела и человека, то явления, происходя­щие в этом кубике тела, будут казаться стихийны­ми явлениями мертвой природы. Но, во всяком случае для нас» явления разделя­ются на живые и механические, и видимые объек­ты разделяются на органические и неорганические. Последние без сопротивления дробятся, оставаясь такими же. Камень можно расколоть пополам — будет два камня. Если разрезать пополам улитку, то это ire будет две улитки. Это значит, что сознание камня очень просто, примитивно, настолько просто, что оно может дробиться, не меняясь. Это сознание химических элементов и физических свойств камня, Бели камень раздробить в мелкую пыль, каждая пылинка будет состоять из тех же химических элементов, обладать теми же физичес­кими свойствами, как и весь камень. Это значит, что сознание каждой пылинки будет равно созна­нию камня, только сознание массы, величины и веса будет уменьшаться. Но улитка состоит из жи­вых клеток. Каждая живая клетка уже очень сложное сознание, гораздо сложнее камня. Затем, клетки образуют органы тела улитки. Органы еще более сложные сознания, чем клетки. Тело улитки обладает способностями двигаться, питаться, испы­тывать удовольствие или неудовольствие, стремить­ся к первому, избегать второго — и, главное, оно обладает способностью размножаться, создавать новые подобные себе формы, комбинировать в эти формы неорганическое вещество, заставлять слу­жить им физические законы. Улитка — сложный центр переработки одних физических энергий в другие. Этот центр имеет свое сознание. Поэтому улитка неделима. И ее сознание бесконечно выше сознания камня. У улитки есть сознание формы, то есть форма улитки как бы познает «себя. Форма камня не сознает себя.

Камень перестанет быть камнем, только будучи разложен на химические элементы. Эти химичес­кие элементы — единицы другого порядка, чем ка­мень. Их уничтожить или превратить во что-ни­будь другое при известных нам физических услови­ях нельзя. Физические свойства камня тоже не ис­чезнут, они перейдут в другие тела» соединяясь с подобными себе. Таким образом, камень можно уничтожить. Сознаниеэтого камня может исчез­нуть как единица. Но элементы, из которого оно состояло, будут жить. Линии точкой пересечения которых был этот камень, пойдут дальше в разные стороны.

В органической природе, где мы видим жизнь, легче увидать сознание. В улитке, в живом суще­стве, мы уже без труда допускаем маленькое созна­ние. Но — живые существа это не только отдель­ные, неделимые организмы — всякое неделимоеесть живое существо. Каждая клетка в организме живое существо, и оно должно быть до известной степени сознательным.

Каждая комбинация клеток, имеющая опреде­ленную функцию, тоже Живое существо. Другая, высшая комбинация — орган — тоже живое суще­ство и обладает своим сознанием.

Неделимость в нашей сфере является призна­ком определенной функции. Бели всякое явление на нашей плоскости есть проявление того, что есть сознание на другой плоскости, то неделимость с нашей сторойы, очевидно, соответствует неделимос­ти, индивидуальности, сознания с той стороны. Делимость с нашей стороны показывает делимость с той стороны. Сознание делимого может быть толь-кб коллективный, не индивидуальным сознанием. Мы Признаем сознание только у целого организ­ма. Но целый организм, как мы уже установили, является толъко разрезом некоторой величины, которую мы можем назвать жизнью этого организма от рождения до смерти. Эту жизнь можно пред­ставить себе в виде вытянутого во времени тела четырех измерений. Физическое трехмерное тело является только разрезом этого четырехмерного тела. Но если трехмерный разрез обладает созна­нием, то все четырехмерное тело, Линза Шарира, несомненно, должно обладать своим сознанием. Таким образом, у человека мы совершений ясно видим три сознания: первое — сознание тела; второе — это личность, «я», которое мы знаем; третье— сознание всей его жизни. На нашей сту­пени развитии три эти сознания очень плохо зна­ют друг друга, сообщаясь только под наркозом, в трансах, в экстазах, во сне» в гипнотических и ме­диумических состояниях. Кроме известных нам са­мим наших собственных сознаний, с которыми мы неразрывно связаны, нас окружают другие много­численныесознания, которых мы тоже не знаем. Эти сознания мы часто чувствуем.Их жизни слагаются из наших жизней. Это добрые или злые духи, помогающие нам или губящие нас. Семья— коллективная единица — несомненно, обладает своим сознанием так же, как обладает своей жизнью. Всякая группа людей, имеющая отдельную функцию и ощущающая свою внутреннюю связь и единство, как философская школа «Церковь», секта, масонский союз, общество, партия и т. п., — несомненно, живое и «озйатель-нйе сущёетьо. Народ, нация — живое существо. Вид — Homo sapiens, человечество тоже живое су­щество. Это Большой человек Адам Кадмон — каббал истов.

Адам Кадмон — это существо, живущее в лю­дях, совмещающее в себе жизни всех людей, Об этом говорит Е. П. Блаватская в своем большом со­чинении «The Secrete Doctrine» (т. Ш, с. 146).

«... по образу и подобию Божию был создан не Адам из праха(человек), о котором говорится в главе II книги «Бытия», но Божественное Двуполое Существо (о котором говорится в главе I «Бытия»), или Адам Кадмон».

Адам Кадмон это человечество или Homo Sapiens науки, то есть «вид» человека — Боже­ственное Существо.

О высших сознаниях очень хорошо говорит Хинтон.

Тем же процессом, каким мы узнаем о существова­нии других людей кругом себя, мы можем узнать о высших существах (high intelligences), которыми мы окружены. Мы чувствуем их, но не можем предста­вить их себе.

Для того, чтобы реализовать их, необходимо раз­вить наше чувство восприятия.

Способность видеть телесными глазами ограничена трехмерным миром. Но внутреннее зрение не имеет этого ограничения. Мы можем развить в себе силу зрения в высшем пространстве, можем образовать по­нятия о реальностях в этом пространстве, точно так же как в нашем обыкновенном пространстве.

Этим будет положено основание для восприятия других существ кроме человека,

По отношению к этим высшим существам мы по­хожи на слепых или на заблудившихся детей. Мы знаем, что мы члены одного тела, ветви одного куста, но мы не можем различать иначе, как инстинктом и чувством, где и в чем это тело и этот куст.

Наша задача заключается в том, чтобы уменьшить ограничения нашего восприятия.

Природа состоит из множества существ, к понима­нию которых мы стремимся. Для этой цели мы долж­ны, прежде всего, образовывать новые понятияи сливать вместе ряды наблюдений из разных областей. История нашего умственного прогресса лежит в рос­те новых понятий.

И когда новое понятие образовано, оно кажется простым и естественным. Мы спрашиваем себя, что мы выиграли, и отвечаем: ничего, мы просто устрани­ли одно из очевидных ограничений нашего сознания.

Может быть поставлен вопрос — каким образом в настоящее время мы приходим в соприкосновение с высшими существами? И, очевидно, ответ будет, что мы приходим в соприкосновение с ними, когда стре­мимся образовать органические союзы, то есть союзы, в которых деятельность отдельных индивидуумов сра­стается живым образом.

В таком соединении людей, как роенная империя или порабощенный народ, нет естественно растущего ядра, и через него мы не можем надеяться войти в соприкосновение с нашими высшими судьбами (higher destinies). Но в дружбе, в добровольных союзах и больше всего в семье мы стремимся к нашей высшей жизни.

Как для изучения отдаленных звезд требуются специальные, материальные приспособления, так для изучения природы существ выше нас требуется спе­циальное умственное приспособление. Мы должны приготовить известным образом нашу мыслительную способность (силу мысли), так же как мы приготовля­ем особые аппараты для усиления нашего зрения. В одном случае нам нужен внешний телескоп, а в дру­гом — известное построение в нашем собственном интеллекте.

Эта одушевленность Вселенной идет по самым разнообразным направлениям»Это дерево — живое существо. Береза вообще — вид — живое существо»

Березовая роща тоже живое существо. Лес, в кото­ром деревья различных пород, трава, цветы, мура­вьи, жуки, птицы, звери, — тоже живое существо, живущее жизнью всего входящего в него, сознаю­щее всеми сознаниями, из которых оно состоит.

Эта идея интересно выражена в статье П. А. Фло­ренского «Общечеловеческие корни идеализма» («Бо­гословский вестник» 1909, П, с. 288).

Для многих ли лес есть не только собирательное существительное и риторическое олицетворение, то есть чистая фикция, а нечто единое, живое?.. Реаль­ное единство есть единство самосознания... Многие ли признают за лесом единство, то есть живую душу леса как целого — лесного, лесовика, лешего! Соглас­ны ли вы признать русалок и водяных — эти души водной стихии?

Активность жизни собирательных существ как леса — совсем не такова, как активность жизни отдельных пород растений и животных, а актив­ность жизни пород совсем не такова, как актив­ность жизни отдельных особей.

Именно различие функций, выражающееся в различной активности жизни, показывает на разли­чие сознаний разных «организмов». ,

Активность жизни отдельного листика березы, конечно, бесконечно ниже активности жизни дере­ва; активность жизни дерева совершенно не такова, как активность жизни вида; и жизнь вида не тако­ва, как жизнь леса.

Функции этих четырех «жизней» совершенно различны и соответственно этому должны быть раз­личны сознания.

Сознательность одной клетки человеческого тела должна быть настолько же ниже в сравнении с со­знанием тела, то есть с «физическим сознанием человека», насколько ниже ее жизненная активность в сравнении с жизненной активностью всего организма.

Таким образом, мы рассматриваем ноумен явле­ния как душу явления. То есть скрытая душа явле­ния есть его ноумен. Понятие души явленияили ноумена явления заключает в себе жизнь и созна­ние, и их функции в непонятных нам разрезах мира, — выражением которых в нашей сфере явля­ется феномен.

Идея одушевления Вселенной неизбежно приво­дит к идее «души мира» — «Существа», проявле­нием которого является видимая Вселенная.

Идея «души мира» особенно образно понималась в древних религиях Индии. Мистическая поэма «Бхагавадгита» дает замечательный образ Махаде-вы, то есть великого Девы, жизнью которого явля­ется наш мир.

Так излагал Кришна свое учение ученикам... под­готавливая их к восприятию высоких истин, раскры­вающихся в минуту просветления перед его умствен­ным взором.

Когда он говорил о Махадеве, его голос становился глубоким и черты освещались внутренним светом.

Однажды Арджуна, в порыве смелости» сказал ему:

Дай нам узреть Махадеву в его божественной форме. Сможем ли мы лицезреть его?

И тогда Кришна... начал говорить о существе, ко­торое дышит во всякой твари, обладает сто тысячью форм с бесчисленными устами и с глазами, обращен­ными во все стороны, и которые в то же время пре­вышает все сотворенное всем объемом бесконечности, которое содержит в своем неподвижном теле всю дви­жущуюся Вселенную, со всем миром. Если бы в небе­сах зажглось одновременно сияние тысячи солнц, сказал Кришна, оно не сравнялось бы с сиянием еди­ного всемогущего.

Когда он говорил таким образом о Махадевы, луч света такой могучей силы зажегся в глазах Кришны, что ученики не выдержали блеска этого света и упали к ногам Кришны. Волосы на голове Арджуны подня­лись от ужаса, и, склоняясь, он сказал: «Твои слова ужасают нас, мы не в состоянии смотреть на такое существо» которое ты вызываешь перед нашими глазами Его вид потрясает нас. (Цитирую по книге «Великие Посвященные» Шюрэ, перевод Е. П.).

В интересном сббрнике лекций проф. В. Джемса «Плюралистическая Вселенная» («A Pluralistic Universe») есть лекция о Фехнере, посвященная «сознательной Вселенной».

Обыкновенный моническцй идеализм, говорит проф. Джемс, опускает все промежуточное. Он при­знает только крайности, как будто за первым грубым лицом феноменального мира со всеми его свойствами ничего не может быть найдено, кроме самого высшего во всем его совершенстве. Во-первых, я и вы, такие, какие мы сейчас в этой комнате; и затем сейчас же, как только мы заглядываем под эту поверхность, само невыразимое абсолютное. Разве это не показыва­ет в высшей степени бедного воображения? Разве на самом деле наша Вселенная не создана по более бога­тому образцу, с местом в ней для длинной иерархии существ? Даже материалистическая наука делает Все­ленную богаче по терминологии — со своими молеку­лами, эфиром, электронами и пр. Но абсолютный идеализм, представляя себе реальность только в ин­теллектуальных формах, не знает, что ему делать с телами, какого бы рода они ни были, и не может пользоваться никакой психофизической аналогией или соотношением.

Совершенно на другой точке зрения стоял Фехнер, из сочинений которого Джемс приводит большие выдержки. Идеи Фехнера настолько близки к тому, что говорилось в предыдущих главах, что мы должны остановиться на них подробнее.

Первородный грех нашего, как обычного, так и научного, мышления заключается, по мнению Фехне­ра, во въевшейся в нас привычке рассматривать ду­ховноене как правило, а как исключение в природе. Вместо того, чтобы думать, что наша жизнь питается от груди другой великой жизни, a наша индивидуаль­ность поддерживается другой великой индивидуаль­ностью, которая неизбежно должна быть сознательнее и независимее всего, что она производит, мы обыкно­венно рассматриваем все лежащее за пределами наше­го маленького существования только как золу и пе­пел жизни.

Или, если мы верим в Божественный Дух — мы, с одной стороны, его считаем бестелесным, а с другой стороны, считаем бездушной природу.

«Какой душевный мир или утешение может полу­читься от такой доктрины?» — спрашивает Фехнер. — Цветы вянут от ее дыхания, звезды превращаются в камни, наше собственное тело становится недостой­ным нашего духа и падает до вместилища одних только плотских чувств. Книга природы превращает­ся в сочинение по механике, в котором жизнь рас­сматривается как вид аномалии. Огромная пропасть разверзается между нами и тем, что выше нас, — и Бог становится тонким сплетением абстракций.

Орудие Фехнера, которым он пользуется для оживления Вселенной, есть аналогии...

Бэн определяет гениальность, как способность ви­деть аналогии.

Количество аналогий, которые мог находить Фех­нер, было удивительно. Но он в то же время настаивал на необходимости уметь, делая аналогии, видеть раз­личия. Пренебрежение различиями, говорил он, это обычное заблуждение в рассуждениях по аналогий.

Так, он признал, что раз каждое живое тело обла­дает сознанием, то каждое сознание должно обладать телом. Но из этого совсем не следует, чтобы все тела были похожи друг на друга и чтобы тела существ высшего порядка были похожи на наши. Наше тело приспособлено к условиям нашей жизни. Другие ус­ловия жизни должны создавать другие тела.

Умы высшего порядка требуют тел высшего поряд­ка. Вся земля на которой мы живем, должна, соглас­но Фехнеру, иметь свое коллективное сознание. Такое же сознание должно иметь каждое Солнце, Луна, планеты, и вся солнечная система должна иметь свое более широкое сознание, в котором сознание нашей земли составляет только часть. И вся звездная систе­ма должна иметь свое сознание; и если эта звездная система не есть сумма всего, что есть, то ее сознание есть тоже только часть сознания всего — а матери­ально она вместе со всем остальным, что еще суще­ствует, представляет собою тело тога общего сознания Вселенной, которое люди называют Богом.

Таким образом, хотя Фехнер является монистом в своей теологии, в его Вселенной есть место для всех степеней духовных существ, от человека до все вклю­чающего в себя Бога.

В душу Земли он страстно верит. И он смотрит на Землю как на специального ангела-хранителя людей. Мы можем молиться Земле, думает он.

Его самое главное заключение сводится к тому, что устройство мира тождественно повсюду. В нас са­мих зрительное сознание соединено с глазами, осяза­тельное с кожей. Но ни кожа, ни глаза не знают ощущений друг друга. Они сходятся вместе и приоб­ретают какое-то отношение друг к другу только в бо­лее широком сознании, включающем их в себя, в том сознании, которое мы называем личностью. Совер­шенно подобно этому, говорит Фехнер, мы должны предположить, что мое и ваше самосознание, совер­шенно отдельные и не знающие друг друга, сходятся в высшем сознании, скажем в сознании человеческой расы, которая их знает обоих, пользуется ими, и в которое они входят как составные части.

И подобно тому все человеческое и животное цар­ство сходятся вместе в еще более широком сознании, в сознании Земли они соединяются еще с сознанием ра­стительного царства. И взятое в целом, оно вносит свою долю опыта в сознание солнечной системы и т. д.

Представить себе Землю живым организмом нам мешает отсутствие у нее мозга. Всякое сознание, кото­рое мы познаем прямым путем, кажется нам связан­ным с мозгом. Но наш мозг, который служит первона­чально для того, чтобы приводить в соотношение наши мускульные реакции, выполняет функцию? которую Земля выполняет совершенно другим образом. У нее нет собственных мускулов и членов. Единственные внешние для нее предметы — это другие звезды. Ио им вся ее масса отвечает самыми тонкими изменения­ми в свеем движении и самыми тонкими вибрациями своих частей. Ее океаны, как в гигантском зеркале» отражают небесные светила,; атмосфера преломляет их лучи, как в колоссальной линзе, облака и снежные поля сливают эти лучи в белый цвет, леса к цветы рассеивают всеми красками спектра. Поляризация, ин­терференция, поглощение лучей пробуждают чувственность по отношению к таким вещам, которых не могут заметить наши чересчур грубые чувства.

И для этих космических сношений Земле не нужно мозга, так же как не нужно ни глаз, ни ушей. Наш мозг действительно объединяет и приводит в соотношение бесчисленные функции органов чувств* Нант глаза ничего не знают о звуке, уши ничего не знают о свете, но, имея мозг, мы можем чувствовать звуки и свет вместе и связывать их ассоциативно... Ио разве не может быть других высших средств для объединения вещей, кроме мозговых волокон? Разве ум Земли не может другим способом знать содержание всех наших умов вместе?

Фехнер рассказывает момент своего собственного ощущения истины.

«Раз в весеннее утро я вышел на прогулку. Поля были зеленые, птицы пели, блестела роса, вдали под­нимался дымок, изредка показывался человек; на всем лежал свет точно какого-то преображения. Это был только маленький кусочек земли; и это был только короткий момент ее существования; но однако по мере того, как мой взгляд все больше и больше охватывал ее, я чувствовал не только красоту, но глу­бокую истину в той идее, что земля — это ангел, не­сущий меня по небу...И я спрашивал себя, как мог­ли люди» так далеко уйти от жизни, что считают зем­лю мертвым телом... Это ощущение должно показать­ся фантастическим. Земля есть шарообразное тело, что еще можно узнать в минералогических кабине­тах?..»

Главная идея Фехнера заключается в том, что бо­лее широкие формы сознания состоят из более огра­ниченных. форм, но не представляют собой простой суммы ограниченных форм- Наш ум не есть просто сумма ваших зрительных, слуховых и прочих ощу­щений. Соединяя их вместе, он находит между ними отношения и из этих отношений создает схемы, фор­мы и объекты, которых не может знать каждое чув­ство, взятое в отдельности. Таким же образом душа Земли находит отношения между содержанием моего и вашего ума, такие отношения, которых наши от­дельные умы не сознают. Она создает схемы, формы и объекты» пропорциональные ее более широкому полю действия, для постижения которых наши ду­шевные поля слишком узки. И она анает нас и наши отношения в то время, как мы не знаем ни ее, ни своих настоящих отношений друг к другу. Вся внут­ренняя жизнь Вселенной устроена как будто таким образом, что более широкое сознание всегда может держать под наблюдением более узкое, но никогда не наоборот.

Фехнер сравнивает наши индивидуальные личнос­ти с органами чувств Земли. Мы вносим каждый свое в ее душевную жизнь... И она поглощает наши вос­приятия своей широкой Сферой знания и комбиниру­ет их с другими имеющимися там данными. Причем раз внесенное уже остается в ней навсегда и входит в новые соотношения.

Эти идеи Фехнера изложены в его книге

Я привел такую длинную выдержку из книги проф. Джемса для того, чтобы показать, что идеи одушевленности и сознательности мира совсем не являются новыми или парадоксальными. Это есте­ственная и логическая необходимость, вытекающая из более широкой взгляда на мир, чем тот взгляд, который мы обыкновенно позволяем себе иметь.

Логически мы должны или признать жизнь и сознание во всем, во всей «мертвой природе», или отрицать их совершенно даже в самих себе.

ГЛАВА XVI

Сознание и жизнь. Жизнь как познавание. Сознание как реализация существования. Интеллект и эмо­ции. Эмоции как орудие познания. Эволюция эмо­ций с точки зрения познания. Чистые и нечистые эмоции. Личные и сверхличные эмоции. Уничтоже­ние элемента себя, как средство приближения к истинному познанию. «Будьте как дети...». «Блаженны чистые сердцем...». Ценность морали с точки зрения познания. Недостатки интеллектуализма. Дрэдноты как венец интеллектуальной культуры. Опасности морализма. Моральный эстетизм. Рели­гия и искусство как организованные формы эмоцио­нального познавания. Познание Бога и познание красоты.

Смысл жизни — это вечная тема людских раз­мышлений. Все философские системы, все религи­озные учения стремятся найти и дать людям ответ на этот вопрос. Одни говорят, что смысл жизни в служении, в отдавании себя, в самопожертвовании, в жертве всем, даже жизнью. Другие говорят, что смысл жизни в наслаждении ею, «в ожидании ко­нечного ужаса смерти». Одни говорят, что смысл жизни — это совершенствование и созидание себе лучшего будущего за гробом.Другие говорят, что смысл в приближении к небытию. Третьи, что смысл — в совершенствовании расы, в «устроении

жизни на земле». Четвертые отрицают всякую воз­можность искать смысл.

Недостаток всех этих объяснений заключается в том, что все они пытаются найти смысл жизни вне ее самой — или в будущем человечества, или в про­блематическом существовании за гробом, или в эво­люции Egoпутем долгих последовательных пере­воплощений, вообще в чем-нибудьвне настоящей жизни человека. Но если вместо того, чтобы раз­мышлять, люди просто посмотрят вокруг себя, то они увидят» что в действительности смысл жизни соврем не так темен. Он заключается в познании. Вся жизнь, всеми ее фактами, событиями и случай­ностями, волнениями и «лечениями, всегда прива­дит нас к познанию чего-нибудь. Весь жизненный опыт есть познание. Самая сильная эмоция челове­ка — это стремление к неизвестному. Даже в люб­ви, как мы видим, самое сильное влечение» которо­му приносится в жертву все остальное» это влече­ние к неизвестному, к новому.

В самом начале этой книги мы признали суще­ствующими сознание и мир; «я» и «не-я». Созна­ние определяется как реализация существования.«Я» реализует свое существование и существование мира, часть которого оно составляет. Отношение к себе самому и к миру называется дознанием.

Все душевные свойства человека, все элементы его сознания — ощущения, представления, понятия, идеи, суждения, умозаключения, чувствова­ния, эмоции, даже творчество — это все орудия по­знания, которыми располагает «я».

Чувствование, даже самые высшие, как эстети­ческое, религиозное, моральное» — и творчество, от творчества дикаря, делающего себе каменный то­пор, до творчества Бетховена, — это именно орудия познания.Только нашему узкому человеческому взгляду кажется, что они служат другим целям:

охранению жизни, созиданию чего-то или наслажде­нию. В действительности это все служебное; цель — познание, всегда познание.

Эволюционисты, последователи Дарвина, ска­жут, что борьба за существование и отбор наиболее приспособленных создали ум и чувство современ­ного человека, что ум и чувство служат жизни, охраняют жизнь отдельного индивидуума и вида — и что вне этого, сами по себе, они смысла не име­ют. Но на это можно возразить то же самое, что говорилось раньше против идеи механичностиВсе­ленной. Именно, если существует сознание, то не существует ничего, кроме сознания. Борьба за су­ществование и отбор наиболее приспособленных, если они действительно играют такую роль в сози­дании жизни, тоже являются не случайностями, а продуктами сознания, какого — мы не знаем. И служат, как и все, познанию.

Но мы не реализуем, не видим присутствия со­знания в законах природы. Это происходит потому, что мы изучаем всегда не целое, а часть и не видим сознания, принадлежащего целому. Изучая мизи­нец человека, мы не можем видеть сознания чело­века. И то же самое по отношению к природе. Мы всегда изучаем мизинец природы. Если мы реали­зуем это, мы поймем, что всякая жизнь есть прояв­ление чисти какого-то сознающего себя целого.

Для того чтобы постигнуть сознание целого, нужно понять характер целого. Сознание ее» функция целого. Так, функция человека есть сознание. Но, не поняв характера «человека» Как целого, нельзя понять его сознания.

Для того чтобы понять, что такое наше сознание, нужно выяснить наше отношение к жизни.

Что такое жизнь?

Мы делали попытку, очень искусственную, основанную на аналогий с миром воображаемых двумерных существ, определить жизнь как движение

в сфере, высшей сравнительно с данной. С этой точ­ки зрения всякая отдельная жизнь есть как бы проявление в нашей сфере части одного из созна­ний другой сферы. Эти сознания как будто загля­дывают к нам в этих жизнях, которые мы видим. «Когда умирает человек, закрывается один глаз Вселенной, — говорит Фехнер. — Каждая отдель­ная человеческая жизнь есть момент сознания большого существа, которое живет в нас. Каждая Драч дельная жизнь дерева есть момент сознания суще­ства, жизнь которого составляется из жизней дере­вьев. Сознания этих высших существ не существуют отдельно от низших жизней. Это две стороны одного и того же. Каждое одно человечес­кое сознание в каком-нибудь другом разрезе мира может давать иллюзию многих жизней».

Это очень трудно иллюстрировать примером. Но если мы возьмем спираль Хинтона, проходящую через плоскость, и точку, бегающую кругами по плоскости (см. с. 47), и предположим, что спираль есть сознание, то движущаяся точка пересечения спирали с плоскостью будет жизнью. Этот пример ясно рисует отношение сознания и жизни.

Жизнь я сознание в наших глазах различны и отдельны друг от друга, потому что мы не умеем смртреть, не умеем видеть. А это, в свою очередь, зависит от того, что нам очень трудно выйти из рамок наших делений. Мы видим жизнь дерева, этого дерева. И если нам, говорят о том что жизнь дерева есть проявление сознания, то мы понимаем это так, что жизнь этого дереваесть проявление сознания этого дерева. Но это, конечно, абсурд, являющийся результатом «трехмерного мышления» «Эвклидова ума». Жизнь этого дерева есть проявление сознания вида, иди семейства, или, может быть сознаниявсего растительного царства.

Подобно этому наши отдельные жизни есть проявления какого-то большого сознания. Доказательство этому мы находим в том, что наши жизни не имеют никакого другого смысла, кроме совершае­мого нами познавания. И мыслящий человек толь­ко тогда перестает мучительно ощущать отсутствие смысла в жизни, когда он реализует это и начинает сознательно стремиться к тому же, к чему раньше шел бессознательно.

Причём это познавание, составляющее нашу функцию в мире, совершается не только умом, но всём нашим организмом, всем телом, всей жиз­нью, — всей жизнью человеческого общества, его организациями, учреждениями, всей культурой и всей цивилизацией.

Если Мы скажем относительно интеллектуальной стороны человека, что она имеет целью познание, это не вызовет сомнений. Все согласны, что интел­лект человека со всеми подчиненными ему функци­ями имеет целью познание. Но относительно эмоций: радости, горя, гнева, страха, любви, ненавис­ти, гордости, сострадания, ревности; относительно чувства красоты, эстетического наслаждения и ху­дожественного творчества; относительно морального чувства; относительно всех религиозных эмоций: веры, надежды, благоговения и пр. и пр. — относи­тельно всей человеческой деятельности— дело не так ясно. Мы обыкновенно не видим, что все эмо­ции и вся человеческая деятельность служат позна­нию; Каким образом страх, или любовь, или рабо­та служат познанию? Нам кажется, что эмоциями мы чувствуем, работой —создаём. Чувствование и создавание кажутся нам чем-то отличным от познания. Относительно работы, творчества, создавания мы скорее склонны думать, что они требуют познания, и если служат ему, то только косвенно. Точно так же непонятно для нас, каким образом служат познанию религиозные эмоций.

Обыкновенно эмоциональное противопоставляет­ся интеллектуальному;«сердце» противопоставля­ется «уму». С одной стороны ставят «холодный ум» или интеллект, а с другой стороны — чувства, эмо­ции, художественное наслаждение, — и затем опять отдельно — нравственное чувство, религиоз­ное чувство, «духовность».

Недоразумение здесь лежит в понимании слов интеллект иэмоция.

Между интеллектом и эмоцией нет резкого раз­личия. Интеллект, взятый в цепом, тоже есть эмо­ция: Рибо в «Психологии чувств» очень определен­но говорит об «интеллектуальной эмоции». В пер­вичном виде — это любопытство, жадное, личное, служащее личным целям; постепенно оно превра­щается в любознательность, сначала тоже лич­ную, но постепенно переходящую в жажду знания ради знания, в чистую и сверхличную интеллек­туальную эмоцию.

Все эмоции проходят тот же самый путь. От всех понемногу отпадаютличные элементы; все, услож­няясь и утончаясь, делаются сверхличными; а те, которые не могут стань сверхличными, атрофиру­ются и умирают.

Но в обыкновенном разговорном языке и в «раз­говорной психологии»ум противопоставляется чув­ству; дальше за качестве отдельной и самостоятель­ной способности ставится воля; моралисты совер­шенно отдельно ставят нравственное чувство люди религиозные отдельно ставят духовностьили веру.

Говорят: ум победил чувство; воля победила же­лание; чувство долга победило страсть; духовность победила интеллектуальность; вера победила разум.

Но все это — неправильные выражения разго­ворной психологии, настолько же неправильные, насколько неправильны выражения «восход» и «за­кат» солнца. В действительности в душе человека нет ничего, кроме эмоций. И душевная жизнь человека есть борьба или гармоническое существование различных эмоций.

Это совершенно ясно видел Спиноза, когда он сказал, что эмоция может быть побеждена только другой, более сильной эмоцией» и ничем другим.

Ум, воля, чувство долга, духовность, побеждая какую-нибудь эмоцию, могут победить ее только заключающимся в них эмоциональным элементом. Подвижник, который убивает в себе все желания и страсти, убивает их желанием спасения. Человек, отрекающийся от всех наслаждений мира, отрека­ется ради наслажденияжертвой, отречением. Сол­дат, умирающий на посту из чувства долга, делает это потому, что эмоция преданности или верности в нем сильнее всех других. Человек, которому его нравственное чувство подсказывает, что он должен подавить в себе страсть, делает это потому, что нравственное чувство (то есть эмоция) сильнее в нем всех других чувств, других эмоций.

В сущности это все просто и ясно, как день, и запуталось только потому, что люди, называя раз­ные степени одного и того же разными именами, начинали видеть коренные различия там, где были только различия в степени.

Воля есть равнодействующая желаний. Мы на­зываем человекомс сильной волей того, у кого воля идет по определенной линии, не уклоняясь в сторо­ны, и человеком со слабой волей того, у кого линия воли идет зигзагами, уклоняясь то туда, то сюда, под влиянием каждого нового желания. Но это не значит, что воля и желание — нечто противопо­ложное. Наоборот — это одно и то же, потому что воля слагается из желаний.

Ум не может победить чувство, потому что чув­ство может быть побеждено только чувством. Ум может дать только мысли и картины, которыевы­зовут чувства, которые победят чувство данного момента.

Духовность не противоположна «интеллектуаль­ности» или «эмоциональности». Это только их выс­ший полет. Интеллект не имеет границ. Ограничен только человеческий «Эвклидов» ум.

Что же такое интеллект?

Интеллект есть активная сторона каждого данно­го сознания. В живом царстве земли, у всех живот­ных ниже человека, мы видим пассивное сознание.Но с появлением понятий сознание делается актив­ным, а активная часть его начинает работать как интеллект. Животное сознает эмоциями. Интеллект у животного имеется только в зачаточном состоя­нии, в виде эмоции любопытства.

У человека рост сознания заключается в росте интеллекта и в сопутствующем ему росте высших эмоций: эстетической, религиозной, моральной — которые по мере своего роста все более и более ин-теллектуализируютсяг причем одновременно с этим интеллект проникает эмоциональностью, пе­рестает быть «холодным». Таким образом» «духов­ность» есть слияние интеллекта с высшими эмоци­ями. Интеллектодухотворяется от эмоций; эмо­ции одухотворяются, от интеллекта.

Функции интеллекта не ограничены, но челове­ческий интеллект еще слаб. Сказать, что форма познания выше человеческой будет уже не интеллектуальной, а какой-то другой, будет неправиль­но, потому что интуитивный ум есть только выс­ший интеллект; и этот высший интеллект совсем не ограничен человеческими понятиями и областью Эвклида. Очень много в этом отношении предстоит нам услышать со стороны математики, которая в сущности давно уже вышла из области понятий. Но вышла при помощи интеллекта.

На настоящей ступени своего развития, многое познавая интеллектом, человек в то же время очень многое познает эмоциями. Эмоции ни в каком случае не являются орудиями чувствования ради чув­ствования: они все — орудия познания. Каждой эмоцией человек познает что-нибудь, чего не может познать без ее помощи, что-нибудь, что не может познать никакой другой эмоцией, никаким усили­ем интеллекта.

Если мы будем рассматривать эмоциональную природу человека как заключенную в себе самой, как служащую жизни, не служа познанию, то мы никогда не поймем ее истинного содержания и зна­чения.

Эмоции служат познанию. Есть вещи и отноше­ния, которые можно познать только эмоционально и' только данной эмоцией.

Чтобы понять психологию игры, нужно пережить эмоции игрока; чтобы понять психологию охоты, нужно пережить эмоции охотника; психология влюб­ленного непонятна сухому и холодному человеку; со­стояние ума Архимеда, выскочившего из ванны, не­понятно мирному гражданину, смотрящему на него как на сумасшедшего; чувство бродяги по земному шару, вдыхающего морской воздух и смотрящего на морской горизонт, непонятно человеку, удовлетворя­ющемуся своей оседлой жизнью. Чувство верующего непонятно неверующему, и чувство неверующего не­понятно верующему. Люди потому так плохо пони­мают друг друга, что они живут всегда разными эмоциями. И они понимают друг друга только тогда, когда одновременно испытывают одинаковые эмо­ции. — Народная мудрость хорошо знает этот факт: «Сытый голодного не разумеет», говорит она, «пья­ный трезвому не товарищ», «рыбак рыбака видит издалека»...

В этом взаимном понимании или в иллюзии вза­имного понимания при погружении в одинаковые эмоции лежит одно из главных очарований любви. Об этом очень хорошо писал Мопассан в маленьком эскизе «Одиночество».

В этой же иллюзии — секрет власти алкоголя над человеческими душами.

Эмоции — это цветные окна души» цветные стек­ла, через которые душа рассматривает мир. Каждое такое стекло помогает найти в рассматриваемом объекте те или другие краски, но оно же мешает найти противоположные. Поэтому совершенно спра­ведливо говорят, что одностороннее эмоциональное освещение не может дать правильного представле­ния об объекте. Ничто ве дает такого ясного пред­ставления о вещах, как эмоции, и ничто так сильно не вводит в заблуждение, как эмоции.

Каждая эмоция имеет смысл своего существова­ния на настоящей ступени развития человека. Хот ценность эмоций с точки зрения познания различ­на. Есть эмоции нужные, важные, необходимые для жизни настоящего; есть эмоции, при помощи которых строится будущее, — и есть эмоции, отно­сящиеся уже к прошедшему, которые теперь уже почти не нужны, больше мешают, чем помогают жить. И есть такие эмоции, которые уже совсем замерли в душе современного культурного человека и могут быть оживлены только искусственно или если проявляются сами, то представляют собой яв­ление болезненное или с личной, или с обществен­ной точки зрения.

Изучая эмоции современного человека, мы ви­дим всю эволюцию человеческой души.

Теоретически — все эмоции служат познанию; все эмоции возникливследствие узнавания того или другого. Но практически изменение условий жизни и рост других эмоций делают некоторые эмоции излишними и вредными, вводящими в заб­луждение.

Возьмем какую-нибудь эмоцию из самых элемен­тарных, — скажем, эмоцию страха.

Несомненно, есть отношения, которые можно познать только страхом.Человек, который никог-

да не испытал чувства страха, не поймет очень мно­гого в жизни и в природе, не поймет многих глав­ных мотивов жизни человечества. — Что же кроме страха, голода и холода заставляет работать боль­шинство людей? Он не поймет очень многих отно­шений в животном мире. Например, никогда не поймет сущности отношения млекопитающих к пресмыкающимся. Змея возбуждает чувство отвра­щения и страха во всех млекопитающих. Этим от­вращением и страхом млекопитающее познает природу змеи и отношение этой природы к своей, и познает правильно, но строго лично, только со сво­ей точки зрения. Что такое змеясама по себе, эмо­цией страха животное никогда не познает.

Что представляет собой змея сама по себе, не в философском значении вещи в себе* а просто с точ­ки зрения зоологии (а не с точки зрения человека или животного, которого она укусила или может укусить) — это можно познать только интеллек­том.

Эмоции эволюционируют, развиваются. В чем же для нас выражается их эволюция? Как мы мо­жем отличить растущую эмоцию от умирающей? Потому что кроме растущих есть и умирающие эмоции.

Признак роста эмоций — это освобождение их от личного элемента.Освобождение от личных эле­ментов усиливает познавательную силу эмоций, по­тому что, чем больше в эмоции личных элементов, тем больше может она вводить в заблуждение. Лич­ная эмоция всегда пристрастна, всегда несправед­лива.

Таким образом, познавательная сила эмоций тем больше, чем меньше в данной эмоции элементов себя.

Мы видели раньше, изучая пространство и его законы, что эволюция познания заключается в постепенном отхождении от себя. Это очень хорошо выражает Хинтон. Он все время говорит, что, только отойдя от себя, то есть от своей личной точки зре­ния, мы начинаем постигать мир, как он есть. Вся система упражнений ума с разноцветными кубами, изобретенная Хинтоном, сводится к приучению со­знания смотреть на вещи не с личной точки зрения.

Когда мы изучаем систему кубов, пишет Хинтон (скажем, куб, составленный из 27 меньших кубов), мы прежде всего изучаем его, начиная с одного опре­деленного куба. И мы говорим, что знаем всю систе­му, когда знаем отношения 26 кубов к первому. Мы изучаем весь большой куб, построенный из меньших кубов, по отношению к оси, идущей of первого, с которого мы начали. Потом мы переходим к оси, идущей от другого, и т. д.

Таким образом, постепенно мы изучаем большой куб по отношению к осям каждого из маленьких.

Для того чтобы изучить человечество, мы должны изучить его с точек зрения всех индивидуумов, со­ставляющих его.

Эгоиста можно сравнить с человеком, знающим куб только с одной точки.

Люди, поверхностно сочувствующие многим, по­добны тем, которые слегка знакомы с нашей систе­мой кубов с разных точек зрения.

Люди, у которых есть только одна или две глубо­кие привязанности, подобны людям, изучающим куб с одной или двух точек зрения.

И после всего этого, может быть, разница между добрыми и остальными из нас заключается только в том, что первые знают что-то, чего не знают другие. Есть что-то вне их, что тянет их к добру, что-то, что они видят и чего не видят другие.

Таким образом, задача правильного эмоцио­нального познания заключается в том, чтобы чувствовать не с личной точки зрения, чувствовать не только за себя, но и за других. И чем шире тот круг, за который чувствует данный субъект, тем глубже познание, которое дают ему его эмоции. Но не все эмоции в равной степени способны освобож­даться от элементов себя. Есть эмоции, по существу разделяющие, отделяющие, отчуждающие, заставля­ющие человека чувствовать себя обособленным, от­дельным; таковы ненависть, страх, ревность, гор­дость, зависть, И есть эмоции соединяющие, сближа­ющие, заставляющие человека чувствовать себя час­тью какого-то большого целого; таковы симпатия, дружба, сострадание, любовь к родине, любовь к человечеству. Эмоции второго порядка гораздо лег­че освобождаются от элемента себя, чем эмоции первого порядка. Хотя в то же время может быть совершенно не личная гордость — гордость за ге­ройский поступок, совершенный другим человеком. Может быть даже не личнаязависть, когда мы за­видуем человеку, который победил себя, победил своеличное желание жить, пожертвовал собой за то, что все считают должным и справедливым, но не решаются сделать, даже не решаются поду­мать из слабости, из любви к жизни. Может быть не личная ненависть — к несправедливости, к насилию, злоба к глупости, к тупости; отвраще­ние к грязи, к лицемерию. И эти чувства, несом­ненно, поднимают и очищают душу человека и помогают ему видетьвещи, которых иначе он бы не видел.

Христос, выгоняющий торговцев из храма или высказывающий свое мнение о фарисеях, совсем не был кроток и мягок. И бывают случаи, когда кро­тость и мягкость совсем не достоинство. Эмоция любви, симпатии, жалости очень легко превраща­ются в сентиментальность, в слабость. И в таком виде, конечно, служит только незнанию.

Существует разделение эмоций на чистые и не-чистые. Мы все знаем это, все пользуемся этими словами, но очень плохо понимаем, что это значит. В самом деле, что значит «чистый» и «грязный» или «нечистый» применительно к чувству?

Обычная мораль априорно разделяет эмоции на чистые и нечистые по внешним признакам, как Ной разделяя животных в своем ковчеге. При этом все «плотские желания» попадают в разряд нечис­тых. Но относительно последнего я уже указывал на мысль И. В. Розанова, что в аскетизме идея скверны вдет со стороны полового извращения. В действи­тельности, конечно, «плотские желания» точно так же чисты, как и все в природе. И однако эмоции действительно бывают чистые и. нечистые. Мы очень хорошо чувствуем, что в этом делении есть правда. Где же она? И что она значит?

Ключ к этому может дать только рассмотрение эмоции с точки зрения познания.

Нечистая эмоция — это совершенно такая же вещь, как нечистое стекло, нечистая вода или не-» чистый звук, то есть эмоция не чистая, а с приме­сями, или с налетом, или с отзвуком других эмо­ций; нечистая смешанная.

Нечистая эмоция дает неясное, не чистое позна­ние, как нечистое стекло дает смутную картину. Чистая эмоция дает ясное, чистое изображение того, для познания чего она предназначается.

Это единственное разрешение вопроса. Прийти к этому разрешению нам особенно мешают обычные моральные тенденции, заранее разделившие эмо­ции на «нравственные» и «безнравственные»^

Но если мы попробуем на минуту отрешиться от обычных моральных рамок, то мы увидим, что дело значительно проще, что нет по природе чистых и по природе нечистых эмоций и что каждая эмо­ция может быть чистой или нечистой, смотря по тому, есть в ней примеси других эмоций или нет.

Может быть чистая чувственность, чувствен­ность «Песни Песней», переходящая в ощущение космической жизни и дающая возможность слы­шать биение пульса Природы. И может быть нечи­стая чувственность —нечто, стыдящееся само себя не стыдящееся ничего, безвкусное, неразборчи­вое и безобразное; нечистоепотому, что стремление к красоте, неразрывно связанное! с чувственностью, есть залог эволюции самой чувственности.

Может быть чистая симпатия и может быть симпатия с расчетом, с надеждой даже бессозна­тельно получить что-нибудь для себя за свою сим­патию. Может быть чистая любознательность, жаж­да знания ради знания, и может быть такое стрем­ление к званию» где впереди идут соображения пользы или выгодыот этого знания.

Во внешних проявлениях чистые и нечистые эмоции могут очень мало различаться» Два челове­ка могут играть в шахматы, до внешности действуя совершенно одинаково, но в одном будет говорить самолюбие, желание победы, и он будет полон раз­ных, неприятных чувств по отношению к своему противнику — боязни, зависти за удачный ход, ревности, враждебности или расчета на выигрыш; а другой будет просто разрешать лежащую перед ним сложную математическую задачу, созсем не думая о своем противнике.

Эмоция первого будет нечистой, уже по одному тому, что в ней очень много личного и очень много чуждого, смешанного. Эмоция второго будет чистой и совершенно не личной.

Примеры подобного разделения по внешности одинаковых эмоций мы можем видеть постоянно в художественной, литературной, научной, обществен­ной, даже в духовной и религиозной деятельности людей» Во всех областях только полная победа над личным элементом ведет человека к правильному познанию мира и себя. Все эмоции, окрашенные элементом себя являются выпуклыми, вогнутыми или искривленными стеклами, неправильно прелом­ляющими лучи и искажающими вид мира.

Правильное познание требует чистых эмоций. Чистота эмоций в значительной степени зависит от освобождения их от элемента себя, потому что примесь мелкого, личного, эгоистического чувства делает всякую эмоцию нечистой.

Таким образом, задача эмоционального познания заключается в соответствующей подготовке эмоций, служащих орудием познания.

«Будьте как дети...» и — «Блаженны чистые сердцем...»

В этих евангельских словах говорится именно об очищении эмоций. Нечистыми и личными эмоция­ми правильно познавать нельзя. Поэтому в интере­сах правильного познания мира должна происхо­дить эволюция эмоций, состоящая в ихочищении и возвышении. И эта эволюция может идти как бессознательно, так и сознательно.

Последнее приводит нас к совершенно новому взгляду на мораль.Мораль, цель которой заключа­ется именно в том, чтобы установить систему пра­вильного отношения к эмоциям и содействовать их очищению и возвышению, перестает быть в наших глазах каким-то скучным и замкнутым в себе уп­ражнением в добродетели.

Мы видим все огромное значение, какое мо­раль может иметь в нашей жизни; мы видим зна­чение, какое мораль имеет для познания, потому что есть эмоции, которыми мы познаем, и есть эмоции, которыми мы заблуждаемся.Если мо­раль действительно может помогать нам разби­раться в них, то ценность ее неоспорима именно с точки познания.

Есть эмоции, увеличивающие наше знание, и есть эмоции, увеличивающие наше незнание.

Психология обыкновенного разговорного языка хорошо знает, что злоба, ненависть, гнев, ревность — ослепляют человека, затемняют его рассудок; она знает, что страх сводит с ума, и пр. и пр.

Но кроме этого, мы знаем, что каждая эмоция может служить и знанию, и незнанию.

Возьмем такую ценную и способную на очень высокую эволюцию эмоцию, как наслаждение дея­тельностью. Эта эмоция является могучим двига­телем культуры, служит совершенствованию жиз­ни и выработке всех высших способностей челове­ка. Но она же является причиной бесконечного ко­личества заблуждений иfaux pas человечества, за которые ему приходится после очень горько рас­плачиваться. В увлечении деятельностью человек склонен очень легко забывать цель, ради которой он начал действовать; принимать за цель самую деятельность; и ради сохранения деятельности жер­твовать целью.Отправившись в одном направле­нии, человек, сам не замечая того, поворачивает в обратное и очень часто идет в бездну, думая, что он поднимается на высоты.

Нет ничего противоречивее, парадоксальнее че­ловека, увлекшегося деятельностью. Мы просто привыкли к «человеку», и нас не поражают, как курьезы, удивительные извращения, к каким он приходит.

Насилия во имя свободы. Насилия во имя люб­ви. Проповедь христианства с мечом в руке. Кост­ры инквизиции во славу Бога милосердия. Наси­лия над свободой мысли и слова со стороны служи­телей религии. — Все это воплощенные абсурды, на какие способен только человек, благодаря странной двойственности своей души.

Правильное понимание морали в значительной степени может предохранить нас от подобных из­вращений мысли. В нашей жизни вообще очень

мало морали. Европейская культура пошла путем интеллектуального развития. Интеллект изобретал и устраивал, не думая о моральном значении своей деятельности. Поэтому и получилось такое положение, что венцом европейской культуры кик будто являются «дрэдноты».

Многие думают так, и многие в силу -этого отрицательно относятся ко всей культуре. Но это тоже неправильно. Кроме дрэднотов европейская мысль создала очень много нужного и ценного, облегчаю­щего жизнь. Выработка принципов свободы и права, хотя номинальное — уничтожение рабства; во мно­гих областях победа над враждебной человеку природой; средства распространения мысли, печать; чу­деса современной медицины и хирургия все это, несомненно, реальные завоевания. И с ними нельзя не считаться. Но в них нет морали. Европейский культурный человек одинаково легко изобретает пу­лемет и новый хирургический аппарат. Европейская культура начиналась от жизни дикаря, как будто взяв эту жизнь за образец и начав развивать все её стороны, совершенно не думая об их моральном значении. Дикарь разбивал своему врагу голову простой дубиной. У нас для этого изобретены очень сложные приспособления, дающие возможность сра­зу разбивать целые сотни голов. — Поэтому и полу­чается такая вещь» что одновременно с изобретением аэроплана появляются известия о призах за «мета­ние бомб с аэроплана».

Введение морали в нашу жизнь сделало бы ее менее парадоксальной, менее противоречивой, бо­лее логической и, главное, — более цивилизован-ной.Потому что теперь нашу знаменитую цивили­зацию очень сильно компрометируют «дрэдноты», смертная казнь при помощи электричества, усовер­шенствованные одиночные тюрьмы, где заключен­ный обязательно сходит с ума через пять лет, и прочие прелести культуры.

Мораль нам необходима. Без нее мы чересчур легко забываем, чтослово все-таки имеет некото­рое отношение к делу. Мы очень многим интересу­емся, очень во многое входим, но почему-то совер­шенно не замечаем несоответствия между нашей духовной жизнью и нашей жизнью на земле. У нас образуются две жизни. В одной мы необыкно­венно строги к себе, анализируем тщательно вся­кую идею, прежде чем высказаться о ней, — в другой мы, наоборот, чрезвычайно легко допуска­ем всякие компромиссы, чрезвычайно легко не за­мечаем того, чего не хотим замечать. И мы прими­ряемся е этим разделением. Мы как будто даже не находим нужным проводить реально в жизни наши высшие идеи, почти возводим в принцип несмешение «реального» с «духовным». В резуль­тате этого получаются все безобразия современной жизни — вся бесконечная фальсификация нашей жизни — фальсификация печати, искусства, теат­ра, науки, политики, — фальсификация, в кото­рой мы задыхаемся, как в вонючем болоте, но ко­торую мы сами же создаем, потому что мы же, и никто другой являемся слугами и данниками этой фальсификации. У нас нет сознания необходимостипроводить наши идеи в жизнь, проводить их в нашей ежедневной деятельностии. мы допускаем возможность, чтобы эта деятельность шла в разрез с нашими духовными исканиями по одному из выработавшихся шаблонов, вред которых мы со­знаем, но за которые каждый из нас в отдельности не считает себя ответственным, потому что не он сам их создал. У нас нет чувства личной ответ­ственности, нет смелости, и нет даже сознания их необходимости.

Мораль нам необходима. Но в то же время мы должны помнить, что нет ничего опаснее морализ­ма, пошедшего но неправильному пути. Нигде увле­чение деятельностью не дает таких печальных

плодов, как в области морали. Увлекаясь своей нравственностью и нравственной проповедью, чело­век забывает цель нравственного совершенствова­ния, забывает, что цель в познании. Он начинает видеть цель в самой нравственности.Тогда проис­ходит .априорное разделение эмоций на хорошие и нехорошие, «нравственные» и «безнравственные». Вместе с тем окончательно теряется правильное понимание цели и значения эмоции. Человек увле­кается своей «хорршестью». Ему хочется, чтобьл эсе другие были такими же «хорошими», как он, или как далекий, поставленный им самому себе идеал. Является своего рода моральный эстетизм — на­слаждение моралью ради морали; или моральный спорт — упражнение в морали ради морали. Это останавливает всякую мысль. Человек начинает всего бояться. Во всем, во всех проявлениях жиз­ни, ему начинает чудиться что-то «безнравствен­ное», могущее низвести его или других с той высо­ты, на которую они поднялись или могут поднять­ся. У него развивается необыкновенное подозри­тельное отношение к чужой нравственности. В пылу прозелитизма, желая распространять свои нравственные взгляды, он начинает уже определен­но враждебно относиться ко всему, несогласному с его нравственностью. Это уже все «черное» в его глазах. Начав с полной свободы, он очень легко, несколькими компромиссами, убеждает себя в не­обходимости бороться со свободой. Он уже начина­ет допускать известную цензуру мысли. Свободное выражение мнений, противоположных его собственным, кажется ему уже почти недопустимым!.. Все это может делаться из самой искренней любви к людям. Но конец этого нам хорошо известен.

Нет тирании ожесточеннее тирании морали. Все приносится ей в жертву. И, конечно, нет ничего более ослепляющего, чем такая тирания, чем такая «мораль»

И тем не менее человечеству нужна мораль. Оно ее страстно ищет и, может быть, найдет.

Организованными формами интеллектуального познания являются:наука, основанная на наблюде­нии, исчислении и опыте, и философия, основанная на умозрительном методе рассуждений и умозаклю­чений.

Организованными формами эмоционального по­знания являются: религия и искусство. Релгоозные вероучения, принимая характер «культов», це­ликом основываются на эмоциональной природе человека. Величественные храмы, пышная одежда жрецов и священников, торжественные богослуже­ния, прогрессий, жертвоприношения, пение, музы­ка — все это имеет целью известным образом эмо­ционально Настроить человека, вызвать в нем изве­стные определенные чувства. Ту же самую цель преследуют религиозные мифы, легенды, жизне­описания, пророчества, апокалипсисы — они все действует на воображение, на чувство.

Цель этого — дать человеку Бога, дать ему мо­раль, тоесть дать известное познание тайной сторо­ны мира. Религия может уклоняться от своей цели, может служить земным интересам и целям. Но на­чало ее лежит в искании правды и Бога.

Искусство служит красоте, то есть своеобразно­му эмоциональному познанию. Искусство находит во всем эту красоту и заставляет человека чувство­вать ее и таким образом познавать. Искусство есть могучее средство познания ноуменального мира, — глубины тайн, одна поразительнее другой, открыва­ются взору человека, когда он держит в руках этот магический ключ.

Но стоит ему только подумать, что эта тайна не для познания, а для наслаждения, и вce чары рушатся . Как только вместо исканий, новой красоты в искусстве начинается наслаждение найденной, так происходит остановка, и искусство превращает­ся в ненужный эстетизм, окружающий человека стеной, которая мешает ему смотреть дальше.

Искание красоты — цель искусства, так же как искание Бога и правды — цель религии. И точно так же, как искусство, религия останавливается, когда она перестает искать Бога и правду и дума­ет, что нашла. Эта идея выражена в Евангелии:

Ищите Царствия Божия и правды его.»

Наука, философия, религия, искусство — фор­мы познания. Метод науки — опыт; метод фялософии — умозрение; Метод религии и искусства —моральное или эстетическое эмоциональное внуше­ние. Но и наука, и философий, и 'религия, "и ис­кусство— только тогда начинают действительно служить истинному познанию,, когда в них начи­нает проявляться интуиция, В сущности, можно сказать, и, может быть, это будет самое верное, что цель их заключается совсем не в том, чтобы дать людям известные знания, а в том, чтобы под­нять человека на такую высоту мышления и чув­ствования, чтобы у него самого явилась интуи­ция.

Цель всякого познания — переход к интуитивно­му познанию.

А в интуитивном познании разные формы позна­ния — наука, философия, религия и искусство —должны сливаться одно с другим, образуя единое целое, эту теософию — мудрость богов, к которой давно стремится человечество.

ГЛАВА XVII

Интеллектуальный метод - Объективное и субъектив­ное познание. Изучение «не-я» и изучение «я». Невоз­можность объективного исследования «я». Границы объективного познания. Возможность расширения субъективного познания. Поглощению всего «не-я» в «я». Идея Плотна. Разные формы сознания. Сон (по­тенциальное состояние сознания). Сновидение (созна­ние, заключенное в себе самом, отраженное от себя). Бодрствующее сознание (дуалистическое ощущение мира, разделение «я» и «не-я»). Экстаз («выхождение из себя»), «турийя» (абсолютное сознание всего как себя). «Капля, поглощающая океан». «Нирвана».

Установив принцип возможного объединения в интуиции или при помощи интуиции форм нашего познания, мы должны посмотреть, не осуществля­ется ли где-нибудь это объединение; каким образом оно может произойти, и произойдет ли оно в совер­шенно новой форме, или одна из существующих включит в себя остальные.

Для этого мы должны вернуться к основным началам нашего познания и сравнить возможные шансы на развитие разных путей. То есть по воз­можности выяснить, какой путь и каким образом скорее всего приводит к интуиции.

Относительно эмоционального пути мы это до некоторой степени установили: рост эмоций, их очищение и освобождение от личных элементов должно вести к сверхличному познанию и к интуи­ции.

Но каким образом может прийти к интуиции интеллектуальный путь?

Мы знаем, что мы познаем интеллектуально, мы познаем или субъективно, или объективно. Субъек­тивно, как часть себя, объективно, как часть не себя.

Мы должны рассмотреть, какое знание, субъек­тивное или объективное, имеет большие шансы на развитие, — и какое из них скорее может привести к интуиции.

Прежде всего: что такое интуиция?

Интуиция есть непосредственное познание, внут­ренним чувством, прямо сознанием. Я непосред­ственно ощущаю свою боль, интуиция может дать мне возможность ощутить, как свою, боль другого человека. Таким образом, интуиция сама по себе есть расширение субъективного познания. Но, мо­жет быть, возможно интуитивное расширение объективного познания. Мы должны рассмотреть сущность объективного познания.

Наше субъективное знание заключается в науке и в философии. Субъективный опыт — наука все время принимала как данное, не могущее быть из­мененным, но «сомнительное» и нуждающееся в проверке и в подтверждении объективным мето­дом. Наука изучала мир как объективное явление и как, такое же объективное явление стремилась изучать «я» с его свойствами.

С другой стороны, одновременно с этим шло изу­чение «я», так сказать, изнутри. Но этому изучению никогда не придавалось особенно большого значе­ния. Пределы субъективного познания, то есть пре­делы «я», считались строго ограниченными, уста­новленными и неизменными. Только для объектив­ного знания признавалась возможность расширения.

Мы должны посмотреть, нет ли в этом ошибки, действительно ли возможно расширение объектив­ного познания и действительно ли ограничено субъективное.

Развиваясь, наука, то есть объективное знание, везде наталкивается на препятствия. Наука изучает феномены; как только она пытается перейти к изу­чению причин, она видит перед собой стену неизве­стного и для нее непознаваемого. Вопрос заключа­ется в том, что это непознаваемое абсолютно непоз­наваемо или непознаваемо только для объективных методов нашей науки.

Пока дело имеет такой вид: количество неизве­стных фактов во всех областях научного знания быстро растет, и неизвестное грозит поглотить из­вестное или принимаемое за известное. Прогресс науки, особенно последнее время, можно опреде­лить, как очень быстрый рост областей незна­ния. Незнание, конечно, и прежде было не мень­ше, чем теперь. Но раньше оно не так ярко созна­валось — тогда наука не знала, чего она не зна­ет. Теперь она все больше и больше узнает это, все больше и больше узнает свою условность. Еще немного, и у каждой отдельной отрасли науки то, чего она не знает, станет больше того, что она знает.

В каждой области наука сама начинает отрицать свои основания. Еще немного, и наука в целом спросит себя: где же я?

Позитивная философия, которая ставила своей задачей выводить общие заключения из того, что знает каждая отдельная наука и все они вместе, — почувствует себя обязанной вывести заключение из того, чего науки не знают. И тогда весь мир увидит перед собой колосса с глиняными ногами или, ско­рее, совсем без ног, с огромным туманным тулови­щем, висящим в воздухе.

Идеалистическая философия давно видит отсут­ствие ног у этого колосса, но большинство культур­ного человечества находится под гипнозом позити­визма, видящего что-то на месте этих ног. С этой иллюзией скоро придется расстаться. Математика, лежащая в основе позитивных знаний, на которую с гордостью указывает точное знание как на своего подданного и вассала, в сущности, отрицает весь позитивизм и утверждает идеализм. Математика только по недоразумению попала в цикл позитив­ных, наук, и, как я надеюсь доказать дальше, именно математика явится скоро главным орудием против позитивизма.

Позитивизмом я называю здесь систему, утверж­дающую в противность Канту, что изучение явле­ний может приблизить нас к вещам в себе, то есть утверждающую, что, идя путем изучения явлений, мы можем прийти к пониманию причин.

Обычный позитивный взгляд отрицает существование скрытой стороны жизни, то есть он нахо­дит, что эта скрытая сторона понемногу открывает­ся нам — и что прогресс науки заключается в по­степенном раскрытии скрытого.

«Это еще неизвестно, — говорит позитивист, когда ему указывают на что-нибудь «скрытое», — но это будет известно. Наука, идя тем же путем, каким шла до сих пор, откроет и это. Ведь пятьсот лет тому назад в Европе не знали о существовании Америки; пятьдесят лет тому назад не знали о су­ществовании бактерий; десять лет тому назад не знали о существовании радия. Но и Америка, и бактерии, и радий теперь открыты. Точно так же и точно таким же путем, и только таким путем будет открыто все, что вообще будет открыто. Ап­параты совершенствуются, методы, приемы, на­блюдения утончаются. Чего не могли подозревать сто лет тому назад, теперь делается общеизвест­ным и общепонятным фактом. Если что можно узнать, то это будет узнано именно таким спосо­бом».

Так говорят сторонники позитивного взгляда на мир, но в основе этих рассуждений лежит глубо­чайшее заблуждение.

Утверждение позитивизма было бы верно, если бы наука равномерно двигалась во все стороны; если бы для нее не было закрытых и запечатанных дверей; если бы множество вопросов, главных воп­росов, не оставались такими же тайными, как в те времена, когда не было никакой науки.

Но мы видим совсем другое. Мы видим, что для науки закрыты целые огромные области, что она в них никогда не проникала и, что хуже всего, не сделала ни шагу в направлении этих областей.

Существует множество вопросов, к пониманию которых наука даже не приблизилась; множество вопросов, среди которых современный ученый во всеоружии своего знания так же беспомощен, как дикарь или четырехлетний ребенок.

Таковы вопросы жизни и смерти, проблемы вре­мени и пространства, тайна сознания и пр. и пр.

Мы все знаем это, и единственно, что мы можем делать, — это старатьсяне думать о существова­нии этих вопросов, забывать о них. Это мы и дела­ем обыкновенно. Но ведь это не уничтожает вопро­сов. Они продолжают существовать, и в любой мо­мент мы можем обратиться к ним и испытать на них твердость и силу нашего научного метода. И каждый раз при такой попытке мы видим, что наш научный метод для этих вопросов не годится. При помощи его мы можем определять химический со­став отдаленных звезд; фотографировать невиди­мый для глаза скелет человеческого тела; изобре­тать плавучие мины, которыми можно управлять на расстоянии при помощи электрических волн и уничтожать сразу сотни жизней, — но при помощи этого метода мы не можем сказать, что думает человек, который сидит рядом. Сколько бы мы ни вешали, ни фотографировали, ни выслушивали че­ловека, мы никогда не узнаем, какие мысли в дан­ный момент проходят в его голове, пока он сам не скажет. А это уже другой метод.

Область действия методов точной науки строго ограничена. Эта область — мир объективного. В мир субъективного точная наука никогда не прони­калаи никогда не проникнет.

Расширение объективного знания за счет субъек­тивного невозможно. Несмотря на весь рост объек­тивных знаний, граница между ними и миром субъективного лежит на том же месте.

Если бы наука хоть один шаг сделала бы в этом направлении, если бы хоть что-нибудь субъектив­ное было объяснено объективно, мы могли бы при­знать» что она может сделать и два, и три, и десять, и тысячу шагов. Но она не сделалани одного, и поэтому можно думать, что она никогда его не сде­лает. Мир субъективного закрыт для объективного исследования, и для этого есть вполне определен­ные причины

Далеко не все, что существует, имеет объектив­ное существование, то есть далеко не все может быть объективировано. Отрицательные величины существуют, но не существуют объективно. Логи­ческие понятия, как добро, зло, истина, красота, материя, движение и пр., тоже существуют, но не существуют объективно, как существует эта чер­нильница, этот стол, эта стена. Все метафизи­ческие факты существуют, но не существуют объективно.

Объективное существование есть очень узко оп­ределенная форма существования, далеко не исчер­пывающая всего существования. Ошибка позити­визма заключается в том, что он признал реально существующим только то, что существует объективно, и начал отрицать даже существование того, что объективно.

Что же такое объективность?

Мы можем определить это так: благодаря свой­ствам нашего сознания или благодаря условиям, в которых работает наше сознание, мы выделяемне­большую часть фактов в определенную группу. Эта группа фактов представляет собой объективный мир и доступна изучению науки. Но ни в каком случае эта группа не представляет собой всего суще­ствующего.

Рядом с этой группой мы можем поставить дру­гую: группу субъективную.

Что такое субъективное?

То, что мы чувствуем непосредственно. Моя зуб­ная боль для меня субъективное явление. Чужая зубная боль — для меня только понятие. Правда, она сопровождается или имеет причиной объектив­ные явления — гнилой зуб. Но самая боль, когда это чужая боль, только понятие. Субъективное — это то, что я чувствую сам, непосредственно, как часть себя.

Субъективное образует свою отдельную группу. Причем для каждого человека эта группа различна. У одного может быть меньше, у другого больше. У одного целый ряд ощущений (например, музыкаль­ных) входит в область субъективного, для другого весь этот ряд остается как понятия. Несомненно при этом, что область субъективного может значи­тельно расширяться при помощи специального вос­питания или тренировки.

Если мы возьмем обыкновенного современного человека, то мы можем сказать, что все суще­ствующее разделяется для него на три группы: объективного, субъективного и того, что ни объективно, ни субъективно, как отрицательная величина, и вообще факты известные ему только как понятия.

Вопрос заключается в том: каким путем пойдет расширение знаний, путем объективного или путем субъективного?

По отношению к очень большим рядам фактов мы можем смело сказать, что расширение объек­тивной) знания в их сторону невозможно. Отвле­ченное понятие никогда не будет объективным яв­лением; мысли другого человека и мои никогда не будут для меня объективным явлением.

В последнем я высказываю вещь, противополож­ную тому, что я писал в «Четвертом измерении» (глава IX). Я писал там, что должны быть найдены «формы объективного существования психических явлений и выработаны способы их объективного исследования». То есть я признавал возможным найти объективное существование в том, что теперь познается нами субъективно; признавал правиль­ностьпозитивного (то есть объективного) метода для изучения душевных явлений, признавая, что если мы что-нибудь должны найти, то только идя этим путем.

Теперь я вижу, что самый путь взят неправиль­но. Объективный метод недостаточен и непригоден для изучения явлений сознания. Нужен другой ме­тод.Все говорит нам, что с позитивным методом можно идти только по определеннымусловным на­правлениям. Наука не сделала ни шагу в направле­нии объективного познания субъективного, — и, очевидно, не может сделать ни шагу; и объективное знание основано на субъективном и без субъектив­ного существовать не может; субъективное же пре­красно может существовать без объективного. Бели строго проанализировать сущность объективного знания, мы увидим, что оно состоит из субъектив­ных элементов.Мы уже частью проделали такой анализ, говоря о пространстве и времени. Протяже­ние в пространстве и бытие во времени — это пер­вое условие объективного существования. Между

тем формы протяжения вещи в пространстве и бы­тия ее во времени создаются познающим вещь субъектом, а не принадлежат вещи. Это последнее соображение позволяет нам расстаться со всеми ги­потезами тонких состояний материи, энергети­ческих и психофизических эманации и т, п. Все эти гипотезы страдают одним общим недостатком: они не принимают во внимание того» что материаль­ность (или энергетичность) естьсложное свойство, принадлежащее не вещи, а нашему восприятию вещи. И не принимают во внимание того, что мате­риальность не может принадлежать вещам, кото­рые не воспринимаются нами как материальные; точно так же как не могут принадлежать вещам некоторые свойства материальности без других. Материя состоит не из атомов, а из наших ощуще­ний. Если нет ощущений (хотя бы в возможнос­ти), то нет материи. Материя невесомая, невиди­мая, не имеющая массы и пр., пр. — такой же nonsense, как карета без колес, без козел, без сиде­ний, без кузова, без пола, без крыши, без дверей. Материя прежде всего трехмерна. Трехмерность есть форма нашего восприятия. Материя четырех измерений — это такая же странная вещь, как квадратный треугольник.

Таким образом, надеяться на то, что субъектив­ные явления» как мысли или чувства, можно пред­ставить себе объективно существующими, хотя быслабо материальными и таким образом свести все существующее к объективно существующему — со­вершенно напрасно.

У нас существует объективное знание и суще­ствует субъективное знание. Мы должны рассмот­реть шансы на прогресс того и другого.

Объективное знание может расти бесконечно в зависимости от улучшения аппаратов и утончения методов наблюдения и исследования. Единственно, чего оно не может перешагнуть, — это границ трех­мерной сферы, то есть условий пространства и вре­мени. Объективное знание всегда будет подчинено этим условиям. Никакой аппарат, никакая машина этих условий не победят.

Объективное знание изучает не факты, а только представления о фактах. Субъективное знание изучает факты; при этом — факты сознания, отно­сительно которых мы нашли, что они единственные реальные факты.

Таким образом, объективное знание имеет дело с нереальным, с представляемым, с воображаемым миром, — субъективное знание имеет дело с реаль­ным миром.

Для того чтобы объективное знание вышло из пределов трехмерной сферы, нужно, чтобы измени­лись условия субъективного восприятия.

Пока этого нет, наше объективное знание заклю­чено в пределахбесконечной трехмерной сферы. Оно может идти бесконечно по радиусам этой сфе­ры, но оно не перейдет в ту область, разрезом кото­рой является трехмерный мир.

И мы знаем из предыдущего, что если бы наше субъективное восприятие было еще более ограниче­но, то соответственно этому было бы ограничено и объективное знание.

Собаке нельзя передать идею шарообразности Земли, нельзя заставить ее запомнить вес Солнца и расстояния между планетами. Её объективное зна­ние гораздо более личное, чем наше. И причина этого лежит в ее ограниченной психике.

Таким образом, мы видим, что объективное зна­ние зависит от свойств субъективного. Или, говоря иначе, степень субъективного знания определяет степень объективного.

Конечно, между объективным знанием дикаря и Герберта Спенсера — огромная разница. Но и то, и другое знание не выходят из пределов трех-

мерной сферы, то есть области «условного» нере­ального.

Для того чтобы выйти из трехмерной сферы, нужно расширить субъективное знание. Расшире­ние субъективного знания — это есть расширения границ «я».

Возможно ли расширение границ «я»?

Изучение сложных форм познания говорит нам, что да, возможно.

Расширение субъективного познания, расшире­ние границ «я» — это значит включение в свое «я» того, что обыкновенно воспринимается, как «не-я».

Границы «я» — вообще очень условны и неопре­деленны. Животные еще плохо сознают свое «я», соединяют его с тем, к чему в данный момент стре­мятся. Человек ограничивает свое «я» — своим те­лом. Изучая мир, он относит свое тело к области «не-я» и принимается за «я» только внутренний, познающий центр. Дальше при расширении созна­ния опять идет расширение «я». Не определяя точ­нее, мы можем сказать, что ощущение своего «я» меняется при изменении форм сознания.

Знаменитый Александрийский философ Плотин (III в.) утверждал, что для совершенного познания субъект и объект должны быть соединены, — что разумный агент и понимаемая вещь не должны быть разделены.

«Потому что тот, кто видит, сам становится ве­щью, которуювидит». (О гностических ипостасях).

«Видеть» здесь нужно понимать конечно, в смысле интуиции.

Какие же бывают формы сознания?

Индийская философия разделяет четыре состоя­ния сознания. («Древняя мудрость» Анни Безант. Введение). Сон, сновидение, бодрствующее созна­ние — и состояние абсолютного сознания — ту-рийя.

По нашей терминологии эти четыре состояния сознания будут: потенциальное состояние сознания, сознание в возможности (сон); иллюзорное состоя­ние сознания (видение снов), то есть не разделение «я» и «не-я», объективирование своих образов представления; затем: «ясное сознание» (бодрству­ющее состояние», разделение «я» и «не-я» — и, на­конец, неизвестное четвертое состояние сознания, о котором наша научная психология имеет очень смутное представление, экстаз.

Джордж Мид в введении к переводу Плотина, Тейлора, сближает терминологию Шанкарачария, учителя школы Адваита-Ведаыта древней Индии, с терминологией Плотина.

«Первое или духовное состояние был экстаз; из экстаза сознание забылось в глубоком сне; из глубо­кого сна очнулось в бессознательности, но все-таки внутри себя, во внутреннем мире сновидений, от сновидений оно перешло, наконец, в бодрствующее состояние, во внешний мир чувств».

Экстаз — это термин Плотина. Он совершенно тождествен с турийядревних индусов.

Идея индийских философов и Плотина заключа­ется в том, что «абсолютное сознание» (то есть кос­мическое или мировое сознание), дробясь на от­дельные «лучи» или «искры», как бы засыпает, превращается в свой собственный потенциал, по­вторенный бесконечное число раз, — то есть созда­ет бесконечное количество возможностей сознания. Из этого состояния, «лучи», собираясь вместе, но оставаясь замкнутыми в себе, создают «субъектив­ное» состояние отраженного сознания сновидения. Дальше сознание «пробуждается», окруженное тем, что конструируют его органы чувств и воспринимательный аппарат в феноменальном мире; оно разли­чает «субъективное» от «объективного», разделяет мир на «я» и «не-я» — и отличает от «действитель­ности» свои образы представления. Оно признает феноменальный объективный мир реальностью и сновидения нереальностью и вместе с ними считает как бы нереальным весь субъективный мир. Свое смутное ощущение реальных вещей, лежащих за тем, что конструировано органами чувств, то есть ощущения мира ноуменов, сознание как бы сбли­жает со сновидениями, то есть с нереальным, вооб­ражаемым, абстрактным, субъективным, и считает реальным только феномены.

Затем разными путями начинает осуществляться возможность, заложенная в каждую «искру», в каждый луч, то есть каждое отдельное сознание начинает приближаться к абсолютному. Постепен­но убеждаясь в нереальности феноменов и в реаль­ности того, что лежит за ними, — сознание осво­бождается от миража феноменов, видит, что весь феноменальный мир в сущности тоже субъективен, что настоящие реальности лежат глубже. Тогда в сознании происходит полный переворот всех пред­ставленийо реальности. То, что раньше считалось реальным, становится нереальным, а то, что счита­лось нереальным, делается реальным. И сознание переходит, то есть возвращается в состояние абсо­лютного сознания, из которого вышло.

Переход в абсолютное состояние сознания — это и есть «слияние с Божеством», «видение Бога», «ощущение Царства Небесного», переход в Нирва­ну».Все эти выражения мистических религий пере­дают психологический факт расширения сознания, такого расширения, что сознание все поглощает в себяг.

С. В. Лэдбитер в статье «Some Notes on Higher Planes. Nirvana» («Заметки о высших планах. Нир­вана»), «The Theosophist», July 1910, пишет:

Сэр Эдвин Арнольд писал о блаженном состоя­нии, когда «отдельные капли сливаются в сияющем море».

Но кто прошел сам через этот чудесный опыт, зна­ет, что, как ни парадоксально это может казаться, ощущение в действительности совершенно противопо­ложно тому, что говорит сэр Эдвин Арнольд, — и, что гораздо ближе, это ощущение можно описать, сказав, что океан каким-то образом вливается в каплю!

Это сознание, широкое, как море, «с центром везде и с окружностью нигде», — есть великий факт. Но, когда человек достигает его, ему кажется, что его сознание расширилось настолько, что оно может взять все это в себя, а не то что оно погружается во что-то другое.

Это поглощение океана каплей происходит по­тому, что сознание никогда не теряется, то есть не исчезает, не гаснет. Когда вам кажется, что сознание гаснет, в действительности оно только изменяет форму, перестает быть аналогичным на­шему, — и мы теряем средства убедиться в его существовании.

У нас нет никаких определенных данных ду­мать, что оно исчезает. Для того, чтобы выйти из поля нашего возможного наблюдения, ему доста­точнонемного измениться.

В мире объективном слияние капли с океаном, конечно, ведет к уничтожению капли, к поглоще­нию ее океаном. Другого порядка вещей мы никог­да не наблюдали в объективном мире, и поэтому мы рисуем его себе. Но в реальном, то есть в субъективном, мире непременно должен существо­вать и действовать другой порядок.Капля созна­ния, сливаясь с океаном сознания, познает его, но сама от этого не перестает быть. Поэтому, не­сомненно, океан поглощается каплей.

В «Письме к Флакку» Плотина мы находим по­разительный очерк психологии и теории познания, основанный именно на идее расширения «я».

«Внешние объекты представляются нам только как видимости. Поэтому относительно них у Нас есть скорее мнения, чем знания. Различия в мире видимостей важны только обыкновенным и практическим людям. Наши вопросы относятся к идеальной реаль­ности, которая лежит за видимостью. Каким образом ум воспринимает эти идеи? Лежат ли они вне нас, и занимается ли рассудок, подобно чувству, объектами, внешними ему самому? Какую уверенность можем мы тогда иметь, что наше восприятие непогрешимо? Воспринимаемый объект будет тогда чем-то отлич­ным от воспринимающего его ума. И мы будем иметь образ вместо реальности. Но было бы чудовищно по­верить даже на мгновение, что ум не способен воспри­нимать идеальную истину так, как она есть, и что у нас нет уверенности и реального знания относительно мира разума. Из этого следует, что эта область исти­ны не может быть исследуема, как вещь внешняя нам и поэтому только несовершенно познаваемая. Она внутри нас. И в этой области созерцаемые объекты и то, что созерцает, тождественно — и то и другое есть мысль. Субъект не может познавать объект, отлич­ный от себя. Мир идей лежит внутри нашего разума. Поэтому истина не есть совпадение нашего восприя­тия внешнего объекта с самим объектом. Это есть со­впадение ума с самим собой. Поэтому сознание есть единственное основание достоверности. Ум есть свой собственный свидетель. То, что выше его, рассудок видит в себе, как свой источник, и то, что ниже его, он тоже видит в себе».

«Познание имеет три степени — мнение, знание и просветление. Средство или орудие первого есть чув­ство; второго — диалектика; третьего — интуиция. Рассудок я подчиняю интуиции. Это есть абсолютное познание, основанное на тожестве познающего ума с познаваемым объектом...»

«Существует излучение из всех порядков суще­ствования, внешняя эманация от неисповедимого

Единого. Потом опять обратный импульс, притягива­ющий вбе вверх и втягивающий внутрь, в центр, от­куда все вышло... Мудрый человек признает идею добра внутри себя. И эту идею он развивает, удаляясь в святое место своей собственной души. Тот, кто не понимает, как душа содержит прекрасное внутри себя, ищет его во вне. Но в действительности для этой цели он должен бы был сосредоточивать и упро­щать внешнее, расширяя свое существо, — и вместо того, чтобы уходить в многообразное, он должен был бы оставить его и идти к Единому и плыть таким образом вверх к божественному роднику существова­ния, бьющему внутри нас».

4 Ты спрашиваешь, как мы можем познать беско­нечное? Я отвечу, не рассудком. Обязанность рассуд­ка различать и определять границы. Поэтому беско­нечное не может быть поставлено в ряду его объек­тов. Ты можешь воспринять бесконечное только спо­собностью выше рассудка, вступив в состояние, в котором ты перестанешь быть конечным самим со­бой, — и в котором с тобой сообщится божественная сущность. Это есть экстаз. Это освобождение твоего ума от его конечного сознания. Только подобное мо­жет воспринять подобное. И когда ты таким образом перестанешь быть конечным, ты станешь одним с бес­конечным. Приводя свою душу в ее высшему про­стейшему «я», к ее божественной сущности, ты реа­лизуешь это единство — это тождество».

«Но это возвышенное состояние не может быть длительным. Только время от времени мы можем на­слаждаться этим подъемом над границами тела и мира. Я сам испытывал его до сих пор только три раза, а Порфирий ни разу».

«Все, кто клонится к очищению и возвышению ума, поможет тебе в этом достижении и облегчит при­ближение и совершение этих счастливых моментов. Поэтому есть различные дороги, которые могут при­вести к этому. Любовь к красоте, которая возвышает душу поэта, благоговение перед Единым и путь на­уки, который составляет гордость философа, любовь и молитвы, в которых набожные и горячие души стремятся к совершенству в своей моральной истине. Это все великие пути, ведущие к высотам, находя­щимся далеко над действительностью и разделенностью, к тем высотам, где мы стоим в непосредственном присутствии Бесконечного, которое сияет, как будто из глубины духа».

В другом месте своих сочинений Плотин еще точнее определяет экстатическое познание, указы­вая такие его свойства, которые совершенно ясно говорят нам, что здесь речь идет о бесконечном рас­ширении субъективного познания.

«Когда мы видим Бога, — говорит Плотин, — то видим его не разумом, а чем-то высшим, чем разум. Про того, кто видит подобным образом, собственно нельзя сказать, что он видит, так как он не различает и не представляет себе двух различных вещей (видя­щего и видимого). Он совершенно изменяется, пере­стает быть самим собой, ничего не сохраняет от свое­го «я». Поглощенный Богом, он составляет с ним одно целое, подобно центру круга, совпавшего с цен­тром другого круга».

ГЛАВА ХVIII

Ощущение бесконечности. Первое испытание неофи­та. Невыразимая тоска. Потеря всего реального. Что должно было бы испытывать животное, становясь че­ловеком? Переход к новой логике. Наша логика как основанная на наблюдении законов феноменального мира. Непригодность ее для изучения мира ноуме­нов. Необходимостьдругой логики. Аналогичность аксиом логики и математики. Две математики.Мате­матика реальных величин (бесконечных и перемен­ных); и математика нереальных, воображаемых вели­чин (конечных и постоянных). Трансфинитные числа. Числа, лежащие за бесконечностью. Возможность разных бесконечностей.

В книге «Новая эра мысли», о которой я уже много говорил, в интересной главе «Пространство, как основание альтруизма и религии», Хинтон го­ворит:

«Когда мы тем или другим путем мышления приходим к бесконечности — это знак, что данный образ мышления имеет дело с реальностями более высокого порядка, чем тот, для которого он пред­назначен и приспособлен. И, пытаясь представить себе тот порядок, мы можем сделать это, только рисуя бесконечные ряды реальностей высшего по­рядка».

В самом деле, что такое бесконечность, как ее рисует себе обыкновенный ум?

Это пропасть, бездна, куда падает наш ум, под­нявшись на высоту, на которой он не может дер­жаться.

Представим себе теперь на минуту, что человек начинает ощущать бесконечность во всем; всякая мысль, всякая идея приводят его к ощущению бес­конечности.

Это непременно должно произойти с человеком, переходящим к пониманию реальности высшего порядка.

Что же он должен чувствовать при этом?

Он должен чувствовать бездну и пропасть везде, куда он ни посмотрит. И, конечно, он должен испы­тывать при этом невероятный страх, ужас и тоску.

...Невыносимая тоска (sadness) есть первое испыта­ние неофита в оккультизме, говорит автор «Света на Пути» («Light on the Path», p. 44).

Мы разбирали раньше, каким путем двумерное существо могло бы прийти к постижению третьего измерения. Но мы не задавали себе вопроса, что оно должно бы было чувствовать, начиная ощу­щать третье измерение, сознавать вокруг себя «но­вый мир».

Прежде всего оно должно бы было чувствовать удивление и испуг, — испуг, доходящий до ужаса. Потому что, прежде чем найти новый мир, оно дол­жно бы было потерять старый.

Представим себе животное, у которого начинают являться проблескичеловеческого сознания.

Что должно оно сознавать прежде всего?

Прежде всего — что его старый мир, мир жи­вотного тот мир, в котором оно родилось, с кото­рым свыклось, который единственно оно представляет себе реальным, рушится и падает кругом него. Все, что раньше казалось реальным, становится ложным, обманчивым, фантастическим, нереаль­ным. Ощущение нереальности всего окружающего должно быть очень сильно.

Пока такое существо научится сознавать реаль­ности другого, высшего, порядка, пока оно поймет, что за разрушающимся старым миром открывается бесконечно более прекрасный, новый — пройдет много времени. И все это время существо, в кото­ром рождается новое сознание, должно переходить из одной бездны отчаяния в другую, от одного от­рицания к другому. Оно должно все отвергнуть кругом себя. И только тогда оно получит возмож­ность перехода к новой жизни.

Когда начнется постепенная, потеря старого мира, логика двумерного существа или то, что за­меняло ему логику, начнет ежеминутно нарушать­ся, и самым сильным его ощущением будет то, что никакой логики, никаких законов вообще не суще­ствует.

Раньше, когда оно было животным, оно рассуж­дало:

Это есть то. Этот человек свой.

То есть то. Тот человек чужой.

Это не то. Чужой это не свой.

Теперь оно вдруг поймет, что и чужой человек и свой человек — оба люди.

Как оно выразит это на своем языке представле­ний?

Вернее всего, что никак не будет в состоянии выразить, потому что язык представлений общих понятий выразить нельзя. У животного просто спу­таются ощущения чужого человека и своего челове­ка. Оно начнет размышлять, а размышление — это смерть чувства.

Животное перестает ясно чувствовать те свойства, которые делали чужого чужим. Оно начинает ощу­щать в человеке новые свойства, которых раньше не знало. В результате у него непременно явится по­требность в системе для обобщения этих новых свойств, — потребность & новой логике, выражаю­щей отношения нового порядка вещей. Но, не имея понятий, оно не будет в состоянии построить аксиом логики Аристотеля и выразит свое ощущение нового порядка в форме совершенно абсурдного положения.

Это есть то.

Представим себе, что животному с зачатками логики, выражающимися у него в ощущениях,

Это есть это. То есть то. Это не то.

говорят, что два для него совершенно разных пред­мета, как, например, два дома — свой и чужой, — одинаковы, что они представляют собойодно и то же, что они оба дома. Животное никогда не поймет этойодинаковости. Для него два дома: свой, где кормят, и чужой, где бьют, если туда зайдешь, — останутся совершенно разными. Ничего общего для него в них не будет. И стремление доказать ему одинаковость этих домов ни к чему не приведет, пока оно само не ощутит ее. Тогда, ощущая смут­но идею общности двух разных предметов и не имея понятий, животное выразит это, как нечто нелогическое с своей точки зрения. Говорящее дву­мерное существо идеюэто и то одинаковый предмет переведет на язык своей логики в виде формулы: Это есть то — и, конечно, скажет, что это бессмыслица, что ощущение нового порядка ве­щей ведет к логическому абсурду. Но иначе выра­зить то, что ощущает, оно не будет в состоянии.

Совершенно в таком же положении находимся мы, — когда мы, мертвые, пробуждаемся, — то есть когда мы, люди, переходим к ощущению дру­гой жизни, к постижению высших сущностей.

Тот же испуг, та же потеря реального, то же ощущение одной сплошной нелогичности. Чтобы реализовать новый мир, мы должны понять новую логичность.

Наша обычная логика помогает нам разбираться только в отношениях феноменального мира. Было очень много попыток определить, что такое логи­ка!Но логика по существу неопределима, так же как математика.

Что такое математика? Наука о величинах.

Что такое логика? Наука о понятиях.

Но это не определения, а только перевод назва­ния. Математика, или наука о величинах есть сис­тема, изучающая количественные отношения меж­ду вещами; логика, или наука о понятиях, есть система, изучающая качественные(категоричес­кие) отношения между вещами.

Логика построена совершенно по одному плану с математикой. Как логика, так и математика (по крайней мере, общеизвестная математика «конеч­ных» и «постоянных» чисел) выведены нами из на­блюдения феноменально нашего мира. Обобщая свои наблюдения, мы постепенно нашли отношения, ко­торые мы назвали основными законами мира.

В логике эти основные законы заключены в ак­сиомах Аристотеля и Бэкона.

А есть А. (Что было А, то и будет А)

А не есть не А (Что было не А, то и будет не А)

Всякая вещь есть или А, или не А (Всякая вещь должна быть А, или не А)

Логика Аристотеля и Бэкона, разработанная и дополненная их многочисленными последователя­ми, оперирует только с понятиями.

Слово логос, вот предмет логики. Идея, для того чтобы стать предметом логических рассуждений, для того чтобы подлежать логическим законам, должна быть выражена в слове. To, что не может быть выражено в слове, не может войти в логичес­кую систему. И при этом слово может войти в логи­ческую систему, подлежать логическим законам, только как понятие.

Само по себе слово может иметь еще другое зна­чение, кроме обычно связанного с ним понятия, оно может иметь символическое или аллегоричес­коезначение, может заключать в себе известную музыку или определенныйэмоциональный тон. Но все это войти в логическую систему не может. Какое бы символическое, аллегорическое, музы­кальное или эмоциональное значение ни имело слово, в логическое построение оно войдет только в своем логическомзначении, то есть — как поня­тие.

В то же время мы прекрасно знаем, что не все может быть выражено в словах. В нашей жизни и в наших чувствах очень много такого, что не укла­дывается в понятия. Таким образом, ясно, что даже в настоящий момент, на настоящей ступени нашего развития, далеко не все может быть для нас логи­ческим. Есть очень много вещей вне логических по существу. Такова вся область чувства, эмоций, ре­лигии. Все искусство — одна сплошная нелогич­ность. И, как мы сейчас увидим, совершенно нело­гической является математика, самая точная из наук.

Если мы сравним аксиомы логики Аристотеля и Бэкона с аксиомами общеизвестной математики, то мы найдем между ними полное сходство.

Аксиомы логики

А есть А.

А не есть не А.

Всякая вещь есть или А, или не А.

вполне соответствуют основным аксиомам матема­тики, аксиомам тождества и противоречия.

Всякая величина равна самой себе. Часть меньше целого.

Две величины,, равны порознь третьей, равны между собой и т. д.

Сходство аксиом математики и логики идет очень глубоко» и это позволяет сделать заключение об их одинаковом происхождении.

Законы математики и законы логики — это за­коны отражения феноменального мира в нашем со­знании.

Как аксиомы логики могут оперировать только с понятиями и относятся только к понятиям» так аксиомы математики могут оперировать только с конечнымии постоянными величинами и относят­ся только к ним.

По отношению к бесконечным и переменным ве­личинам эти аксиомы неверны, так же как аксио­мы логики неверны по отношению к эмоциям, к символам, к музыкальности и к скрытому значе­нию слова.

Что это значит?

Это значит, что аксиомы логики и математики выведены нами из наблюдения явлений, то есть феноменального мира, и представляют собой извес­тную условную неправильность, нужную для по­знания условно неправильного мира.

Раньше было указано, что у нас, собственно, есть две математики.Одна — математика конечных и постоянных чисел, представляет собой совершенно искусственное построение для решения задач на условных данных. Главное из этих условных дан­ных заключается в том, что в задачах этой мате­матики всегда берется только t Вселенной, то есть берется только один разрез Вселенной, который ни­когда не смешивается с другим разрезом. Таким образом, математика конечных и постоянных вели­чин изучает искусственную Вселенную и сама по себе есть нечто, специально созданное на основании нашего наблюдения явленийи служащее для облег­чения этих наблюдений. Дальше явлений математи­ка конечных и постоянных числе пойти не может. Она имеет дело с воображаемым миром, с вообра­жаемыми величинами.

Другая, математика бесконечных и перемен­ных величин, представляет собою нечто совершенно реальное, построенное на основании умозаключе­ний о реальном мире.

Первая относится к миру феноменов, который представляет собою не что иное, как наше непра­вильное восприятие мира.

Вторая относится к миру ноуменов, который представляет собоюмир как он есть.

Первая нереальна, существует только в нашем сознании, в нашем воображении.

Вторая реальна, выражает отношения реального мира.

Примером «реальной математики», нарушающей основные аксиомы математики (и логики), являют­ся так называемые трансфинитные числа.

Трансфинитными числами, как показывает их название, называются числа за бесконечностью.

Бесконечность, изображенная знаком, есть ма­тематическое выражение, с которым, как с тако­вым, можно производить все действия: делить, множить, возводить в степень. Бесконечность мож­но возвести в степень бесконечности, будет. Эта величина, несомненно, в бесконечное число раз больше простой бесконечности.И в то же время они равны. Вот это и есть самое замечательное в трансфинитных числах. Вы можете производить с ними какие угодно действия, они будут соответ­ствующим, образом изменяться, оставаясь в то же время равными=. Это нарушает основные за­коны математики, принятые для конечных, фи­нитных, чисел. Изменившись, конечное число уже не может быть равно самому себе. А здесь мы ви­дим, как, изменяясь, трансфинитное число остается равным самому себе.

При этом трансфинитные числа совершенно ре­альны. Выражениеми даже=мы можем найти соответствующие примеры в реальном мире.

Возьмем линию, любой отрезок линии. Мы зна­ем, что число точек в этой линии равно бесконечности, потому что точка измерения не имеет. Если наш отрезок равен вершку и рядом с ним мы пред­ставим себе отрезок в версту, то каждой точке в большом отрезке будет соответствовать точка в ма­лом. Число точек в отрезке, равном вершку, беско­нечно. Число точек в версте тоже бесконечно. По­лучается=

Представим теперь себе квадрат, сторону которо­го составляет данная линия а. Число линий в квад­рате бесконечно. Число точке в каждой линии бес­конечно. Следовательно, число точек в квадрате равно бесконечности, помноженной сама на себя бесконечное число раз. Эта величина, несомнен­но, бесконечно больше первой. И в то же время они равны, как равны все бесконечные величины, потому что если есть бесконечность, то она одна и не может меняться.

На полученном квадрате а2 представим себе куб. Этот куб состоит из бесконечного числа квадратов, так же как квадрат состоит из бесконечного числа линий, а линия — из бесконечного числа точек.

Следовательно, число точек в кубе равно, это выражение равно выражениюи, то есть это значит, что бесконечность продолжает возрастать, в то же время оставаясь неизменной.

Таким образом, в трансфинитных числах мы видим, что две величины, равные порознь третьей, могут быть не равны между собою. Вообще мы ви­дим, что основные аксиомы математики здесь не действуют, не применимы сюда. И мы с полным правом устанавливаем закон, что основные аксио­мы математики, указанные выше, применимы и действительны только для конечных чисел. .

Кроме этого, мы можем сказать, что эти аксио­мы действительны только для постоянных вели­чин. Или, говоря иначе, они требуют единства вре­мени и действующих лиц. Именно: всякая величи­на равна самой себе в данный момент. Но если вы возьмете величину, которая меняется, и возьмете в разные моменты, то она не будет равна самой себе. Конечно, можно сказать, что, меняясь, она стано­вится другой величиной, что она есть данная вели­чина, только пока не изменится. Но это как раз и • есть то, что я говорю.

Аксиомы нашей обычной математики примени­мы только к конечным и постоянным величинам.

И как раз обратно обычному взгляду, мы долж­ны признать, что математика конечных и постоян­ных величин нереальна, а математика бесконечных и текучихвеличин реальна.

В самом деле, самая большая величина первой математики не имеет никакого измерения, равна нулю или точке в сравнении с любой величинойвторой математики, все величины которой при всем из разнообразии равны между собой.

Таким образом, и здесь, как в логике, аксиомы новой математики являются в виде абсурдов.

Величина может быть неравна самой себе. Часть может быть равна целому или больше его. Из двух равных величин одна может быть беско­нечно больше другой.

Между аксиомами математики и логики наблю­дается полная аналогия. Логическая единица — по­нятие — обладает всеми свойствами конечной и по­стояннойвеличины. Основные аксиомы математики и логики в сущности одни и те же. И они правиль­ны при одинаковых условиях и при одинаковых ус­ловиях перестают быть правильными.

Без всякого преувеличения мы можем сказать, что основные аксиомы логики и математики пра­вильны только до тех пор, пока математика и логи­ка оперируютс искусственными, условным, не существующими в природе единицами.

Дело в том, что в природе нет конечных, посто­янных величин, точно так же как нет понятий. Конечная, постоянная величина и понятие — это условные отвлечения, не действительность, а толь­ко, так сказать, разрезы действительности.

Как связать идею об отсутствии постоянных ве­личин с идеей неподвижной Вселенной! На первый взгляд одно противоречит другому. Но в действи­тельности этого противоречия нет.

Мы раньше подробно разбирали, как идея дви­жения вытекает из нашего чувства времени, то есть из несовершенства нашего чувства пространства.

Если бы наше чувство пространства было совер­шеннее, мы по отношению к любому предметы, ска­жем к данному человеческому телу, охватывали бы всю его жизнь во времени, от рождения до смерти. Тогда в пределах нашего охвата оно было бы для нас постоянной величиной. Но теперь, в каждый дан­ный момент своей жизни, оно есть для нас не посто­янная, а переменная величина. И то, что мы называ­емтелом, в действительности не существует. Это

есть только разрез четырехмерного тела, которого мы никогда не видим. Мы должны помнить, что весь наш трехмерный мир в действительности не существует. Это есть создание наших несовершен­ных чувств. Результат их несовершенности. Это не есть мир. А только то, что мы видим из мира. Трех­мерный мир — это есть четырехмерный мир, наблю­даемый через узкую щелку наших чувств. Поэтому все величины, которые мы считаем таковыми в трехмерном мире, — не есть реальные величины, а только искусственно предположенные.

Они не существуют реально, так же как не суще­ствует реальнонастоящее. Мы уже говорили об этом раньше. Настоящим мы называем переход из будущего в прошедшее. Но этот переход не имеет протяжения. Поэтому настоящее не существует. Существует только будущее и прошедшее.

Таким образом, постоянные величины в трехмер­ном мире это абстракция. Точно так же как движе­ние в трехмерном мире есть в сущности абстрак­ция. В трехмерном мире нет изменения, нет движе­ния. Для того чтобы мыслить движение, нам уже нужен четырехмерный мир. Трехмерный мир в действительности не существует,- или существует один идеальный момент. В следующий идеальный момент существует уже другой трехмерный мир. Поэтому величина А в следующий момент есть уже не А, а В, в следующий момент С и т. д. до беско­нечности. Она равна самой себе только один иде­альный момент. Иначе говоря, внутри каждого иде­ального момента аксиомы математики верны, для сравнения двух идеальных моментов они только условны, как условна логика Бэкона в сравнении с логикой Аристотеля. Во времени, то есть по отно­шению к величинам, с точки зрения идеального момента переменным, они неверны.

Идея постоянности и переменности вытекает из невозможности для нашего ограниченного разума постигнуть вещь не в разрезе. Если даже мы по­стигнем вещь в четырех измерениях, скажем чело­веческое тело от рождения до смерти, то это будет целое и постоянное, разрез которого мы называем меняющимся во времени человеческим телом. Мо­мент жизни, то есть тело, как мы его знаем в трех­мерном мире, это есть точка на бесконечной линии.

Если бы мы могли постигнуть это тело в вечнос­ти, то мы знали бы его как абсолютно постоянную величину со всем разнообразием форм, состояний и положений, но тогда к этой постоянной величине были бы не применимы аксиомы нашей математи­ки, потому что это была бы бесконечная величина.

Эту бесконечную величину мы постигнуть не можем. Всегда постигаемтолько ее разрез. И к это­му воображаемому разрезу Вселенной относятся наша математика и логика.

ГЛАВА XIX

Переход к высшей логике у человека. Необходимость отказаться от всего «реального». «Нищета духом». При­знание реальным только бесконечного. Законы беско­нечного. «Organon» Аристотеля и «Novum Organum» Бэ­кона. Логика бесконечного — Tertium Organum. Высшая логика как орудие мысли, как ключ к тайнам приро­ды, к скрытой стороне жизни, к миру ноуменов. Оп­ределение мира ноуменов на основании всего преды­дущего. Ощущение ноуменального мира неподготов­ленным сознанием. «Трижды непознаваемая тьма, созерцание которой способно всякое знание превра­тить в неведение».

Все сказанное относительно математических ве­личин относится также к логическим понятиям. Конечные математические величины и логическиепонятия подчинены одним законам.

Мы выяснили теперь, что законы, найденные нами в пространстве трех измерений и действую­щие в этом пространстве, не применимы, непра­вильны и неверны в пространстве большого числа измерений.

И это одинаково как в математике, так и в логике.

Как только вместо конечных и постоянных вели­чин мы начинаем рассматривать бесконечные и пе­ременные, мы должны знать, что основные аксио­мы нашей математики к ним относиться не могут.

Как только вместо понятий мы начинаем мыс­лить другими единицами, так мы должны быть го­товы встретиться с огромным количеством абсурдов с точки зрения существующей логики.

Эти абсурды кажутся нам такими, потому что мы к миру многих измерений подходим с логикой трехмерного мира.

Раньше было доказано, что для животного, то есть двухмерного существа, мыслящего не понятия­ми, а представлениями, то есть еще более конечны­ми, еще более постоянными величинами, наши ло­гические положения должны показаться бессмыс­лицей.

Такой же бессмыслицей кажутся нам логические отношения в мире многих измерений. Надеяться на то, что отношения «потустороннего мира», или мира причин, могут быть логическими, с нашей точки зрения нет совершенно никаких оснований. Наоборот, можно сказать, что все логическое не потусторонне, не ноуменально, а феноменально. Ничего с нашей точки зрения логического по ту сторону быть не может. Все что там есть, должно нам казатьсялогическим абсурдом, бессмыслицей. И мы должны помнить, что с нашей логикой тут идти нельзя.

Отношения мысли человечества в ее главных те­чениях к потустороннему миру всегда было очень неправильным.

В «позитивизме» люди совсем отрицали потусто­ронний мир, потому что, не признавая возможнос­ти других логических отношений, кроме тех, кото­рые были формулированы Аристотелем и Бэконом, люди отрицали самое существованиетого, что ка­залось бессмысленным, невозможным с точки зре­ния этих формул.

А в дуалистическом спиритуализме пытались построить ноуменальный мир по образцу феноменального, то есть рассудку вопреки, наперекор стихиям, непременно хотели доказать, что потусторон­ний мир логичен с нашей точки зрения, что в нем действуют те же самые законы причинности, как в нашем мире, и что потусторонний мир есть не что иное, как продолжение нашего.

Позитивная философия видела абсурдность этих положений, но, не имея возможности расширения круга своего действия, ограниченного «бесконечной сферой», не могла придумать ничего лучше, как отрицать.

Только чисто идеалистическая монистическая философия чувствовала возможность других отно­шений, кроме отношений феноменального мира. И к ней, в конце концов, мы должны прийти после долгих хождений по материалистическим и спири­тическим тупикам.

Наука должна прийти к идеализму,

Того факта, что математика растет, расширяется и выходит за пределы видимого и измеряемого мира, наука отрицать не может. Целые отделы ма­тематики рассматривают количественные отноше­ния, которых не было в реальном мире позитивиз­ма, то есть отношения, которым не соответствуют никакие реальности в видимом» то есть трехмер­ном, мире.

Но математических отношений, которым не со­ответствовало бы отношениеникаких реальностей, существовать не может. Математика заглядывает в мир неизвестного. Это телескоп, при помощи кото­рого мы начинаем исследоватьпространство мно­гих измерений с его мирами. Математика идет впе­реди нашей мысли, впереди нашей силы воображе­ния и представления. Она уже теперь вычисляет отношения, каких мы еще не можем себе предста­вить.

Всего этого даже со строго «позитивной», то есть положительнойточки зрения отрицать нельзя. А признав возможность расширения математики за пределы чувственно постигаемого мира, то есть за пределы мира доступного(хотя бы теоретически) органам чувств и аппаратам, наука этим самым должна будет признать расширение реального мира далеко за пределы «бесконечной сферы», то есть признать реальность «мира многих измерений».

Признание реальности мира многих измерений есть уже совершившийсяпереход к идеалистическо­му миропониманию. А переход к идеалистическому миропониманию невозможен без признания реаль­ности новых логических отношений, абсурдных с точки зрения нашей логики.

Что такое законы нашей логики?

Это законы нашего восприятия трехмерного мира или законы нашего трехмерного восприятия мира.

Если мы хотим выйти из трехмерного мира и идти дальше, мы должны прежде всего выработать основные логические принципы, которые позволи­ли бы нам наблюдать отношения вещей в мире многих измерений — видя в них известную законо­мерность, а не один сплошной абсурд.

Если мы пойдем туда с принципами логики трехмерного мира, эти принципы будут тащить нас обратно, не будут давать нам подняться от земли.

Мы прежде всего должны сбросить оковы нашей логики. Это первое; великое и главное освобожде­ние, по которому должно стремиться человечество. Человек, сбросив оковы «трехмерной логики», уже перешел сознанием в другой мир.

Для этого перехода не нужно магических цере­моний или мистерических обрядов посвящения. Переход совершается в сознании человека. И чело­век, перешедший в другой мир, таким образом, уже навсегда делается сознательнымв этом мире.

Этот переход не только возможен, но постоянно совершается. Мы только не вполне сознаем свои права на «другой мир» и теряем эти права, считая себя замкнутыми в этом мире.

Поэзия, мистика, идеалистическая философия всех веков и народов сохраняет следы этих пере­ходов. По этим следам мы сами можем найти путь. Древние и новые мыслители оставили нам много ключей, которыми мы можем отпереть та­инственные двери, много магических формул, пе­ред которыми эти двери отворяются сами. Но мы не понимали ни цели ключей, ни значений фор­мул.

Поэтому двери оставались запертыми, и мы даже отрицали, что за этими дверями что-нибудь есть.

Или, подозревая существование другого мира, считали его подобным нашему и отдельным от на­шего и пытались проникнуть туда, не сознавая, что главное препятствие на нашем пути — это наше собственное разделение мира на потустороннийи посюсторонний.

Мир един, — способы познания его разные. И с несовершенными способами познания нельзя про­никнуть в то, что доступно только совершенным способам.

Попытки проникнуть мысленно а потусторонний или ноуменальный мир, или мир причин, с логи­кой феноменального мира, если они не оказывались совсем неудачными или не заводили человека в мир снов наяву, давали только один результат. Со­знавая новый порядок вещей, человек теряет ощу­щение реальности старого порядка. Видимый мир начинал ему казаться фантастическим, нереаль­ным, все исчезало кругом него, разлеталось, как дым, оставляя жуткое ощущение иллюзии.Во всем он чувствовал бездну бесконечности, и все провали­валось в эту бездну.

Ощущение бесконечности есть первое и самое страшное испытание перед посвящением. В мисти­ческой литературе всех народов есть упоминание об этом ощущении пустоты и тьмы.

Таинственное божество древних египтян, о кото­ром говорится в мифах Орфея («Древняя мудрость» анни Безант) была:

Трижды непознаваемая тьма, созерцание кото­рой способно всякое знание превратить в неведе­ние.

Подходя к миру причин со своим слабым знани­ем одного мира феноменов, со своим орудием логи­ки, которое вдруг оказывалось ненужным, потому чти всеновое ускользало от него, человек должен был испытывать ужас, переходящий все границы. В новом он ощущал пока один хаос, старое исчеза­ло, точно отходило в сторону, становилось нереаль­ным. Ужас и сожаление о потере старого смешива­лись со страхом нового, неизвестного, ужасного сво­ей бесконечностью.

Человек на этой ступени должен испытывать то же самое, что испытывает животное, становясь че­ловеком. На мгновение заглянув в новый мир, оно жизнью опять притягивается обратно. Мир, кото­рый оно только на мгновение увидало, кажется сном, мечтой, созданием воображения — но пре­жний, старый мир тоже уже не тот, в нем уже тес­но, в нем уже нет места. Оно уже не может жить прежней жизнью, дикой и свободной жизнью зве­ря. Он уже знает что-то, слышит какие-то голоса. И в то же время тело держит его. И оно не знает, куда и как оно может уйти от него или от себя.

Человек на границе нового мира переживает буквально это самое. Он слышал звуки небес, и скучные песни земли больше не задевают, не вол­нуют его, а если задевают и волнуют, то говорят о небесных звуках, о недостижимом, о неизвестном, о том, что только смутно ощущается, а не может быть названо.

Человек слышал звуки небес, и не может забыть их. Он испытал чувство необыкновенного расшире­ния сознания, когда на мгновение ему все было ясно, и он не может примириться с медленной зем­ной работой мозга.

Моменты «ощущения бесконечности» связаны с совершенно особыми эмоциями.

В «теософической» литературе, в книгах Анни Безант и Лэдбитера часто говорится о том, что, пе­реходя в «астральный» мир, человек начинает ви­детьновые краски, каких нет в солнечном спектре. В этой изящной символике ношах красок «астраль­ной сферы» передается именно мысль о новых эмо­циях* которые человек начинает испытывать вместе с ощущением расширенного сознания, «океана, вливающегося в каплю»* Это «невероятное блажен­ство», о котором говорят мистики, небесный свет, который «видят» святые, «новые ощущения», кото­рые испытывают поэты. Даже разговорная психо­логия связывает «экстаз» с совершенно особенны­ми, новыми ощущениями, недоступными и неизве­стными человеку в обыкновенной жизни.

Это ощущение света и безграничной радости испытывается в момент раскрытия сознания (рас­крытия мистического лотоса индийских йоги), в момент ощущения бесконечности, которое дает ощущение тьмы и безграничного ужаса.

Что же это значит?

Как согласовать ощущение света с ощущением тьмы, ощущение радости с ощущением ужаса? Мо­жет ли это быть одновременно? Бывает ли одновре­менно?

Бывает, и непременно должно бывать. Мисти­ческая литература дает нам примеры этого. Одно­временное ощущение света и тьмы, радости и ужа­са как будто символизирует странную двойствен­ность и противоречивость человеческой природы. Оно может быть у человека очень .сильно раз­двоившегося, одной стороной своей природы дале­ко ушедшего в «дух» и другой стороной глубоко погруженного в «материю», то есть в иллюзию, в нереальность чересчур глубоко верящего в реаль­ность нереального.

Говоря вообще, ощущение света жизни, разлито­го во всем сознании и радости, даст новый мир. Но тот же самый мир неподготовленному уму даст ощущение бесконечной тьмы и ужаса. Кроме того, ощущение ужаса должна дать потеря всего реаль­ного, исчезновение этого мира.

Для того чтобы не испытывать ужаса от нового мира, нужно знать его раньше или эмоционально:верой дли любовью; или интеллектуально — умом.

А чтобы не испытать ужаса от потери старого мира, нужно от негодобровольно отказаться зара­нее, тоже или верой, или умом.

Нужно добровольно отказаться от .всего прекрас­ного, светлого мира, в котором мы живем, нужно признать, что это призрак, фантом, нереальность, обман, иллюзия, майя. Нужно примириться с этой нереальностью, не бояться ее, а радоваться ей. Нужно лишиться всего. Нужно стать нищим ду­хом, то есть сделать себя совершенно нищим усили­ем своего духа.

В прекрасном евангельском симв9ле выражена глубочайшая философская истина.

Блаженны нищим духом, ибо их есть Царство Небесное.

Раньше говорилось, что может значить мисти­ческое выражение Царство Небесное» (Нирвана), «Нищие», конечно, не значит бедные материальнов житейском смысле слова. Это нищета полная, абсолютная, такая нищета, при которой человек не имеет под ногами земли, а над головой неба,

Лисицы имеют норы и птицы небесные — гнез­да, а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову.

Такая нищете, при которой человек совершенно один, потому что других людей, даже самых близ­ких, отца» мать, здесь на земле он считает фантомами, призраками и отказывается от них, потому что за этими фантомами он видит реальные сущности, к которым стремится, точно так же, как, отказыва­ясь от феноменального мира, 6й приближается к истинно реальному.

Момент перехода — этот страшный момент потери старого ираскрытия нового, в бесконечном числе аллегорий изображался в Древней литерату­ре. Облегчение этого перехода составляло цель ми­стерий. В Индии, в Египте, в Греции существова­ли особые подготовительные ритуалы, иногда только символические, иногда реальные, действи­тельно подводившие душу к самым дверям нового мира и раскрывавшие эти двери в момент посвя­щения. Но внешние обряды и церемонии всегда и ёо всем имеют только поверхностное значение. Главная работа должны была идти внутри, в душе и в уме человека.

Каким же образом логика может помочь челове­ку перейти к сознанию этого нового, высшего мира?

Мы видели, что математика, собственно, уже нашла путь в этот высший порядок вещей. Прони­кая туда, она, прежде всего, отказывается от своих основных аксиом «тождества и противоречия».

В мире бесконечных и текучих величин — вели­чина может быть неравна самой себе; часть может быть равна целому, — и из равных величин одна может быть бесконечно больше другой.

Все это звучит как абсурд с точки зрения мате­матики конечных и постоянных чисел. Но сама математика конечных и постоянных чисел есть ма­тематика нереальных величий; поэтому абсурд с точки зрения этой математики только и может быть истиной.

Тот же самый путь проходит логика. Она должна отказаться сама от себя, прийти к необходимости своего собственного уничтожения — и тогда из нее может возникнуть новая, высшая логика.

В «Критике чистого разума» Кант доказывает возможность трансцендентальной логики.

Эта логика не только возможна, но существует и существовала с незапамятных времен; много раз была формулирована; входила в философские сис­темы, как их ключ — но странным образом не при­знавалась как логика.

 Раньше Бэкона и раньше Аристотеля и древних индийских писаниях давались формулы этой выс­шей логики, отпиравшие собою двери тайн. Но зна­чение этих формул быстро терялось. Они сохраня­лись в древних книгах, но сохранялись как какие-то странные мумии угасшей мысли, слова без ре­ального содержания.

Новые мыслители снова открывали эти принци­пы, выражали их в новых словах. Но они опять оставались непонятными, опять превращались в какой-то ненужный словесный орнамент. Но идея существовала. Сознание возможности найти и ус­тановить законы высшего мира не терялось никог­да. Идеалистическая философий Никогда не счита­ла логику Аристотеля всеобъемлющей и всесиль­ной» Она строила свой системы вне логики, в сущ­ности, бессознательно, идя по линиям мысли, проложенным в глубокой древности.

Высшая логика существовала раньше, чем была формулирована дедуктивнаяи индуктивная логи­ка. Высшую логику должно назвать индуктивнойлогикой, логикой бесконечности, логикой экстаза.

Систему этой логики можно вывести из очень , многих философских систем. Самую точную и пол­ную формулировку законов этой логики я нахожу у Плотина в трактате «О Красоте», А привожу это мести в следующей главе.

 Я назвал систему этой высшей логики — «Tertium organum, потому что для вас это третье орудие мысли после Аристотеля и Бэкона. Первым был Organon, вторым Novum organum.

Человек, владеющим эти орудием, может без страха раскрыть дверимира причин.

Аксиомы, которые заключает в себе «Tertium organum», не могут быть формулированы на на­шем языке. Бели их все-таки пытаться формули­ровать, они будут производить впечатление абсурдов.

Беря за образец аксиомы Аристотеля» мы можем на нашем бедном земном языке выразить главную аксиому новой логики следующим образом:

А есть и А, и не А, или:

Всякая вещь есть и А, и не А, или:

Всякая вещь есть Все.

Но эти формулы совершенно невозможны по су­ществу. И это не естьаксиомы высшей логики. Это только попытки выразить аксиомы этой логики в понятиях. В действительности идеи высшей логики в понятиях невыразимы.

Без всяких комментариев ясно, что получен­ный логический абсурд: А есть и А9 и не А впол­не соответствует математическому абсурду, что величина может быть больше или меньше самой себя.

Абсурдность обоих положений показывает, что они не могут относиться к нашему миру. Конечно, абсурдность сама по себе еще не признак принад­лежности к ноуменам. Но принадлежность к ноу­менам непременно будет выражаться для нас в аб­сурдности. Надеяться найти что-нибудь логическое с нашей точки зрения в мире причин так же бес­плодно, как думать, что реальный мир может суще­ствовать по законам мира теней.

Усвоить основные принципы высшей логики — это значит усвоить основы идеализма или основы понимания пространства высших измерений.

Чтобы подойти к ясному пониманию отношений многомерного мира, мы должны отделаться от всех «идолов» нашего мира, выражаясь на языке Бэко­на, то есть от всех препятствий к правильному вос­приятию и мышлению.

Двумерное существо для того, чтобы подойти к ясному пониманию трехмерного мира, должно прежде всего отделаться от своих «идолов», то есть своих принятых, ставших аксиомальными путей чувствования и мышления.

От чего именно должно освободиться двумерное существо?

Прежде всего, и это самое главное, от увереннос­ти, что оно правильно видит и ощущает; из этого должно выйти сознание неправильности его пред­ставления мира и затем идея, что реальный, новый мир должен существовать в каких-то совсем других формах, новых, несравнимых, несоизмеримых со старыми. Затем двумерное существо должно изба­виться от уверенности в разделенностипредметов его мира. Оно должно понять идею, что вещи, ка­жущиеся ему совершенно разными и отдельными одна от другой, могут быть частью какого-то непос­тижимого ему целого или иметь между собой много общего, чего оно не замечает.

Умственный рост двумерного существа должен идти по пути признаниянеизвестных ему раньше, общих свойств предметов, вытекающих из их сход­ного происхождения или сходных функцией, непо­нятных на плоскости.

Раз двумерное существо признало возможность существования неизвестных ему раньше общих свойств представлявшихся разными предметов, оно уже приблизилось к нашему пониманию мира. Оно приблизилось к нашей логике, для него уже становится понятно общее имя, то есть слово, не как соб­ственное имя, а как нарицательное имя, то есть слово, выражающее понятие.

«Идолы» двумерного существа, препятствующие развитию его сознания — это собственные имена, которые оно само дает всем окружающим его пред­метам. У него все предметы имеют каждое свое соб­ственное имя, соответствующее его представлению об этом предмете; общих имен, соответствующих понятиям, у него нет. Только отделавшись от этих идолов, поняв, что имена могут быть не только соб­ственные, но и общие, оно получит возможность идти дальше, умственно развиваться» приближать­ся к человеческому пониманию мира. Иначе самая простая фраза, например

Иван и Петр оба люди,

будет иметь для двумерного существа вид абсурда и будет представляться ему приблизительно так:

Иван и Петр оба Иваны, или:

Иван и Петр оба Петры.

Иначе говоря» всякое наше логическое положе­ние будет представляться ему абсурдом. Понятно, почему это так должно быть. У него нет понятий; собственные имена, из которых состоит его речь, не имеют множественного числа. Ясно, что всякое множественное число нашей речи будет представ­ляться ему абсурдом.

Где же наши «идолы»? От чего должны изба­виться мы, чтобы перейти к пониманию отношений многомерного мира?

Прежде всего, конечно, от уверенности, что мы правильно видим и ощущаем и что реальный мир

похож на тот мир, который мы видим. Мы долж­ны мысленно понять всю условность мира» вос­принимаемого нами во времени и пространстве, и понять, что реальный мир не может иметь с ним ничего общего. Понять, что идеальный (реальный) мир нельзя представлять себе в формах. И затем понять условность аксиом нашей математики и логики, относящихся к нереальному феноменаль­ному миру.

В математике нам поможет сделать это идея бес­конечности.Нереальность конечных величин в сравнении с бесконечными очевидна. В логике мы можем основываться на идее монизма, то есть ос­новного единства всего существующего.

Логика Аристотеля и Бэкона в основе своей дуалистична. Если мы действительно глубоко проник­немся идеей монизма, мы победим «идола» этой логики.

Основные аксиомы нашей логики сводятся так же, как математические аксиомы, к тождеству и противоречию. В глубине их всех лежит признание одной общей аксиомы — именно, что всякое данное нечто имеет нечто, ему противоположное; поэтому всякое положение имеет противоположение, всякая теза имеет антитезу. Бытию всякой вещи проти­вополагается небытие этой вещи. Бытию мира про­тивополагается небытие мира. Субъекту противо­поставляется объект.Субъективному миру — объективный. «Я» — противопоставляется «не-я». Движению — неподвижность. Церемонности — по­стоянность. Единству — многообразие. Истине — ложь. Добру — зло. И в заключение — вообще вся­кому А противопоставляется не-А.

Признание реальности этих разделений необхо­димо для принятия основных аксиом логики Арис­тотеля и Бэкона, то есть необходимо абсолютное и бесспорное признание идеи двойственности мира — дуализма. Признание нереальностиэтих разделений необходимо для начала постижения высшей логики.

В самом начале этой книги мы должны были признать как фактсуществование мира, и созна­ния, — то есть «я» и «не-я», или признать реаль­ность двойственного деления всего существующего, потому что все другие противоположения вытекают из противоположения «я» и «не-я».

Дальше мы пришли к признанию возможности расширения сознаниядо полного поглощения им всего мира. Мы признали, что одно «я» может включить в себе все «не-яж Мы признали, что раз­деление «я» и «йе-я» условно, что оно необходимо на известной стадии познания мира, но что оно само отрицает себя, когда познание переходит на высшую ступень. Двойственность есть условие на­шего познания феноменального (трехмерного) мира. Она является орудием нашего незнания. Но когда мы приходим к пониманию ноуменального мира (или мира многих измерений), эта двойственность начинает нам мешать, является препятствием к познанию.

Это наш главный «идол», от него мы должны избавиться.

Двумерное существо, чтобы постигнуть отноше­ния вещей в трех измерениях и нашу логику, дол­жно отказаться от «идола» — абсолютной индиви­дуальностиПредметов, которая позволяет ему на­зывать предметы только собственными именами.

Мы, для того чтобы постигнуть мир многих из­мерений, должны отказаться от идола двойственно­сти.

Но применение монизма в практическом мышле­нии наталкивается на непреодолимое препятствие нашего языка. Haш язык не может выразитьедин­ства, противоположностей, точно так же как он не может выразить пространственно отношения

причины к следствию. Поэтому мы должны быть готовы к тому, что все попытки выразить на нашем языке металогические отношения будут казаться абсурдами, и на самом деле будут только намекать на то, что мы хотим выразить. Так формула:

А есть А и не-А

или

всякая вещь есть А и Не-А,

представляющие собой основную аксиому мегга-логики, выраженную в нашем языке понятий, — с точки зрения нашей обычной логики звучит как абсурд и по существу не верна* i

Мы должны быть готовы к тому, что на нашем языке нельзя выразить металогических отношений.

Формула «А есть А и не-А» не верна, потому что в мире причин нет самого противоположения А и не-А. Но мы не можем выразить действительного отношения. Правильнее было бы сказать:

А есть все.

Но и это было бы не верно, питому что А есть не тольковсе, но и любая часть всего.

Вот этого именно наш язык не может- выразить. И к этому имение мы должны приучить свою мысль.

Думая, например, о своем сознаний, мы должны перестать считать его — или индивидуальным» или частью мирового сознания. Представляй себе воз­можность сохранения сознания после смерти, мы не должны спрашивать себя, сохранится ли инди­видуальность нашего сознания, или ойо сольется с бесконечным созн&нйем мира и потеряется в нем. В книжке «Les Indes sane les Anglais», которая вспоминается мне по этому поводу, Пьер Лоти ставит именно этот вопрос. Он едет в Индию, чтобы позна­комиться с индийской мудростью и главным обра­зом со взглядом индийской философии на смерть. По его мнению, европейская мысль (христианская) не может отказаться от идеи индивидуального су­ществования сознания после смерти, а мысль Вос­тока совершенно отказывается от этой идеи и при­миряется с тем, что сознание разольется во веем мире, перестав быть как индивидуальность. Лоти не может примириться с этой идеей «прекращения личности», и он очень красиво описывает состоя­ние духа человека, стремящегося найти ответ на вопрос — останется ли онсамим собой после смер­ти, потому что для европейского ума ценно толькотакое продолжение существования.

Взгляд Лоти очень типичен. Это характерное проектирование в мире причин отношений нашего трехмерного мира. Но наше сознание не феноме­нально, а ноуменально. Оно не подлежит законам трехмерного мира. Оно не должно быть или индиви­дуальным, или частью мирового сознания. И оно не может быть однимдо смерти тела и другим пос­ле смерти тела. Если оно существует, то оно су­ществует неизменно, меняется только его проявле­ние в нашей сфере. Как ноумен» оно должно совме­щать в себе осе возможности, быть и А, и не-А, то есть одновременно быть и индивидуальным, и час­тью мирового сознания, и отражением всего миро­вого сознания.

Мы должны понять, что оно не может быть та­ким или другим, а должно быть и таким, и другим. Каждое индивидуальное сознание естьотражение всего мирового сознания, и оно не может быть час­тью чего-либо.

Мы должны приучить себя к мысли, что проти­воположности, отдельности и общности в реальном млре не существует, что это нереальные свойства

нашего нереального мира. Мы должны понять, что в реальном мире одна и та же вещь может быть и частью, и целым, то есть что целое, не меняясь, может быть своей собственной частью, Должны по* нять, что противоположений вообще не существует, что всякая вещь есть известное изображение всего.

И тогда, начиная понимать все это, мы начнем схватывать отдельные идеи о сущности «ноуме­нального мира», или мира многих измерений, в ко­торых мы, собственно, живем.

И в этих случаях высшая логика даже со своими несовершенными формулами, как ежи являются на нашем грубом языке понятий, все-таки представля­ет собой могучее орудие познания мира, единствен­ное средство для предохранения нас от заблужде­ний.

Применение этого орудия мысли дает ключ к тайнам природы, к миру, как он есть.

Попробуем перечислить те свойства мира при­чин, которые вытекают из всего сказанного раньше.

Прежде всего необходимо отметить, что свойства мира причин невозможно передать словами. Вся­кая высказанная мысль о них будет неверна. Именно об «идеальном мире» можно сказать, что до отношению к нему «мысль изреченная есть ложь». О нем можно говорить только условно, при г близительно, намеками, символами. И если что-нибудь сказанное понять буквально, то это будет абсурд. Вообще все, высказанное о мире причин, может казаться абсурдом и в действительности есть уже его искажение.

Что же мы можем сказать о мире многих изме­рений, о мире ноуменов, или о мире причин?

1) В этом мире «Время» должна существовать пространственно; то есть временные события долж­ны существовать, а не случаться, то есть существо­вать до и после совершения и лежать как бы в одной плоскости. Следствия должны существовать одновременно с причинами. То, что мы называем законом причинности, там существовать не может, потому что для него необходимым условием являет­ся время. Там не может быть ничего, измеряемого годами, днями или часами. Не может быть прежде, теперь и после. Моменты разных эпох, разделен­ные большими промежутками времени, существу­ют одновременно и могут соприкасаться. Вместе с тем все возможности данного момента, даже про­тивоположности одна другой, и все их результаты до бесконечности должны быть осуществлены од­новременна с данным моментом.

2) Там нет ничего измеряемого нашими мерами, ничего соизмеримогос нашими телами, ничего больше или меньше наших тел. Нет ничего, лежащего справа и слева, сверху или снизу от наших тел. Ничего, похожего на наши тела, линии или фигуры. Различные пункты нашего пространства, разделенные для нас большими расстояниями, там должны соприкасаться.

3) Там нет материи и движения. Нет ничего, что бы можно было бы взвесить, или сфотографиро­вать, или выразить в формулах физической энер­гии. Нет ничего, имеющего форму, цвет или за­пах. Ничего обладающего свойствами физических тел.

4) Там нет ничего мертвого и бессознательного. Все живет, все дышит, все думает, все чувствует, все сознает и все говорит.

5) В том мире не могут быть применимы аксио­мы нашей математики потому что там нет ничего конечного. Там все бесконечно и, с нашей точки зрения, переменно.

6) Там не могут действовать законы нашей логи­ки. С точки зрения нашей логики тот мир внелогичен. Это область, законы которой выражает Tertium Organum.

7) Там не может быть разделенности нашего мира. Всеесть целое. И каждая отдельная пы­линка, не говоря уже о каждой отдельной жизни и о каждом человеческом сознании, — живет одной жизнью с целым и заключает в себе все целое.

8) В том мире не может существовать двойствен­ности, дуалистичностънашего мира. Бытие там не противоположно небытию. Жизнь не противопо­ложнасмерти. Наоборот, одно заключает в себе другое, «я» и «не-я», движение и неподвижность, единство и разделенность, добро и зло, истина и ложь — все эти деления там невозможны Все субъективное — объективно и все объективное — субъективно.Тот мир — мир единства противопо­ложностей.

9) Ощущение реальности того мира должно со­провождаться ощущениемнереальности этого мира. И в то же время разница между реальным и нереальным там существовать не может, так же как не может существовать разница между субъек­тивным и объективным.

10) Тот мир и наш жир не есть два разных мира. Мир один. То, что мы называем нашим ми­ром, есть только наше неправильное представление о мире.

ГЛАВА XX

Теософия Макса Мюллера. Древняя Индия. Филосо­фия Веданты. Tat tvam as/.Познание расширенным сознанием как реальность. Мистика разных веков и народов. Единство переживаний. «Tertium Organum» как ключ к мистике. Признаки ноуменального мира. Трактат Плотина «О Красоте» как непонятная система высшей логики. Просветления Якова Беме. «Арфа со многими струнами, из которых каждая струна такая же Арфа». Мистика «Добротолюбия», св. Авва Доро-фей и другие. Климент Александрийский. Лао-цзы и Чуанг-цзы. «Свет на Пути» и «Голос Безмолвия». Му­сульманские мистики. Поэзия суфиев. Мистические состоянияпод, наркозом. Анестезическое откровение. Опыты проф. Джемса. Достоевский о «времени» («Идиот»). Влияние природы на душу человека-

Проследить исторически ход развития идей и систем, основанных на высшей логике или вытека­ющих из нее, было бы, конечно, в высшей степени важно и интересно. Но это очень трудно, почти не­возможно сделать, потому что мы, в сущности, со­вершенно не знаем времени возникновения и спосо­бов передачи и преемственности идей в древних философских системах и религиозных учениях. Относительно путей этой преемственности суще­ствует очень много догадок и предположений и даже очень много мифологии. Многие из этих догадок и предположений считаются несомненными, пока не являются новые, их опровергающие. Отно­сительно многих вопросов мнения исследователей крайне разнообразны — и разобраться в этом хаосе вообще очень трудно. Поэтому я совсем не буду ос­танавливаться на вопросе о преемственности идейни с исторической, ни с какой другой точки зре­ния.

Вместе с тем предлагаемый очерк систем, отно­сящихся к миру причин, не претендует на полноту. Это не «история мысли», а только примеры тече­ний мысли, приводивших к тем же результатам, к каким мы пришли в этой книге.

В книге 4 Теософия или психологическая рели­гия» («Theosophy or Psychological Religion») извест­ный ученый Макс Мюллер дает очень интересный анализ мистических религий и близких к ним фи­лософских систем. Особенно долго он останавлива­ется на Индии и на ее учениях.

«Чего мы нигде не можем изучать, кроме Ин­дии, — говорит он, — это всепоглощающего влия­ния, какое религия и философия могут иметь на человеческий ум. Насколько мы можем судить, в Индии большой класс людей, не только священни­ки и не только люди благородного происхождения, даже не только мужчины, но и женщины, никогда не смотрели на свою жизнь на земле как на что-либо реальное. Реальным для них была невидимая, грядущая жизнь. То реальное, что единственно дает некоторый признак реальности этому нереаль­ному феноменальному миру, составляло тему их рассуждений, образовывало предмет их размышле­ний. И человека, относительно которого думали, что он нашел новый луч истины, посещали молодые и старые, чтили принцы и короли; даже боль­ше: его считали гораздо выше королей и принцев. Эта сторона жизни древней Индии заслуживает изучения, потому что нигде не было ничего подоб­ного во всем мире, даже в Греции и Палестине.

Я знаю хорошо, — говорит М. Мюллер дальше, — что никогда вся нация не может состоять из фило­софов и метафизических мечтателей... но мы не должны забывать» что через всю историю именно немногие, а никак не большинство налагают свой отпечаток на нацию и имеют право представлять ее как целое. Что мы знаем о Греции времен ионичес­ких и элеатических философов» кроме изречений семи мудрецов? Что мы знаем о евреях времени Моисея, кроме преданий, сохраненных в законах и в книгах пророков? Именно пророки, поэты, зако­нодатели и учителя, как бы мало ни было их чис­ло, говорят во имя народа и представляют боль­шинство, стоящее сзади них, выражают его мысли и его чувства.

Подлинная индийская философия даже в том зачаточном состоянии, в каком мы находим ее в Упанишадах, стоит совершенно самостоятельно. И если мы спросим, в чем заключается высшая идея учения Упанишад, мы можем выразить это в трех словах, как это было выражено величайшими учи­телями Веданты (Веданта —конец Вед, конспект и комментарии к Ведам) — именно Tat tvam asi. Это значит: ты есть то. Словом то в этой фразе обо­значается нечто, известное нам под различными именами, в различных системах древней и новой философии, — Это Зевс или Бог или to on в Гре­ции, это то, что Платон называй Вечной Идеей, что агностики называютНепознаваемым и что я назы­ваю Бесконечным в природе. Это то, что в Индии называется Брама (Brahman), существо, стоящее за всеми существами, сила, которая испускает из себя Вселенную, поддерживает ее и втягивает ее опять в себя. Ты в этой фразе обозначает бесконечное в че­ловекедушу, существо, стоящее за человеческим «я» свободное от всех телесных оков, свободное от страстей, свободное от всех привязанностей (Atman). Выражение; ты есть то — значит: твоя душа есть Брама; или другими словами: субъект и объект всякого бытия и всякого познания — одно и то же.

Это сущность и дух того» что я называю Психо­логической религиейили Теософией — говорит Макс Мюллер — высочайшая вершина мысли, ко­торой достиг человеческий ум,,— оно нашло себе различное выражение в различных религиях и фи­лософских системах» но нигде не нашло такого яс­ного и могущественного проявления, как в древних Упанишадах Индии».

Макс Мюллер обращает наше внимание да то, что это признание тождества понятий Ты и То не является поэтической метафорой, которая говорит, что человеческая душа выделилась из божествен­ной души или составляет ее часть. Нет, здесь имен­но утверждается полная тождественность того, что долгое время неправильно различалось как субъект и объект мира.

«Потому что пока индивидуальная душа не осво­бодится от незнания или от «еры в двойственность, она принимает нечто другое за себя. Истинное по­знание себя» или самопознание, выражается в сло­вах: Ты есть То или Я — Брама, потому что, при­рода Брамы — это неизменное и вечное познавание. Пока эта ступень не достигнута, индивидуальная душа остается индивидуальной душой,. скованной телом, органами чувств, умом и его различными функциями.

Душа (The Self), говорит философ Веданты, не может быть отлична от Брамы»' потому что Брама содержит всю реальность, и ничто, что реально су­ществует, не может быть отлично от Брамы. И за­тем, индивидуальная душа не может быть рассмат­риваема как видоизменение Брамы, потому что Брама не может меняться ни в себе, потому что он один и совершенен, ни вне себя (потому что вне его ничего не существует). Здесь мы видим, — говорит М. Мюллер, — как философия Веданты идет по той же самой линии мысли, по которой шли элеатические философы Греции. Бели есть одно Бесконечное, говорили они, то не может быть другого, потому что другое ограничивало бы первое и делало его конечным. Или в применении к Богу элеатические философы рассуждали: если Бог есть всемогущий, всеблагой, он должен быть один, потому что если бы было два Бога или больше, то он не был бы са­мым могущественным и самым благим. Элеатичес­кие философы продолжали свои монистические ут­верждения, доказывая, что это Единое Бесконечное Существо не может быть делимо, так что ничто не может быть названо его частью, потому что нет силы, которая могла бы отделить что-либо от него. Оно ив может иметь частей, потому что у него нет ни начала, ни конца, а всякая часть имеет начало и конец.

Эти элеатические идеи, что есть и может быть только одно Единое Абсолютное Существо, беско­нечное, неизменное, не имеющее себе подобного, не имеющее частей, — это те же самые идей, которые лежат в основе Упанишад и полностью разработаны в Веданта-сутрах».

• «В большинстве религий древнего Мира, — гово­рят М. Мюллер, — орошения между душой и Бо­ром рассматриваются как возвращение души к Богу. Жажда Бога, стремление к нему, тоска по нему, как тоска по родине, находит себе выражение во многих религиях» хоти путь к Богу и принятие души в эту божественную форму и разных религи­ях изображается различно.

Согласно некоторым учителям религий, воз-вращение души и Богу возможно только после

Другие находят, что слияние души с Богом воз­можно в этой жизни... Это слияние требует только знания, знания единства божественного в человеке с божественным в Боге. Брамаисты называют это знание самопознанием, то есть знанием того, что наша душа (Self), если она вообще существует, мо­жет быть только той душой, которая ест» Все во Всем и кроме которой Нет ничего. Иногда эта идея связи между человеческой и божеской Природой приходит внезапно, как результат необъяснимы! интуиции или воспоминания. Иногда к Фому нее самому результату приводит человеческий ум, сила логических рассуждений. Бели Бога признать как Бесконечное в природе, душу как Бесконечное в человеке, то из этого должно следовать, что fie мо­жет быть двух бесконечностей. Через ту же самую фазу мысли проходили элеатические философы: если есть Бесконечное, говорили они, оно должно быть одно, потому что если бы их было два, то одно было бы конечным по отношению к другому. Но то, что существует, бесконечно, и другого такого быть не может» Поэтому то, что существует, едино.

Ничего не может быть определеннее монизма элеатической школы, и для нее было бы непости­жимо допущение различия между душой, Беско­нечным в человеке и Богом — Бесконечным б при­роде.

В Индии это выражалось так, что Брома и' Ата­ман (дух) по своей природе одно и то же.

Точно так же, — говорит М- Мюллер, — и пер­вые христиане, по крайней мере те, которые были воспитаны в школах философии неоплатоников, имели первую идею того, чти если душа бесконечна и бессмертна по своей природе, то она не может быть ничем кроме Бога, но что она должна быть Богом и в Боге. Ал. Павел дал собственное смелое выражение этому верованию или познанию, произ­неся слова, смутившие многих теологов:

Мы Им живем и движемся, и существуем.

Если бы кто-нибудь другой произнес эта слова, это было бы названо пантеизмом. И, без сомнения, это есть пантеизм, хотя в то же время — ключ ко всему христианству. Человек как сын Божий это только метафора. Но первоначально это выражение заключа­ло в себе ту же самую идею... И когда ставился воп­рос, каким образом люди потеряли сознание того, что они сыны Божий, христианство отвечало: вследствие греха, а Упанишады отвечали: вследствие авидии, незнания. Это показывает близость if в то же время характерное различие между двумя религиями. Воп­рос о том» каким образом незнание наложило свою впасть на человеческую душу и заставило вообра­жать, что она может жить, или двигаться, или иметь бытие отдельно от Брамы — остается в индийской философии бед ответа, так же как в христианстве вопрос, каким образом грех впервые пришел в мир».

«Как западная, так и восточная философия, — говорит М. Мюллер, — начинается от одного обще­го исходного пункта, именно из убеждения, что наше обычное знание ненадежно и неверно или даже совершенно ложно. Это восстание человечес­кого ума претив самого себя есть первый шаг во всей философии.

На нашем собственном философском языке мы можем поставить вопрос так: каким образом реаль­ное стало феноменальным и каким образом феноме­нальное может стать опять реальным? Или, други­ми словами: каким образом бесконечное преврати­лось в конечное, каким образом вечное преврати­лось во временное и каким образом временное вернется к своей вечной природе? Или, высказывая это более привычным языком: каким образом был сотворен мир и каким образом он опять может прийти к небытию?

Незнание, или авидия, признается причиной фе­номенальной видимости.

В Упанишадах меняется значение Брамы. Иног­да это почти объективный Бог, существующий от­дельно от мира. Но затем мы видим Браму как сущность всех вещей... и душа, не чувствуя себя более отделенной от этой сущности, учит высший урок всей доктрины Веданты: Tat tvam asi, Ты есть то, то есть Ты, который в течение известного времени казался чем-то отдельным, самим собой, на самом деле не есть что-либо отдельное от боже­ственной сущности. Знать Браму — значит быть Брамой.

Почти теми же самыми словами, как греческие философы элеатической школы или немецкие мис­тики четырнадцатого столетия, ведантисты доказы­вают, что было бы противоречиво допустить суще­ствование чего-нибудь, кроме бесконечного или Брамы, который есть Все во Всем, и что поэтому душа не может быть ничем, отличным от него, не может требовать себе отдельного и независимого существования.

Браму можно мыслить, только как совершенного и поэтому неизбежного — поэтому и душу нельзя мыслить как реальное видоизменение или ухудше­ние Брамы.

И затем, раз Брама не имеет ни начала, ни кон­ца и не может иметь частей •— душа не может быть частью Брамы, но весь Брама должен присутство­вать в каждой индивидуальной душе- Это то же самое, что учение Плотина, который утверждал с равной основательностью, что Истинное Существо в целом присутствует в каждой части Вселенной.

Философия Веданты стоит на том, что душа и Абсолютное Существо» или Брама, едины по своей сущности.

Основной принцип философии Веданты заключа­ется в том, что в действительности не существует и не может существовать ничего, кроме Брамы, что Брама есть все...

В Индии, как и везде, человек сначала вообра­жает, что он индивидуально, телесно и духовно есть нечто существующее и что все вещи внешнего мира также существуют как объекты. Но идеалис­тическая философия поколебала этот старый, как мир, предрассудок в Индии более основательно, чем где-либо.

Незнание (создающее разделение между индиви­дуальной душой и Брамой) может быть побеждено только знанием. И это знание, или видия, дается Ведантой, которая показывает, что все наше обыч­ное знание есть просто результат невежества или незнания, что оно неверно, обманчиво и бренно или, как мы можем это выразить, феноменально, относительно и условно. Истинное знание или пол­ное проникновение не может быть достигнуто пу­тем чувственного восприятия — или путем умозак­лючений. Согласно ведантистам, только одно шру-ти, или откровение, может дать истинное знание и удалить незнание, свойственное человеческой при­роде.

О Браме ничего не может быть сказано кроме того, что он есть и вследствие нашего незнания ка­жется тем или другим.

Когда одного великого индийского мудреца по­просили описать Браму — он замолчал и сидел молча. Это был. его ответ.

Ничто, что существует (в нашем, чувственном смысле этого слова), не может быть Брамой, потому что оно может не существовать, а Брама не может не существовать».

«Мы не можем, — говорит M. Мюллер, — не признать метафизической смелости и логической последовательности этой философии. Если Брама есть все во всем, Единое без чего-либо другого, то ни о чем, что существует, нельзя сказать, что оно не есть Брама. Нет места для чего-либо вне Бес­конечности и Всеобщего, и нет места для двух бесконечностей, для бесконечного в природе и для бесконечного в человеке. Есть только одна Бесконечность, один Брама. Это начало и конец Веданты.

Часто цитируются, как самое краткое изложение идей Веданты, две строчки комментатора и толко­вателя Веданты Шанкара.

Брама истинен, мир — ложен.

Душа есть Брама, и ничто иное.

Это действительно все содержание Веданты. Оно значит» что то, что истинно и реально существует, есть Брама, Единое, Абсолютное Существо; мир ло­жен; или, скорее, не есть то, чем кажется; то есть все то, что представляется нам нашими чувствами, феноменально и относительно, и не может быть ничем другим. Душа каждого человека в действи­тельности есть не что иное, как Брама».

Относительно происхождения мира два знамени­тых толкователя Веданты Шанкара и Рамануджа расходятся между .собою. Рамануджа держится тео­рии эволюции, Шанкара — теории иллюзии.

«Необходимо отметить, — говорит М, Мюллер, — что ведантисты не идут так далеко, как -некоторые буддийские философы, которые смотрят на феноме­нальный мир как просто на ничто. Их мир реален, только он не таков» каким кажется. Шанкара уста­навливает для феноменального мира реальность, достаточную для всех практических целей, доста­точную для устройства нашей практической жизни и наших моральных обязанностей.

Это завеса. Но философия Веданты учит нас, что вечный свет, находящийся за этой завесой» может быть более или менее ясно виден при помощи философского знания. Его можно увидеть, потому что в действительности он всегда там.

Хотя совершенно различными путями ведантисты на самом деле приходят в конце концов к тому же самому результату» как Кант и более новые философы, которые вместе с Кантом держатся мне­ния, что «наш опыт дает нам стороны Безусловного только так, как он является в условиях нашего со­знания». Эти условия или ограничения человечес­кого сознания в Индии назывались авидия; их ре­зультат естьМайя, иллюзорный мир.

«Может показаться странным, — говорит М. Мюл­лер, — что результаты философии Канта и его после­дователей как бы предупреждены и предвидены в различных выражениях Упанишад и в философии Веданты древней Индии».

В главах о Логосе и о христианской теософии Макс Мюллер говорит, что религия является мос­том между Видимым и Невидимым, между Конеч­ным и Бесконечным.

«Может быть сказано с основанием, — пишет он, — что основатели мировых религий все были строителями мостов. Как только признавалось су­ществование Потустороннего, Неба или Сил, выше или ниже нас, сейчас же образовывались пропасти между земным и небесным, материальным и духов­ным, феноменальным к ноуменальным, видимым и невидимым, — и главная цель всякой религии зак­лючалась в том, чтобы соединить опять эти оба мира сводами надежды и страха или железными цепями логических силлогизмов.

Идея Логоса представляла именно этот мост. Она принимала самые разнообразные формы, вы­ражая? первую божественную мысль, и затем оли­цетворялась и превращалась в Сына Божия, воп­лощенного на земле. Причем кругом этой идеи

собирался мифологический элемент древних ре­лигий».

Из современных мыслителей к идеям теософии Макса Мюллера ближе всех известный психолог, недавно умерший проф. В. Джемс.

В' последней главе своей книги «Многообразие религиозного опыта» проф. Джемс говорит:

«Боги и вероучения различных религий, конеч­но, противоречат друг другу, но существует однообразное явление, свойственное всем религиям, —это душевное освобождение... Человек начинает созна­вать, что высыпая часть его существа родственна чему-то общему ей по качеству, но бесконечно пре­восходящемуее; в то же время он постигает, что может приобщиться к этому «нечто»и спастись, если его низшее «я» будет окончательно им подав­лено...

В чем же состоит объективная истина содержа­ния религиозного опыта? Представляет ли это «нечто» только продукт нашего воображения или реальное бытие? Если оно реально существует, тo в какой форме? Как следует понимать это «общение», в реальности которого так убёждены религиозные люди?

Теоретическая задача различных богословских учений состоит именно в ответе на эти вопросы, и здесь проявляется все их противоречие. Всё они согласны с тем, что это «нечто» существует реально, хотя некоторые утверждают, что оно существу-eт в образе личного Бога или нескольких богов, тог­да как другие видят в нем только идеальное стрем­ление... Разногласие всех этих учений ярче всёго обнаруживается в истолковании переживаний «об­щения». Теизм и пантеизм, природа и второе рож­дение, спасение и карма, бессмертие и перевопло­щение... доставляют материал для нескончаемых споров об этом вопросе».

«Я высказал мнение, — говорит проф. Джемс, — что беспристрастная наука о религиях может выде­лить из разноголосицы этих споров общий остов учения, который она должна облечь, в такую фор­му, чтобы оно не противоречило выводам естествоз­нания. Это общее всем религиям учение наука о религиях должна принять; за примиряющую гипо­тезу, в которую могли бы уверовать все без исклю­чения люди.

И я считаю возможным высказать, как гипотезу, предположение, что чем бы ни было в потусторон­нем то «нечто», общение с которым мы пережива­ем в религиозном опыте, по эту сторону оно являет­ся, подсознательным продолжением нашей созна­тельной жизни.

Сознательное «я,» человека является -. непосредственным продолжением более широкого по объему «я»...

Последние пределы нашего существа пребывают, как нам кажется, в совершенно иной области бы­тия, чем чувственный и «постигаемый» мир.

Эту область можно назвать мистической или сверхъестественной... Мы принадлежим к этой об­ласти в гораздо большей степени и в гораздо более интимном смысле, чем к видимому миру, потому что мы больше и интимнее всего живем в том мире, где родятся наши духовные стремления и идеалы... Общение с этим невидимым миром есть реальный процесс с реальными результатами... »

Это общение мы видим в мистике,

«Все корни религиозной жизни и центр ее мы должны искать в мистических .состояниях созна­ния», — говорит проф. Джемс.

Что же такое мистика?

Возвращаясь к терминологии, установленной в предыдущих главах, мы можем сказать, что это есть познание расширенным сознанием.

До самого последнего времени научная психоло­гия не признавала реальности мистического опыта и считала все мистические состояния патологичес­кими, болезненными состояниями обычного созна­ния. Очень многие психологи-позитивисты и теперь держатся этого взгляда, смешивая в одну общую массу реальные мистические состояния» и псевдо­мистические извращения обычного сознания, и чи­сто психопатические состояния.

Это, конечно, не может способствовать правиль­ному пониманию вопроса. Поэтому, прежде чем идти дальше, мы должны установить» каким обра­зом мы выделим реальные мистические состояния.

Проф. Джемс дает некоторые критерии для рас­познавания мистических состояний: невыразимость в словах, интуитивность, непроизвольность и т, п., но он сам же указывает, что все эти признаки при­надлежат простым эмоциональным состояниям. И он определяет точно, чем отличаются мистические состояния от эмоциональных, к которым они дей­ствительно близки по своему характеру.

Рассматривая мистические состояния как позна­ние расширенным сознанием, мы можем дать совер­шенно точные критерии для их распознавания ли выделения из массы остального психического опыта,

1) Мистические состояния дают познание, которого не может дать ничто другое.

2) Мистические состояния дают познание ноуме­нального мирасо всеми его признаками.

3) Мистические состояния людей разных веков и разных народов обнаруживают поразительное сход­ство,, а иногда полную тождественность.

4) Результаты мистического Опыта совершенно нелогичны с нашей обычной точки зрения. Они металогичны. То есть к ним вполне применим «Tertium Organum», который и является ключом к мистическому опыту.

Последнее особенно важно — нелогичность дан­ных мистического опыта заставляла науку отвер­гать их. Теперь мы установили, что нелогичностьс нашей точки зрения есть необходимое условие по­тустороннего, или ноуменального, мира. Это не зна­чит, что все, что нелогично, принадлежит к тому миру, но безусловно значит, что все, что принадле­жит к тому миру, нелогично с нашей точки зрения.

Мы установили, что с нашей логикой проник­нуть туда нельзя, и установили возможность нового орудия мысли, позволяющего ей проникать в облас­ти, бывшие раньше не доступными.

Сознание необходимости такого орудия мысли, несомненно, существовало очень давно, потому что — что представляет собой в сущности формула Tat tvam asi, как не аксиому трансцендентальной логики.

То есть то значит: ты есть и ты, и не ты и соответствует металогической формуле А есть и А и не-А.

Бели мы посмотрим с этой точки зрения на древ­ние писания, то поймем, что они искали новой ло­гики и не удовлетворялись логикой вещейфеноме­нального мира; и нам многое станет понятно. Прежде всего, станет понятна та кажущаяся нело­гичность древних философских систем, как будто строивших себе идеальный мир вместо существую­щего. Именно в этих построениях идеального мира и кроются очень часто системы высшей логики.

Одной из таких непонятных попыток построить систему металогики, дать точное орудие мысли, проникающее за пределы индивидуального мира, является трактат Плотина «О Красоте».

Описывая небо и богов, Плотин говорит:

«Все боги достойны поклонения и прекрасны, и красота их беспредельна, потопу что она есть разум. И они прекрасны потому, что разум делает их видимыми в своем свете, а не потому, что тела их пре­красны. Так как боги, имеющие тела, не от них по­лучают свое существование в качестве богов, а дела­ются богами через разум. И они не бывают одно вре­мя мудры, а другое время лишены мудрости, но они всегда мудры в бесстрастном, постоянном и чистом разуме. И они знают все, не человеческие дела, но свои собственные, которые божественны и таковы, как их видит разум... Потому что все там есть небо; и земля тоже небо, а также моря, животные и люди. И боги, находящиеся там, не думают, что люди не достойны их внимания... потому что там все боже­ственно. И боги занимают и наполняют собой непре­рывно всю эту блаженную область. Потому что жизнь, идущая там, не С9провождается работой, и истина (как говорит Платон в «Федре») есть их родо­начальник и их пища, их сущность и их кормилица. И они видят все не в виде образующихся вещей, а в самой сущности. И они замечают себя в других. По­тому что все там прозрачно, и нет ничего темного и непроницаемого, и все ясно и видимо всем и внутри, и со всех сторон. Потому что свет везде встречается со светом; так как каждая вещь содержит все в себе и видит все в другой. Поэтому все есть везде, и все есть все. И каждая вещь есть все. И сияние там бесконечно. Потому что все там велико и даже то, что мало, тоже велико. И солнце, которое светит там, заключает в себе все звезды, и каждая звезда есть солнце и все звезды. В каждой, однако, преобла­дает особое свойство, но в то же время вещи види­мы в каждой. И движение там чисто, потому что его расстраивает двигатель, отличный от него. Постоян­ность также не испытывает изменений в своей при­роде, потому что она не смешана ни с чем неустой­чивым. И прекрасное там прекрасно, потому что красота его не зависит от субъективного восприятия. И вещи не находятся там как в чужой земле, но, наоборот, место каждой вещи есть эта самая вещь...

И вещь не отлична от места, в котором она находит­ся. Потому что содержание ее разум, и сама она ра­зум... И каждая часть там всегда происходит из целого и есть в одно и то же время и часть, и целое. Потому что она действительно является как часть, но тот, у кого острое зрение, увидит ее как целое... И зрение, которым видят там, не может утомляться, и восприятие не может быть полным, поэтому интуиция никогда не приходит к концу. И нет там никакой пустоты, 'которая, будучи непол­ной, остановила бы зрение. И не есть — это одна вещь, а то — другая, и поэтому части одной вещи не отличаются от частей другой.

И знание, возможное там, ненасытимо... Потому что, видя себя наполненным более обильно, оно заме­чает, что оно само и объекты его восприятия беско­нечны — и оно следует своей собственной природе в непрестанном созерцании... И жизнь там есть муд­рость; мудрость, не полученная процессом рассужде­ния, потому что она всегда существовала в целом виде, и никогда не оказывалась ни в каком отноше­нии недостаточной; почему и не требовала исследова­ния. Но это первая мудрость и не извлечена из дру­гой»[6].

К Плотину удивительно близок Яков Беме, быв­ший самым обыкновенным сапожником в немец­ком городе Герлице в конце XVI и начале XVII сто­летия и оставивший целый ряд замечательных книг.

Первое его «просветление» произошло в 1600 году, когда ему было 25 лет[7].

Раз, сидя в своей комнате, он бросил взгляд на блестящее оловянное блюдо, отражавшее солнечный свет с таким удивительным сиянием, что он впал во внутренний экстаз* и ему казалось, что он может теперь смотреть в начала и глубочайшие основания вещей. Он подумал, что это только воображение, и, чтобы изгнать его из ума, он вышел на воздух. Но здесь он заметил, что его взгляд проникает в самое сердце вещей, даже трав и растений, и что природа гармонирует с тем, что он видит внутренне. Он ниче­го ее рассказывал об этом никому, но прославлял и благодарил Бога в молчании.

«После этого «просветления», — говорит био­граф Веме, — «он научился знать внутреннее осно­вание природы и приобрел способность отныне ви­деть глазами души самое сердце вещей, эта способ­ность осталась у него и в спокойном состоянии».

В том же 1600 году он был раз опять окружен бо­жественным светом и наполнен небесным знанием. Проходя зелеными полями вблизи Герлица, он сел, и, рассматривая травы и растения в своем внутреннем свете, он видел, точно смотря внутрь их, их сущ­ность, пользу и свойства, которые открылись ему в их очертаниях, фигурах и знаках. Подобным образом он рассматривал все творения, и на основании этого откровения он написал впоследствии свою книгу «De Signature Re rum». При развертывании этих тайн пе­ред его пониманием он испытывал огромную радость и, вернувшись домой, жил в мире и молчании, нико­му не говоря до 1610 года об удивительных вещах, которые случились с ним. В 1610 году он опять был взят в свет и написал свою первую книгу «Заря, или красный свет утра», не думая опубликовать ее, боль­ше для памяти, для того, чтобы тайны, открывшиеся ему, не проходили через него бесследно, как поток воды.

Его первые откровения 1600 года были неполны, но а 1610 году все, что он видел раньше в хаотичес­ких, отрывочных и отдельных проблесках, явилось ему как связное целое и в более определенных очертаниях.

В этом третьем «просветлении» все, что в первых видениях являлось ему хаотическим и многообраз­ным» было теперь сознано им как единство, как Арфа с многими струнами, из которых каждая струна отдельный инструмент, и все вместе опять одна Арфа. Он узнал теперь божественный порядок приро­ды и узнал, как от ствола дерева жизни возникают различные ветви, несущие разнообразные листья, цветы и плоды, — и он почувствовал необходимость написать все, что он видел, и сохранить написанное.

Он сам об этом окончательном и полном просвет­лении рассказывает следующим образом:

«Дверь открылась передо мной, и в четверть часа я увидел и узнал больше, чем если бы я много лет про­вел в университетах, — чему я чрезвычайно радовался и возносил хвалу Богу. Потому что я увидел и узнал существо всех существ, восхождение и захождение и вечное зарождение Святой Троицы, происхождение и начало мира и всех творений от божественной мудрос­ти... И я увидел и узнал всю творящую сущность, как в добре, так и во зле, и происхождение, к существова­ние добра и зла; и увидел, и узнал, как рождает плодо­витое чрево вечности. И я не только крайне изумлялся всему этому, но и чрезвычайно радовался».

Описывая «просветления», Беме в одном из сво­их сочинений пишет:

«Внезапно... мой дух прорвался... до самого глубо­кого внутреннего зарождения Божества, и там я был обнят с любовью таким объятием, каким обнимает жениха нежно любимая невеста. Но величие торже­ства, бывшее в духе, я не могу выразить ни устно, ни письменно, и ни с чем это нельзя сравнить, кроме как с жизнью, зарождаемой среди смерти, — и это подобно воскресению из мертвых. В этом свете мой дух внезапно увидел сквозь все, и проник во все тво­рения, и увидел все в них и даже в траве и листьях, и я узнал Бога, — кто он, и как он действует, и ка­кова его воля, И внезапно в этом свете могуществен­ным толчком моя воля была направлена на то, чтобы описать существо Бога. Но так как я не мог сразу охватить глубочайшее рождение Бога в их существе и понять их в моем рассудке, то прошло двенадцать лет, прежде чем дано было мне ясное понимание их. И со мной произошло, как с молодым деревом, кото­рое посажено в землю и сначала молодо и нежно и радует глаз, разрастаясь... Но оно не приносит плодов сейчас же, и, хотя оно цветет, они отпадают, и много холодных ветров будут дуть на него, и падать снега, и дышать морозы, пока оно достигнет полного роста и начнет приносить плоды».

Книги Беме полны удивления перед теми тайна­ми, которые он узнал.

«Я был так же несведущ относительно скрытых тайн, — пишет он, — как самый простой человек, но моя дева чудес Божиих научила меня, что я должен написать о его чудесах, хотя все-таки моей целью, когда я начал писать это, было записать то, что я узнал, для памяти, для себя...»

«Не я, который есть я, знаю эти вещи, — гово­рит он, —но Бог знает их во мне».

«Если вы увидите вашу собственную природу, и внешний мир, и что происходит там, вы найдете, что вы по отношению в вашему внешнему существу есть этот внешний мир».

Замечательны его «Диалоги» Ученика и Учите­ля, под которыми нужно понимать низшее и выс­шее сознание человека[8].

...Ученик спросил своего учителя:

— Как могу я достигнуть сверхчувственной жизни так, чтобы видеть Бога, и слышать, и говорить с ним?

Его Учитель сказал:

— Когда ты будешь в состоянии хотя бы на мину­ту заставить себя войти туда, где не живет ни одно живое существо, ты услышишь Бога.

Ученик. Близко это или далеко?

Учитель. Это в тебе, и, если ты можешь на время остановить свои мысли и желания, ты услышишь невыразимые слова Бога.

Ученик. Как могу я услышать речь Бога, когда я не буду ни думать, ни желать?

Учитель. Когда ты не будешь ни думать от себя самого, ни желать от себя самого. Когда твой ум и воля станут спокойны и пассивно отдадутся восприя­тию выражений Вечного Слова и Духа, и когда твоя душа расправит крылья и поднимется над тем, что временно... И когда ты отвлеченным мышлением зап­решь на замок воображение и внешние чувства, тогда Вечный Слух, Зрение и Речь откроются в тебе, и Бог услышит и увидит через тебя, потому что теперь ты будешь органомего Духа, и Бог будет говорить в тебе и будет шептать твоему Духу, и твой Дух услышит его голос. Поэтому блажен ты, если можешь удер­жаться от самодумия и саможелания и можешь оста­новить колесо твоего воображения и чувств. Так как на самом деле нет ничего, кроме твоего собственного слуха и желания, которые препятствуют тебе и не дают видеть и слышать Бога.

Ученик. Милый учитель, я не могу больше выно­сить, чтобы что-нибудь отвлекало меня. Как найти мне ближайший путь к Богу?

Учитель. Где путь труднее, там ты и иди; бери то, что бросает мир; и что делает мир, ты не делай. Иди противно миру во всех вещах, и тогда ты придешь к Нему ближайшим путем.

Ученик. О, как могу я достигнуть Единства Воли и как прийти к Единству Зрения?

Учитель. Замечай, что я говорю. Правый глаз смотрит в тебе вперед, в Вечность. Левый глаз смотрит в тебе назад, во Время. Если теперь ты по­зволишь себе смотреть всегда на Природу и на Вещи Времени, тебе невозможно будет когда-либо достигнуть Единства, которого ты желаешь» Помни это и будь на страже. Не позволяй твоему уму вхо­дить в то, что вне тебя, и наполнять себя тем, что вне тебя, и не смотри назад на себя... Не позволяй твоему левому глазу обманывать тебя, постоянно представляя тебе то, то другое и возбуждая в тебе жажду обладания. Но пускай твой правый глаз уп­равляет левым... И только подчинив Глаз Времени Глаау Вечности... и пройдя через Свет Бога в Свет Природы... ты достигнешь Единства Знания и Единства Воли.

В третьем диалоге беседа идет между учеником Юнием и учителем Теофором, относительно неба и ада.

Ученик спросил Учителя:

— Куда идет душа, когда тело умирает? Учитель отвечал ему:

— Нет необходимости ей идти куда-либо.

— Как нет, — спросил Юний, — разве душа пос­ле смерти не должна оставить тело и пойти в рай иди в ад?

— Ей нет никакой необходимости идти...— отве­чал Теофор. — Душа имеет Небо и Ад внутри самой себя согласно Писанию... и что из этих двух проявит­ся в ней, в том она и будет находиться.

Приведенных выдержек достаточно для характе­ристики писаний нигде не учившегося сапожника из захолустного городка Германии XVI—XVTI сто­летий. Беме замечателен именно яркой интеллекту­альностью своих «постижений», хотя в то же время в них очень силен моральный элемент.

Проф. Джемс в своей книге («Многообразие ре­лигиозного опыта») с большим вниманием останав­ливается на христианском мистицизме, давшем очень много для установления познавательной сто­роны мистики.

Я заимствую у него описание мистических пере­живаний некоторых христианских святых.

Святой Игнатий признался однажды отцу Лайнецу, что час молитвенного созерцания, пережитого однажды в Манрезе, открыл ему больше истины о небесных вещах, чем все поучения ученых докторов, взятых вместе... Однажды, когда он молился на сту­пенях хоров доминиканской церкви, он ясно уразу­мел весь смысл божественной мудрости, проявив­шейся в созидании мира. Другой раз во время одной церковной процессии дух его возрадовался о Боге, и ему было дано увидеть в образе, доступном слабому пониманию обитателя земли, глубокую тайну сущ­ности Святой Троицы. Это видение наполнило серд­це его такой радостью, что впоследствии лишь одно воспоминание о нем заставило его проливать обиль­ные слезы.

«Однажды во время молитвы, — пишет Св. Те­реза, — я получила способность сразу постигнуть,

каким образом все вещи могут быть созерцаемы в Боге и содержаться в нем. Я видела их в их обыч­ной форме, однако с поразительной ясностью, и вид их остался живо запечатленным в моей душе. Это одна из наиболее выдающихся милостей, дарован­ных мне Богом. Вид этот до такой степени утон­ченный и нежный, что описать его нет возможнос­ти».

«Дальше она рассказывает, что Божество представ­ляет собой словно громадный и поразительно про­зрачный бриллиант, в котором каждый из наших поступков отражается таким образом» что вся его гре­ховность становится ясной и очевидной».

«Господь дал мне уразуметь, — говорит она в другом месте, — каким образом Бог может быть в трех лицах. О