Регистрация  |  

 

Г. И. ГУРДЖИЕВ

 

жизнь РЕАЛЬНА

только тогда

КОГДА «Я ЕСТЬ»

 


Оглавление

ВСЕ И ВСЯ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРОЛОГ

ВСТУПЛЕНИЕ

ПЕРВАЯ БЕСЕДА,

ВТОРАЯ БЕСЕДА,

ТРЕТЬЯ БЕСЕДА,

ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА

ПЯТАЯ БЕСЕДА

ВНЕШНИЙ И ВНУТРЕННИЙ МИР ЧЕЛОВЕКА

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Тропою Гильгамеша

Цветок самовспоминания

Замечательные люди

Тайное братство «Сармунг»

Гурджиев в России

 


ВСЕ И ВСЯ

 

Десять книг в трех сериях:

 

ПЕРВАЯ СЕРИЯ:  Три книги под общим названием «Все и вся, пли Рассказы Вельзевула своему внуку».

ВТОРАЯ СЕРИЯ:  Три книги под общим на­званием «Встречи с замечательными людьми»

ТРЕТЬЯ СЕРИЯ:   Четыре книги под об­щим названием «Жизнь реальна столько тогда, когда "Я -есть"».

Все написано на основе совершенно новых прин­ципов логического обоснования и направлено не­посредственно на разрешение следующих трех кар­динальных проблем:

ПЕРВАЯ СЕРИЯ:  Разрушить, безжалостно, без какого-либо компромисса, в мышлении и чувствах читателя взгляды и убеждения обо всем существу­ющем в мире, за период многих столетий укоренив­шиеся в него.

ВТОРАЯ СЕРИЯ:  Познакомить читателя с мате­риалом, требуемым для нового творения, и пока­зать его разумность и доброкачественность.

ТРЕТЬЯ СЕРИЯ:   Содействовать созданию в мышлении и чувствах читателя истинного, не фантастического представления о мире, существующем в реальности, а не о том мире, который он воспринимает теперь.

«Из всех, кто заинтересуется моими писаниями, никто никогда не должен даже пытаться читать их иначе чем в указанном порядке; другими словами, он не должен никогда читать ничего из написанного мной прежде, чем хорошо ознакомится с более ранними работами».

 

Г.И. Гурджиев

 

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

 

Хотя этот текст — не более чем фрагментарный и предварительный набросок того, что Г. И. Гурджиев собирался написать для третьей  серии «Жизнь реальна только тогда, когда "Я есть"», наша семья считает своим долгом выполнить жела­ние нашего дяди, которое состояло в том, чтобы, как он подчеркивает во введении к этой книге, «по­делиться с творениями, подобными себе, всем, что он узнал о внутреннем мире человека».

Мы считаем, что публикацией этой книги мы выполняем его намерение, выраженное в этом вве­дении, и, кроме того, таким образом удовлетворяем ожидания многих людей, интересующихся его уче­нием.

От имени семьи

Валентин Анастасъев

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Моя последняя книга, в которой я хочу поделиться с другими созданиями нашего Общего Отца, подобными себе, почти всеми прежде неизвестнымитайнами внутреннего мира человека, которые мне удалось случайно узнать».

Гурджиев написал эти слова 6 ноября 1934 года и сразу же начал работу. В следующие, несколько месяцев он полностью посвятил себя 'разработке идей для этой книги.

Затем неожиданно, 2 апреля 1933 годе, он совер­шенно перестал писать.

Каждый вправе спросить: почему он отказался от этого начинания именно на этом этапе и больше никогда к нему не возвращался? !

Почему он оставил эту третью серию незавер­шенной и, видимо, отказался от своего  намерения опубликовать ее?

На эти вопросы невозможно ответить,(если чело­век сам не участвовал в той напряженной работе, которую Гурджиев вел в последние пятнадцать лет своей жизни с некоторым количеством учеников, создавая для них день за днем условия, необходи­мые для  непосредственного и практического изуче­ния его идей.

Он ясно дал понять на последней странице «Рассказов Вельзевула своему внуку», что третья серия будет доступна только тем, кто будут ото­браны как способные понять «подлинные объек­тивные истины, которые он «осветит» в этой се­рии».

Гурджиев обращается к современному человеку, то есть к человеку, который уже не способен рас­познавать истину, открытую ему в различных фор­мах с самых ранних времен, — человеку, глубоко неудовлетворенному, чувствующему себя изолиро­ванным н ведущим бессмысленную жизнь.

Итак, если представить, что такой человек суще­ствует, как пробудить в нем разум, способный от­личать реальное от иллюзорного?

Согласно Гурджиеву, к истине можно прибли­зиться, только когда все части, составляющие чело­веческое существо — мышление, эмоции и тело, — задействованы одной и той же силой и способом, соответствующим каждой из них. В противном слу­чае развитие неизбежно будет односторонним и рано или поздно зайдет в тупик.

Без глубокого понимания этого принципа вся работа над собой непременно отклонится от своей цели. Самые насущные условия будут поняты оши­бочно, и человек получит только механическое по­вторение формы усилия, никогда не превышающе­го ординарного уровня.

Гурджиев знал, как использовать каждое обстоя­тельство жизни для того, чтобы дать людям почув­ствовать истину.

Я видела его за работой, внимательно изучаю­щим возможности понимания и субъективные трудности каждого ученика. Я видела, как он на­меренно делал акцент то на одном аспекте знания, то на другом, следуя совершенно определенному плану, работая то с какой-то мыслью, которая сти­мулировала интеллект и открывала совершенно но­вое видение, то с чувством, что требовало отказа от всего искусственного в пользу непосредственной и полной искренности, а временами с пробуждением и приведением в движение тела, которое должно было научиться свободно выполнять все, что от него требовалось.

Итак, что же было целью написания этой тре­тьей серии?

Роль, которую он ей предназначал, не может быть отделена от всего его метода учения. В какой-то определенный момент, когда он находил это не­обходимым, он просил читать вслух — в его при­сутствии какую-то отдельную главу или место, при этом давая ученикам какие-то подсказки или обра­зы, которые внезапно открывали им глаза на самих себя и свои внутренние противоречия.

Это был путь, который не изолировал их от жиз­ни, но проходил через жизнь, путь, который при­нимал в расчет да и нет, противоположности, все противоречивые силы, путь, который создавал у них понимание необходимости борьбы за то, чтобы подняться выше битвы жизни, в то же время при­нимая участие в ней.

Человек подводился к некому порогу, который ему надлежало перейти, и прежде всего он чувство­вал, что от него требуется полная искренность. Это могло казаться трудным переходом, но то, что ос­тавлялось позади, уже не имело прежней привлека­тельности. На фоне возникавших колебаний образ самого Гурджиева был мерой того, что необходимо

давать и от чего необходимо отказаться, чтобы из­бежать неверного направления.

И это уже не было учением доктрины, но вопло­щенным действием знания.

Третья серия в том виде как она есть, неполная и незавершенная, открывает метод действия масте­ра — такого, который одним своим присутствием обязывает вас прийти к некому окончательному решению, обязывает вас знать, чего вы хотите.

Перед смертью Гурджиев послал за мной, чтобы сказать, как он видел положение дел, и дать мне некоторые инструкции:

«Издавай тогда, когда будешь уверена, что вре­мя пришло. Издавай первую и вторую серии. Но самое главное, самое первое — это подготовить ядро людей, способных отвечать возникающим требованиям.

Пока не будет такого ядра, действие идей не пой­дет дальше определенного порога. Это займет вре­мя... даже много времени.

Издавать третью серию нет необходимости. Она была написана для другой цели. Тем не менее, если однажды ты придешь к убеждению, что ты должна это сделать, издай ее».

Задача была для меня ясной: как только была издана первая серия, было необходимо работать без передышки, чтобы сформировать ядро, способное, благодаря своему уровню объективности, преданно­сти и требованиям, предъявляемым самому себе, поддерживать то движение, начало которому было положено.

Жанна де Залъцманн

ПРОЛОГ

 

Я есть?.. Но - куда исчезло то полное ощу­щение всего себя, прежде всегда бывшее во мне в такие же моменты самоисследования в процессе самовспоминания...

Неужели эта внутренняя способность была приобретена мной — за счет всех видов самоотрицания и частого самостимулирования — только для того, чтобы теперь, когда ее влияние на мое Бытие стало более необходимым, чем воздух, она должна исчезнуть без следа?

Нет! Этого не может быть!.. Что-то здесь неправильно!

Если это правда, то тогда все в сфере ра­зума — алогично.

Но во мне еще не атрофировалась способ­ность к сознательной работе и намеренно­му страданию!..

Учитывая все прошлые события, я должен все еще быть.

Я хочу!.. и я буду!!

Кроме того, мое Бытие необходимо не только для моего личного эгоизма, но и для общего благи всего  человечества.

Мое Бытие на самом деле необходимо всем людям; даже более необходимо им, чем их нынешнее благосостояние и счастье.

 

Я хочу еще быть... Я еще есть!

 

По непостижимым законам ассоциации челове­ческих мыслей, теперь, перед тем; как начать пи­сать эту книгу, которая будёт моей третьей — то есть моей инструктивной — серией писаний, и вооб­ще моей последней книгой, в которой я хочу поде­литься с другими созданиями нашего Общего Отца, подобными мне самому; почти всеми теми прежде неизвестными тайнами внутреннего мира человека, которые я случайно узнал, — мне снова пришло в голову то, цитировавшееся выше, самоубеждение, которое продолжалось во мне в некой почти бредо­вом состоянии, имевшем место точно семь лет назад, и даже, как мне кажется, в этот самый час.

 

Этот фантастический монолог происходил во мне 6 ноября 1927 года, ранним утром в одном из монмартрских ночных кафе в Париже, когда, уже устав до изнеможения от моих «черных» мыслей, я решил пойти домой и там еще раз попробовать — удастся ли мне хотя бы немного поспать.

Хотя моё Здоровье было, и тогда тоже , вообще плохое — в то утро я чувствовал себя особенно скверно.

Мое жалкое состояние было усугублено в то утро тем фактом, что в последние две или три недели я спал не более одного или двух часов в сутки, а в эту последнюю ночь не смог уснуть вовсе:

Основной причиной такой бессонницы и общего расстройства, в те дни уже чрезмерного, почти всех важных функций моего Организма было непрерыв­ное течение в моем сознании «тяжелых» мыслей относительно, видимо, неразрешимой ситуации, ко­торая тогда неожиданно сложилась для меня.

Чтобы суметь объяснить; по крайней мере приблизительно, что это была за неразрешимая для меня ситуация, я должен сначала сказать следую­щее:

 

На протяжении более чем трех лет до этого я писал, почти день и ночь, постоянно подгоняя себя, книги, которые решил опубликовать.

Я сказал «постоянно подгоняя себя»,потому что из-за последствий автомобильной аварий, которая произошла со мной как раз перед тем, как я начал писать эти книги, я был очень болен и слаб и по­этому, конечно не был способен ни 'к какому ак­тивному действию.

И все же я не жалел себя и даже в таком состо­яний продолжал очень тяжело работать главным образом благодаря факторам, сформировавшим в моем сознании, в самом начале, следующее убежде­ние, принявшее характер idee fix:

Поскольку мне не удалось, когда я был в полно­те своих сил и здоровья, на практике претворить в жизнь людей те благотворные истины, которые я осветил для них, то я должен, по крайней мере, любой ценой успеть до моей смерти сделать это в теории.

В процессе писания набросков, еще в первый год, различных: фрагментов, предназначенных, для публикации, я решил написать три серии книг.

Я решил содержанием первой серии книг до­биться разрушения в сознании и чувствах людей глубоко укоренившихся. убеждений, которые, по моему мнению, являются ложными и полностью противоречат реальности.

Содержанием второй серии книг доказать, что существуют другие способы восприятия реальнос­ти, и указать путь к ним.

Содержанием третьей серии книг поделиться возможностями, открытыми мною, прикосновения к реальности и, при большом желании, даже слия­ния с ней, .

С такими намерениями я начал со второго рода излагать письменно этот материал в отдельных кни­гах в форме, доступной для обычного понимания.

И как раз накануне тех событий, которые я те­перь описываю, я закончил писать все эти книги первой» серии; и уже начал работать над: книгами второй: серии.

Так как я намеревался издать первую серию моих писаний в следующем году, я решил поэтому, параллельно с работой над книгами второй серии, устраивать частые публичные чтения книг первой: серии.

Я решил это делать, для того, чтобы перед окончательной отсылкой в печать пересмотреть их ещё раз, но на этот раз в связи ,с впечатлениями, которые различные фрагменты производили на людей различных типов и уровней умственного развития.

И имея в виду эту цель, я начал с тех пор приглашать в мою городскую квартиру разных людей, моих знакомых с соответствующей индивидуально­стью, послушать главу, предназначенную : для исправления, которая читалась вслух кем-то в их присутствии.

В то время моим основным местопребывани­ем — как для всей моей семьи, так и «для меня самого — было Фонтенбло, но из-за моих частых по­ездок в Париж я был вынужден иметь квартиру и там.

Во время этих публичных чтений в присутствии слушателей многих различных типов, одновременно наблюдая аудиторию и слушая свое писание, теперь готовое к публикации, я в первый раз очень определенно установил для :себя и ясно, без всякого сомнения, понял следующее:

Форма изложения моих мыслей в этих писаниях могла бы быть понята исключительно теми читате­лями, кто, тем или иным путем, были уже знако­мы с особенной формой моего мышления.

Но любой другой читатель, ради которого, гово­ря прямо, я изводил себя все это время почти не­прерывно день и ночь, не понял бы почти ничего.

В процессе этого публичного чтения, кстати, мне стадо ясно в первый раз, какой, в частности, долж­на быть форма, в которой нужно писать, чтобы это было приемлемо для понимания любого читателя.

Итак, когда я все это для себя выяснил, только тогда встал передо мной, во всем своем блеске и величии, вопрос моего здоровья.

Поверх всего прочего, тогда протекали в моем сознании следующие мысли:

Если все это, что было написано за три или че­тыре года почти непрерывного труда днем и ночью, нужно было бы переписать с самого начала в дру­гой форме, более приемлемой для понимания каж­дого читателя, то потребовался бы, по крайней мере, такой же отрезок времени... Но время необхо­димо для написания второй и третьей серии; и вре­мя также будет необходимо для введения в практи­ческую жизнь сути моих писаний... Но где взять столько времени?

Если бы мое время зависело исключительно от меня самого, я бы мог, конечно, переписать все это заново.

Более того, с самого начала этого нового писания я бы приобрел уверенность в счастливом конце, потому что теперь, зная как писать, я вполне мог надеяться, что, по крайней мере, после моей смерти основные цели моей жизни наверняка будут осуще­ствлены.

Но из-за всякого рода накопленных последствий моей прошлой жизни выходит так, что как раз сей­час мое время зависит не от меня, но исключитель­но от «своевольного» архангела Гавриила. И в дей­ствительности мне остается лишь один или два или, может быть, самое большее, еще три года жизни.

Это, то есть что я должен скоро умереть, может подтвердить теперь любой из сотен знающих меня врачей-специалистов.

Кроме того, я сам в моей прежней жизни не зря был известен как хороший, выше среднего, диаг­ност.

Недаром я за свою жизнь имел множество бесед с тысячами кандидатов на срочное отправление на тот свет.

Говоря прямо, это было бы даже неестественно, будь это иначе... Потому что процесс инволюции моего здоровья за все время моей прошедшей жиз­ни проходил во много раз быстрее и интенсивнее, чем процесс эволюции.

Фактически, все функции моего организма, ко­торый прежде был, как говорили мои друзья, «от-

литым из стали», постепенно выродились, так что в настоящий момент из-за постоянного переутомле­ния ни одна из них не функционирует, даже отно­сительно, должным образом.

И это вовсе не удивительно... Даже не учитывая многих других событий, необычных для человечес­кого опыта, которые имели место в причудливо своеобразной форме моей прежней жизни, доста­точно вспомнить лишь тот странный и необъясни­мый рок, преследовавший меня, который достоял в том, что я был ранен три раза в совершенно раз­личных обстоятельствах, каждый раз смертельно и каждый раз шальной пулей.

Бели осмыслить все значение только этих трех инцидентов, которые, конечно же, оставили неизг­ладимые следы в моем теле, то можно понять, что каждый из них сам по себе мог бы быть достаточ­ной причиной моего конца уже очень давно.

Первое из этих трех непостижимых фатальных событий произошло в 1896 году на острове Крит за год до начала греко-турецкой войны.

Оттуда, еще без сознания, я был вывезен, не знаю почему, какими-то неизвестными греками в Иерусалим.

Вскоре, с возвратившимся сознанием, хотя с еще не вполне восстановленным здоровьем, я, в компа­нии с другими — такими же как и я сам — «иска­телями жемчуга в навозе», отправился из Иеруса­лима в Россию, — не по воде, как обычно делают нормальные люди, а по земле, пешком.

От этого странствия, продолжавшегося около че­тырех месяцев, обычно по местам почти непроходи­мым, с моим здоровьем все еще в сомнительном состоянии, должны были, конечно, отложиться в моем организме на всю оставшуюся жизнь некие «хронически проявляющиеся» факторы вредного влияния на мое здоровье.

В добавление ко всему прочему, во время этого глупого путешествия меня посетили И остались по­гостить на довольно продолжительное время, найдя себе много удовольствий в моем теле, некоторые особые «деликатесы» местного характера, среди которых, между прочим, была благородная и зна­менитая «курдистанская цинга», не менее извест­ная «армянская дизентерия», и, конечно, этот вез­десущий всеобщий любимец, имеющий так много имен: la grippe, или инфлюэнца.

После этого, волей-неволей, я вынужден был жить несколько месяцев, никуда не отлучаясь, дома в Закавказье, а потом снова  начал, движи­мый, конечно, как всегда, idee fix моего внутренне­го мира, различные путешествия через всякого рода пустыни, целинные земли и джунгли.

И в это время в моем несчастном физическом теле я снова играл роль гостеприимного хозяина, во время их долгих визитов, для многих других «деликатесов» местного характера.

Среди таких новых гостей были почтенная «ашхабадская бединка», «бухарская малярия», «тибетская водянка» и многие другие, которые также, погостив у меня, оставили мне свои визитные карточки; навсегда.

В доследующие годы, мой организм хотя приоб­рел уже.; иммунитет против всех таких местных тонкостей, тем не менее не мог, конечно, из-за все увеличивающегося в нем напряжения, искоренить последствия прежних «деликатесов».

 В таких .условиях перенапряжения проходили, годы; затем для. этого несчастного моего физического, тела наступил еще один роковой год, 1902-й, когда я был пробит второй шальной пулей.

Это случилось в величественных горах Тибета за год до англо-тибетской войны.

 

В этот второй раз мое несчастное физическое тело сумело ускользнуть от рока благодаря тому, что рядом со мной было пять хороших врачей — трое с европейским образованием и два специалис­та тибетской медицины, все пятеро, искренно пре­данные мне.....

Через три или четыре месяца бессознательной жизни для меня начался еще один год постоянного физического напряжения и необычных психологи­ческих изысканий и новшеств, а затем настал мой третий роковой год.

Это было в конце 1904 года в Закавказье, неда­леко от Чиатурского тоннеля.

Говоря об этой третьей шальной пуле, я не могу здесь не воспользоваться случаем, к удовольствию одних и неудовольствию других моих, сегодняшних знакомых, сказать теперь открыто об этой третьей пуле, что она была выпущена в меня, конечно, несознательно, каким-то «очаровашкой» из тех двух групп людей, которые, попав, с одной стороны, под влияние революционного психоза, а с другой — во власть деспотических; начальников, случайных выскочек, вместе заложили тогда, тоже, конечно, несознательно, краеугольный камень в основание действительно, по крайней мере сегодня, «великой России».

Тогда, там проходили боевые действия между так называемой Русской армией, в основном казаками, и так называемыми гурийцами.

Ввиду того факта, что определенные события моей жизни, начиная с этого третьего, почти фа­тального ранения, и до последнего времени, имели между собой, как я недавно заметил для себя, очень странную и в то же время очень определен­ную связь с точки зрения одного физического зако­на, я поэтому опишу некоторые из этих событий как можно подробнее.

.Необходимо, прежде чем идти дальше, заметить здесь также, что, вечером 6, ноября 1927 года» ког­да, хорошо выспавшись, я начал думать о сложив­шейся для меня ситуации, в моем сознании вспых­нула одна идея среди прочих, которая тогда показа­лась мне полностью абсурдной; но сейчас, неожи­данно установив и за последние семь лет объяснив для себя различные факты, прежде неизвестные мне, я убедился без всякого сомнения, что она ис­тинна.

Так вот, в период этой 'третьей пули со мной рядом был только один человек, и к тому же очень слабый. Как и узнал позже, он, думая, что ситуа­ция и окружающие условия могли вызвать для меня очень нежелательные последствия, быстро на­шел где-то осла и, положив меня, бывшего абсо­лютно без сознания, на него, погнал его спешно далеко в горы.

Там он положил меня в какую-то пещеру» а сам ушел искать помощи.

Он нашел какого-то «цирюльника-Лекаря», необ­ходимые бинты и вернулся с ними поздно вечером.

В пещере они - никого не нашли и были очень удивлены, потому что ни я сам не мог уйти, ни кто-либо другой не мог войти туда, а относительно диких зверей им было очень хорошо известно, что в этом! краю, кроме оленей, коз и овец, никаких животных нё было.

Они заметили следы крови, но по ним нельзя было идти, потому что уже наступила ночь.

Только на следующее утро, когда начало светать, проведя всю ночь в беспокойстве и бесплодных по­исках в лесу, они нашли меня между какими-то камнями, всё еще живого и по всей видимости крепко спящего.

Цирюльник сразу отыскал какиё-то корни, сде­лал йз них мне временную перевязку и дав инст­рукций моему слабому другу о том, что делать, не­медленно куда-то удалился.

Поздно' вечером : он с вернулся в сопровождении двух своих друзей, «хевсуров», с двухколесной повозкой, запряженной двумя мулами.

В этот вечер они отвезли меня еще дальше в горы и снова положили меня в пещеру, но на этот раз в большую, примыкавшую к другой огромной пещере, в которой, как позже выяснилось, сидели и полулежали, возможно, размышляя о человёческой жизни прошлых и будущих эпох, несколько десятков мертвых хевсуров, «мумифицированных» разреженным воздухом этого возвышенного места.

B этой пещере, в которой они меня положили» в течение двух недель в присутствии вышеупомянутого слабого человека, цирюльника и одного моло­дого хевсура продолжалась во мне борьба между жизнью и смертью.

После этого мое здоровье стало улучшаться с та­кой скоростью, что спустя неделю мое сознание пол­ностью возвратилось, и я; уже мог двигаться с помо­щью кого-то и палки, и пару раз даже побывал на «тайной встрече» моих «бессмертных соседей».

К этому времени стало уже ясно в процессе гражданской войны, что верх, как говорится, взяла Русская армия, и уже везде казаки выискивали и арестовывали всех «подозрительных» жителей, ко­торые не были местными.

Поскольку; я не был местным, а также; знал спо­соб мышления людей, подпавших под влияние «ре­волюционного психоза», я решил бежать из этих краев как можно скорее.

Учитывая создавшуюся обстановку в Закавказье в целом, и мои личные планы на будущее, я решил ехать в Закаспийскую область.

Продолжая испытывать невероятные физические страдания, я отправился в путь в компании выше­упомянутого слабого человека.

Я испытывал неимоверные страдания главным образом потому, что я должен был везде по пути сохранять вид, не вызывающий подозрений.

Вид, не вызывающий подозрений, был необхо­дим, чтобы не стать жертвой этого «политического психоза».

Дело в том, что в местах, где проходила железная дорога, лишь недавно был, так сказать, «достигнут высший градус» этого «национального психоза», в данном случае между армянами и татарами, и неко­торые особенные последствия этого человеческого бедствия все еще по инерции проявлялись.

Мое несчастье в данном случае состояло в том факте, что, имея «универсальную внешность», я выглядел для армян чистокровным татарином, а для татар чистокровным армянином.

Чтобы сделать этот длинный рассказ короче, я, всеми правдами и неправдами, в компании этого моего слабого друга и с помощью губной гармошки прибыл наконец в Закаспийскую область.

Эта губная гармошка, которую я обнаружил в кар­мане моего пальто, сослужила нам хорошую службу.

На этом оригинальном, инструменте я тогда иг­рал, могу признаться, неплохо — хотя я играл только две мелодии: «Сопки Маньчжурии» и вальс «Ожидание».

Прибыв в Закаспийскую область, мы решили на время пребывания остановиться в городе Ашхабаде.

Мы сняли две хорошие комнаты в частном доме с прелестным садом, и я мог наконец отдохнуть.

Однако на следующее утро мой единственный товарищ, уйдя в аптеку, чтобы достать для меня необходимые медикаменты, долго не возвращался.

Проходили часы, но он все не приходил... он не приходил.

Я начал беспокоиться главным образом потому, что знал, что он был здесь в первый раз и еще ни­кого не знал.

Наступила ночь, и у меня нет больше терпе­ния... Я иду искать его.

Неожиданно, слушая мои вопросы, сын аптека­ря говорит, что он видел, как этого самого молодого человека, который был у них утром, арестовали полицейские на улице недалеко от них и куда-то увели.

Что было делать? Куда идти? Я никого здесь не знаю и, кроме того, я едва способен двигаться, по­тому что за последние несколько дней я пришел в полное истощение.

Когда я выхожу из аптеки, на улице уже почти совсем темно.

Случайно мимо проезжает свободный экипаж. Я прошу отвезти меня в центр города, куда-нибудь поближе к базару, где после закрытия магазинов все еще продолжается жизнь.

Я решаю ехать туда в надежде на встречу, мо­жет быть, в каком-нибудь кафе или чайхане, с ка­ким-нибудь моим знакомым.

Я едва передвигаюсь по узким улочкам, и мне попадаются только маленькие ашханы, в которых сидят только текинцы.

Я все больше и больше слабею, и в моих мыслях уже мелькает подозрение, что я могу потерять со­знание.

Я сажусь на террасе перед первой же чайханой, которая мне попадается, и прошу немного зеленого чая.

Сделав несколько глотков, я прихожу в себя — слава Богу! — и смотрю в пространство, тускло ос­вещенное уличным фонарем.

Я вижу, что какой-то высокого роста человек с длинной бородой, в европейской одежде, проходит мимо чайханы.

Его лицо кажется мне знакомым, я смотрю на него, а он, приближаясь и также глядя на меня очень пристально, проходит мимо.

Проходи дальше, он оборачивается несколько раз и снова на меня смотрит.

Я решаю рискнуть и кричу ему вслед на ар­мянском: «Либо я вас знаю, либо вы меня знае­те!»

Он останавливается и, глядя на меня, вдруг вос­клицает: «А! Черный дьявол!», и идет ко мне.

Мне достаточно было услышать его голос, чтобы узнать, кто это.

Это был не кто иной, как мой дальний родствен­ник, бывший переводчик полицейского суда.

И я также знал, что причиной его ссылки было то, что он вступил в тайную связь с любовницей шефа полиции.

Можете ли вы вообразить мое внутреннее лико­вание при этой встрече?

Я не буду описывать, как и о чем мы говорили, когда сидели на террасе маленькой чайханы, про­должая пить зеленый чай.

Я скажу только, что на следующее утро этот мой дальний родственник, бывший полицейский чинов­ник, пришел ко мне в сопровождении своего друга, лейтенанта полиции.

От них я узнал, во-первых,  что с моим товари­щем ничего серьезного не произошло.

Он был арестован только потому, что был здесь в первый раз и никто его никогда до этого не видел.

И поскольку везде было много опасных револю­ционеров, он был арестован с единственной целью установления личности.

Это, они сказали, несложная вещь. Они напишут в то место где был выдан его паспорт, и сделают запрос о его политической благонадежности; а если он должен, тем временем, развлекаться с блохами и вшами, что из этого? Испытать такое очень хорошо как подготовительное образование для дальнейшей ЖИЗНИ.

И во-вторых, прибавил мой дальний родствен­ник, понижая голос, твое имя появилось в списке нарушителей спокойствия, посетителей «Монмарт­ра», мест фривольных развлечений.

Учитывая это, а- также в связи с другими сообра­жениями, я, все еще очень больной, решил поки­нуть также и это место, и как можно скорее. Тем более, что я никак не мог помочь моему другу.

Теперь совершенно один, и более того, с очень ограниченными средствами, я двинулся в направле­нии Центральной Азии.

Преодолев .с невообразимыми трудностями вся­кого рода великие и малые препятствия, я прибыл в город Янгихисар в бывшем китайском Туркестане, где, с помощью моих старых друзей, я запасся деньгами, а затем оказался в том самом месте, где жил несколько лет назад, когда восстанавливал свое здоровье, пошатнувшееся из-за шальной пули номер два.'

Это место расположено на юго-западной окраине пустыни Гоби и является в моем представлении самым изобильным и цветущим из всех частей по­верхности нашей Земли.

А относительно воздуха в этой местности и его целебного влияния на каждого, кто его вдыхает, я скажу, что он поистине очистителен.

Если рай и ад существуют в реальности, и если они испускают какое-то излучение, то воздух в пространстве между этими двумя источниками был бы, наверное, именно таким.

Потому, что на одной стороне — почва, которая почти буквально источатёт из себя, как йз рога изо­билия, всевозможные виды земной флоры и фауны и фоскалии, и сразу же рядом с этой изобильной почвой — пространство во много тысяч квадратных километров, представляющее в буквальном смысле ад, где не только ничего не растет, но все, что выросло в другом месте, случайно попадая в него, полностью разрушается за очень короткое время, не оставляя никакого следа.

Именно здесь, на этом маленьком, единственном в своем роде-кусочке твердой поверхности нашей Земли, воздух; которого, то есть наша вторая пища, берет свое начало и трансформируется: между силами рая и ада; во мне происходило, в конце моего посещения этого места, а потом в другой раз в почти бредовом состоянии, точно - такое же самоубеждение, в связи с которым, в моём сознании, вечером б ноября, как я упомянул выше, промелькнула идея, которая показалась мне тогда полностью аб­сурдной.

В первый раз мои друзья привезли меня туда в бессознательном состоянии вскоре после того, как я был ранен второй шальной пулей.

Вначале рядом со мной было много друзей, среди которых было пятеро вышеупомянутых врачей.

И когда, после возвращения сознания, я пошел на поправку, все они постепенно уехали, и я остал­ся там с одним тибетцем и одним, очень молодым каракиргизом.

Живя там, вдали от людей всех типов и видов, в компании «тих двух симпатичных людей,, заботив­шихся обо мне почти по-матерински, и питаясь вышеупомянутым «очистительным воздухом», я за шесть недель поправился настолько, что, уже хотел и был в состоянии в любой момент покинуть это целительное место.

Все уже было собрано и упаковано, и для про­должения путешествия мы ожидали только прибытия отца молодого каракиргиза с его тремя верблю­дами.

Так как у меня были сведения, что в одной из долин горы, называвшейся тогда «пик Александ­ра III», находились в то, время несколько русских офицеров, топографов Туркестанского топографи­ческого управления, среди которых был один из моих очень хороших друзей, я настоял,чтобы мы сперва зашли к ним, а оттуда уже присоединились к какому-нибудь большому каравану и пошли сначала в Андижан, а затем в Закавказье, чтобы пови­дать моих родителей.

Я к тому времени, хотя еще и не вполне, как говорится, «твердо держался на ногах», но уже чувчтвовал себя довольно хорошо

Была ночь; взошла полная луна. Следуя по пути случайных ассоциаций, мои мысли незаметно пере­шли снова к вопросу, который к этому времени окончательно трансформировался в idee fix моего внутреннего мира.

В продолжение всех этих мыслей об этом и под влиянием, с одной стороны, далекого глухого гула, создаваемого звуками миллиардов жизней . всевоз­можных форм, а с другой стороны, внушающей ужас тишины, во мне постепенно выросла по отношению к самому себе критическая способность бес­прецедентной силы.

Вначале мне вспомнились все мои ошибки в моих прежних поисках.

В то время как, с одной стороны, я продолжал констатировать свои ошибки и вообще несовершен­ства методов, до этого мною применявшихся, с дру­гой стороны, мне становилось ясно, как мне следо­вало действовать в том или другом случае.

Я очень хорошо помню, как моя сила убывала от этих напряженных мыслей, и, пока это продолжалось, какая-то часть меня снова и снова побуждала меня встать и встряхнуться, чтобы остановить эти мысли, но я не мог этого сделать, так сильно я был поглощен этими самыми мыслями.

Я не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в тот самый момент, когда я инстинктивно начал чув­ствовать, что скоро потеряю сознание, возле меня не опустились на землю те самые три верблюда.

От этого я пришел в себя и встал.

К этому времени уже начало рассветать. Не спа­ли также и мои молодые компаньоны, уже зани­мавшиеся приготовлениями к утренней жизни в пустыне.

Поговорив со стариком, мы решили использо­вать лунный свет и выходить в путь только по ве­черам. Кроме того, за день верблюды могли хорошо отдохнуть.

Вместо того, чтобы лечь и немного поспать, я взял винтовку и дорожное ведро, сделанное из бре­зента, и пошел к близлежащему источнику очень холодной воды, находившемуся на самом краю пу­стыни.

Раздевшись, я стал очень медленно поливать себя этой холодной водой.

После этого, хотя я чувствовал себя очень хоро­шо умственно, физически я так ослабел, что, одев­шись, был вынужден лечь на землю там же около источника.

А затем, в то время как я чувствовал себя таким слабым физически и очень хорошо освеженным умственно, во мне стало продолжаться то самое са­моубеждение, суть которого запечатлелась в моем сознании навсегда и в связи с которым, вечером 6 ноября, промелькнула упомянутая идея.

Это было довольно давно, и я не помню букваль­но слов, этого самоубеждения, столь непохожего на мое обычное общее состояние.

Но, сохранив в себе, так сказать, его «вкус», я могу восстановить все это теперь очень точно, хотя и другими словами. Оно состояло в следующем:

Судя по улучшению моего здоровья в после­дние несколько дней, кажется, что я снова вернулся к жизни и волей-неволей должен буду влачить и дальше свое существование и ишачить так же, как раньше.

Боже мой! Возможно ли, что я должен буду испытывать вновь все то, что я пере­жил во все вместе взятые периоды моего активного состояния, за полгода до этого моего последнего несчастья?

Не только испытывать чувства, сменяю­щие друг друга почти регулярно, — стыда за внутренние и внешние проявления моего обычного бодрствующего состояния, и оди­ночества, разочарования, пресыщенности, и других, но, главным образом, везде быть преследуемым страхом «внутренней пус­тоты»?

Чего я только не делал, какие только ре­сурсы не задействовал и не исчерпал в моем решении достичь состояния, когда функционирование моей души в моем обыч­ном бодрствующем состоянии протекало бы в соответствии с предварительными указаниями моего активного состояния, но все впустую!

В моей прежней жизни, будучи всегда без­жалостным к своим природным слабос­тям, и почти все время сохраняя самонаб­людение, я смог достичь почти всего, что в пределах человеческих возможностей, а в некоторых областях достиг даже такой степени силы, какой ни один человек, воз­можно, даже за все прошлые эпохи, никог­да не достигал.

Например, развитие силы моих мыслей было доведено до такого уровня, что всего лишь за несколько часов самоподготовки я мог на расстоянии десятков миль убить яка; или за двадцать четыре часа мог со­брать жизненные силы такой интенсивно­сти, что мог за пять минут погрузить в сон слона.

В то же время, несмотря на все мои же­лания и старания, я не мог добиться ус­пеха в «самовспоминании» в процессе моей обычной жизни с другими людьми; так, чтобы быть способным проявлять себя не в соответствии с моей натурой, а в соответствии с предварительными

указаниями моего «сосредоточенного сознания».

Я не мог достичь состояния «самовспоми­нания», достаточного даже для того, что­бы остановить ассоциации, текущие во мне автоматически вследствие некото­рых нежелательных наследственных фак­торов моей природы.

Как только накопленная энергия, позво­лявшая мне быть в активном состоянии, истощалась, немедленно начиналось тече­ние ассоциаций мыслей и чувств в направ­лении объектов, диаметрально противопо­ложных идеалам моего сознания.

Когда у меня не было удовлетворенности едой и сексом, ведущим фактором этих моих ассоциаций, казалось, была прежде всего месть, а в состоянии полного удов­летворения они текли на тему грядущих удовольствий еды и секса или на темы на­слаждения любовью к себе, тщеславия, гор­дости, ревности и других страстей.

Я глубоко размышлял сам и старался уз­нать у других о причинах такой ужасной ситуации в моем внутреннем мире, но не мог прояснить абсолютно ничего,

С одной стороны, ясно, что необходимо «помнить себя» и в процессе обычной жиз­ни, а с другой стороны, очевидно, что не­обходимо иметь некую внимательность,

способную контактировать с другими людьми.

Хотя в моей прошлой жизни я пробовал все, даже носил на себе напоминающие факторы, всевозможных видов, ничего не помогало. Возможно, это помогало немно­го, пока я носил их на себе, но и то только вначале, а как только я переставал но­сить их или привыкал к ним, в то же мгновение все становилось как раньше. Нет никакого выхода...

Тем не менее он есть; есть только один вы­ход иметь вне себя некий, так сказать «никогда не спящий управляющий фактор».

А именно фактор, который напоминал бы мне всегда, в моем любом обычном состоя­нии, о том, чтобы «помнить себя».

Но что это такое!!! Возможно ли это??!! Новая мысль!!!

Почему до сих пор не могла прийти в мою голову такая простая мысль?

Неужели я должен был страдать и физи­чески, и морально до сих пор только для того, чтобы сейчас мне позволено было ду­мать о такой возможности?

Почему я не мог, и в этом случае также, искать «универсальную аналогию»?

И здесь тоже Бог!!! Снова Бог!!! Только Он везде и с Ним все связано.

Я человек, и таким я создан Им, в отли­чие от всех других внешних форм живот­ной жизни, по Его образу!!!

Он Бог, и значит я тоже имею в себе все возможности и невозможности, которые имеет Он.

Разница между Ним и мной должна состо­ять только в масштабе.

Потому что Он Бог всего существующего во вселенной! И следовательно, я тоже должен быть Богом чего-то существующе­го на моей шкале.

Он Бог, и Я Бог! Какие возможности есть у Него по отношению ко всему существующе­му во вселенной, такие же возможности и не­возможности должны быть также и у меня по отношению к миру, подчиненному мне.

Он Бог всего мира, а также Бог моего внешнего мира.

Я тоже Бог, хотя только моего внутрен­него мира.

Он Бог, и Я Бог!

Во всем и для всего мы имеем одни и те же возможности и невозможности!

Что возможно и невозможно в сфере Его великого мира, должно быть возможно или невозможно в сфере моего маленького мира.

Это так же ясно, как то, что после ночи должен неизбежно наступить день.

Но как я мог не заметить такой порази­тельной аналогии?

Я так много думал о сотворении мира и поддержании существования мира, и вооб­ще о Боге и его делах; а также разговари­вал со многими людьми обо всех этих ма­териях; но ни разу не пришла в мою голову эта простая мысль.

И тем не менее это не может быть иначе. Все, без исключения, вся строгая логика, так же как и все исторические данные, обнаруживает и подтверждает то, что Бог представляет абсолютную доброту; Он все-любящий и все-прощающий. Он спра­ведливый умиротворитель всего, что суще­ствует.

В то же время зачем должен Он, будучи Тем, что Он есть, прогонять от Себя одно­го из своих ближайших, им порожденных любимых сыновей, только за «путь гордос­ти», свойственный любой молодой и еще не полностью сформированной индивиду­альности, и наделять его силой равной, но противоположной Своей собственной?.. Я имею в виду «Дьявола».

Эта идея как солнце осветила весь мой внутренний мир и сделала очевидным фак­том, что в великом мире для поддержания гармонического устройства неизбежно требуется некий вид постоянного сохране­ния напоминающего фактора.

По этой причине наш Создатель Сам, во имя всего того, что Он создал, вынужден был поставить одного из своих любимых сыновей в такое, в объективном смысле, унизительное положение.

Поэтому я тоже должен теперь для моего маленького внутреннего мира создать вне себя, из некого фактора, любимого мною, подобный неиссякаемый источник.

Теперь возникает такой вопрос:

Что есть в моем обычном существовании такого, что, если я удалю это от самого себя, будет всегда в моих разнообразных состояниях напоминать мне о себе?

Думая и думая, я пришел к выводу, что если бы я должен был прекратить всякое применение той исключительной силы, ко­торой я обладаю, которая была развита мною сознательно в моей обычной жизни с людьми, тогда и будет, вероятно, выдавлен из меня такой напоминающий источник.

А именно, власть, основанная на силе в области «хан-бледзойн», или, как это называют другие, силе телепатии и гипно­тизма.

Благодаря, главным образом, этому моему качеству, развитому во мне мною самим, я в процессе обычной жизни, особенно за два последние года, был испорчен и развра­щен до самой глубины, так что, вероятнее всего, оно останется во мне на всю мою жизнь.

И поэтому, если я сознательно лишу себя этой благодати моей сущности, тогда, несомненно, всегда и во всем ее отсут­ствие будет мною сильно ощущаться.

Я клянусь помнить о том, чтобы никогда не пользоваться этой своей способностью, и тем самым лишить себя удовлетворения большинства моих пороков. В процессе жизни с другими людьми это мое любимое качество будет всегда для меня напомина­нием.

Никогда, сколько буду жить, я не забуду своего состояния, которое возникло у меня тогда, когда в последний день моего пребывания в этом месте про­изошло вышеприведенное самоубеждение, окончив­шееся выводом, который я также привел выше.

Как только я осознал весь смысл этой идеи, я как будто заново родился; я вскочил и стал бегать вокруг источника, не зная, что я делаю, как моло­дой теленок.

Все это кончилось тем, что я решил принести присягу своей собственной сущности, в состоянии ума, известном мне, никогда больше не использо­вать эту мою способность.

Я должен также заметить, что когда я поклялся не применять в жизни это мое качество, я сделал оговорку, что моя клятва не должна касаться слу­чаев применения его в научных целях.

Например, я очень интересовался тогда, и даже теперь мой интерес не потерян полностью, повыше­нием видимости удаленных космических объектов во много тысяч раз посредством использования ме­диума, а также лечением рака силой внушения.

Все это было примерно за два года до моего вто­рого посещения этого места.

Ближе к концу этого второго посещения в моем бытии главная цель почти всей моей жизни раско­лолась на два определенных аспекта; и на этот раз также благодаря моему беспрепятственному свобод­ному мышлению, то есть мышлению, не подвергав­шемуся воздействию автоматических влияний дру­гих людей.

Беда в том, что до этого времени цель моего внутреннего мира была сконцентрирована только на одном моем непреодолимом желании исследо­вать .со всех сторон и понять точный смысл и цель жизни человека.

До тех пор в моей жизни каждая деятельность, в которую я бросался, каждая ошибка или успех были  связаны с этой единственной целью моего внутреннего мира.

Даже моя склонность в то время к постоянным путешествиям и стремлению ставить себя в процесс совместного существования людей в тех местах, где происходили резкие энергичные события, такие, как гражданская война, революции, и т. д., проис­текала также из этой моей единственной цели.

Прежде всего, за время этих событий я собрал материал для прояснения вопросов, связанных с моей основной целью, в более концентрированной форме, и поэтому более продуктивно.

Во-вторых, как результат памяти в моем автома­тическом мышлении о всех ужасах, свойственных таким насильственным событиям, свидетелем кото­рых я был, и наконец, из накопленных впечатле­ний от бесед с различными революционерами в пре­дыдущие несколько лет вначале в Италии, а затем в Швейцарии, и еще совсем недавно в Закавказье во мне кристаллизовалась мало-помалу, помимо прежней единственной цели, еще одна неукротимая цель.

Эта другая вновь возникшая цель моего внутрен­него мира состояла в общем в следующем: что я должен найти, любой ценой, некий способ или средство для того, чтобы разрушить в людях склон­ность к внушаемости, которая заставляет их легко подпадать под влияние «массового гипноза».

И поэтому, после этого вышеупомянутого «воз­рождения» цели моего внутреннего мира, в то время как продолжался процесс восстановления моего здоровья, я составил в своих мыслях предваритель­ный план своей будущей деятельности.

Итак, идея, вспыхнувшая в моем сознании вече­ром 6 ноября, состояла в следующем:

По всей вероятности, переживание мной за пос­ледние несколько дней ужасного отчаяния и нео­бычно напряженной борьбы внутренних сил, выра­жавшейся в то утро в почти бредовом самоубеждении, — на самом деле есть не что иное, как прямой результат того самоубеждения, которое происходи­ло во мне в почти таком же состоянии около трид­цати лет назад на краю пустыни Гоби.

Поэтому, как только я более или менее попра­вился, я сразу же продолжил свои исследования, но теперь с двумя определенными целями вместо прежней одной.

Я не буду писать здесь о том, что я предпринял дальше, ни о том, как я удовлетворял моего внут­реннего «двухголового червя любознательности», поскольку об этом я уже писал достаточно подроб­но в одной из книг третьей серии моих писаний.

Я скажу здесь только, что через несколько лет я счел необходимым организовать где-нибудь учреж­дение для подготовки «помощников-инструкторов» с той целью, чтобы ввести в жизнь людей то, чему я сам уже научился.

Когда возникла эта необходимость, тогда, после всяческих «сравнительных размышлений», я выбрал  Россию  как  наиболее  подходящую для этой цели страну.

С этой целью я оказался в 1912 году в сердце России, городе Москве, где сразу начал организовы­вать такое учреждение под названием «Институт гармонического развития человека».

Через два года постоянной психофизически напряженной работы этот проект быстро приближал­ся к завершению, когда внезапно началась»«война, война, о. которой никто не думал, что она может продлиться долго, но которая постепенно стала хро­нической и теперь называется Мировой войной.

Медленно тянулись годы; годы, которые теперь уже не только беспрерывно требовали напряженной деятельности от этого моего злополучного физичес­кого тела, но высасывали из него несколько раз за день все виды сил, накопленных для воли и терпе­ния.

Я уже начинал, что может показаться стран­ным, приспосабливаться к условиям, созданным этим общим злом человечества, когда внезапно, очень м-е-д-л-е-н-н-о и очень н-е-н-а-в-я-з-ч-и-в-о появилась Мадам Русская Революция.

Эта досточтимая леди, хотя еще не совсем твердо стоящая на ногах, сразу начала наносить внутри этого моего бедного физического тела такие раны и повреждения, что скоро каждый eго атом сжался от страха и не мог получить ни одной минуты по­коя.

Медленно проходили месяцы; казалось, что про­шли века; мой внешний мир от удушья уже начал биться в конвульсиях; в то же время тем не менее оживление, производимое вечно противоположны­ми факторами в моем внутреннем мире, достигло высочайшей степени.

В этом состоянии внутренней живости, не думая о будущих перспективах, я начал действовать.

Здесь начался еще раз для этого моего физичес­кого тела ряд «фокусов», необычных для человечес­кой психики.

Я сразу же отправился в путешествие, снова че­рез непроходимые места, на этот раз в горах Кавка­за, испытывая, конечно, как обычно происходит в таких путешествиях, частый голод и холод, в до­бавление к постоянному беспокойству о моих близ­ких людях, как о тех, кто остался в этом хаосе позади, так и о тех, кто был рядом со мной. Затем, с одной стороны, у меня началась дизентерия в тя­желой форме, а с другой стороны, вернулась старая болезнь под названием «жаба» (angina pectoris), которую я считал полностью излеченной.

После этого — несколько месяцев жизни в жес­токих условиях, а затем путешествия из одной страны в другую наряду с другими вещами с неиз­бежной необходимостью быть постоянно «насторо­же» — так, чтобы ни я, ни кто другой из сопро­вождавших меня молодых людей, которые еще не испробовали «деликатесов» человеческой жизни, не стали жертвами в то время общеевропейского «по­литического психоза».

Затем — два года безостановочной психофизи­ческой деятельности по организации Института, на этот раз во Франции.

И как раз в этот момент моей долгой и необыч­ной жизни капризная и своевольная судьба сыгра­ла со мной свою главную шутку.

К тому времени мне уже стало ясно, что, с од­ной стороны, все, что я имел из материальных ресурсов в бывшей России, исчезло навсегда, и, с другой стороны, если через три месяца у меня не будет по крайней мере одного «кругленького» миллиона франков, то я вылечу в трубу, тоже на­всегда.

И в этом злополучном моем физическом теле, утомленном уже до предела, особенно двумя после­дними годами напряженной работы, из-за двух этих «сюрпризов» мое мышление усилилось до та­ких пропорций, что для него с трудом хватало мес­та в моей черепной коробке.

Каким-то чудом мой череп не лопнул, и поэтому я решил предпринять рискованное путешествие в Америку вместе со множеством людей, среди кото­рых большинство, как и я сам, не знали ни одного слова на местном языке, и ни один не имел ни гро­ша в кармане.

И тогда, для завершения всего этого, в качестве финального аккорда это мое изношенное физичес­кое тело — в котором уже наличествовали из его предыдущей жизни все вышеперечисленные отмет­ки — вместе с автомобилем, едущим на скорости 90 километров в час, врезалось в самое толстое де­рево через месяц после моего возвращения в Евро­пу из Америки.

Как выяснилось, после такого «променада» я не был еще окончательно разрушен, и несколькими месяцами позже, к моему несчастью, в мое полнос­тью изувеченное тело вернулось в своей полной силе со всеми своими прежними атрибутами мое сознание.

После этого очень скоро возникли передо мной и стали совершенно очевидны два следующих факта:

Первый факт состоял в том, что все, что я нако­нец более или менее приготовил за последние три года как средство для возможности достижения второй главной цели моего внутреннего мира, дол­жно из-за долгой паузы в моем личном участии неизбежно погибнуть.

Второй состоял в том, что если ущерб, причи­ненный моему физическому телу автомобильной аварией, может быть возмещен и здоровье восста­новлено, то это произойдет, в любом случае, со­всем не скоро.

Когда эти два несомненных факта стали совер­шенно ясны для меня, во мне начались, внутри окутывающей их сферы физических страданий, также и моральные страдания.

К тому времени я мог уже двигаться по дому и даже ездить на автомобиле, конечно, всегда с чьей-либо помощью.

Стараясь быть внешне спокойным во всем, чтобы не создавать лишних забот для моих близких, я внутренне под аккомпанемент этих двух видов страдания думал, думал и думал о своем положе­нии.

И как раз вместе с этими мыслями во мне под­нялся второй ряд моральных страданий.

А именно: я осознал и через несколько дней неза­метного наблюдения с определенностью установил тот факт, что ужасная болезнь моей искренне люби­мой жены по причине перерыва в моем специальном лечении, а также ее полного забывания о себе в про­цессе ухаживания за мной во время моей болезни, была так запущена, что к этому времени уже под вопросом была сама возможность ее излечения.

И в дополнение к этому, врачи, лечившие мою мать, которые приходили ко мне как старые дру­зья, часто замечали мне, что ее хроническая бо­лезнь все больше прогрессировала.

Я намеренно отодвинул от себя все мысли о при­чинах этого второго ряда моральных страданий, потому что ясно понимал свою беспомощность.

Все свое внимание я намеренно сконцентрировал на причинах моего первого ряда моральных страда­ний и на перенесении на себе их последствий, с той целью, чтобы не испытывать страданий второго ряда.

Только тогда после многих дней очень активного и серьезного размышления я решил использовать для своей цели единственное средство, доступное мне в моем положении.

Я решил посвятить все функции своего внутрен­него мира одной цели — как бы то ни было, суметь изложить саму суть всего того материала, на кото­рый я пролил свет для блага человечества, в какой-либо описательной форме.

С этим решением, в тот же самый день я начал диктовать. Это было 1 января 1925 года.

Я сказал «диктовать», потому что вначале я был еще настолько слаб, что не мог писать сам, а толь­ко диктовать.

С этого самого момента с физическими страдани­ями, а также часто с моральными страданиями вто­рого ряда, все еще продолжавшимися, я писал и писал, делал изменения и снова писал.

С самого начала, с целью сделать для себя более ясными логическую связь и последовательное раз­витие идей моего изложения, я установил обычай по вечерам, как дома, так и в поездках, слушать в присутствии других людей чтение вслух того от­рывка, над которым я тогда работал.

Этими другими людьми были всегда либо быв­шие студенты основанного мной Института, кото­рые по-прежнему оставались со мной, или просто давние последователи моих идей из разных стран, которых я случайно встретил в своих путешестви­ях, или те, кто, следуя старой привычке, продол­жали периодически меня навещать.

Мое положение в то время, как прежде было описано, я констатировал и полностью прояснил для себя уже в сентябре и с тех пор часто думал и думал о нем с тем результатом, что наконец, 6 но­ября я пришел к категорическому решению, кото­рое будет описано ниже.

Поэтому теперь, после всех моих объяснений, я думаю, уже любой читатель может легко предста­вить себе, какая дилемма встала передо мной, ког­да, проработав почти три года с невообразимыми трудностями и собираясь уже умереть спокойно, я определенно и ясно понял, без всякого сомнения, что из этих моих писаний люди, которые не знали меня лично, не смогут понять абсолютно ничего.

Мое категорическое решение, к которому я при­шел 6 ноября 1927 года, состояло в следующем:

Мобилизовать все способности и возможности всего моего существа, как приобретенные мной са­мим, так и наследственные, и до момента прихода следующего нового года, а это момент моего появле­ния на Земле Бога, открыть какое-либо возможное средство к удовлетворительному выходу из этой ситуации.

В случае неспособности найти такое средство, вечером последнего дня старого года, начать унич­тожение всех моих писаний, рассчитав время так, чтобы в полночь вместе с последней страницей уничтожить и себя самого.

Начиная с этого дня, стараясь внешне жить и работать так же, как и прежде, так чтобы мое необычное состояние не было замечено окружавшими меня людьми, я направил свои мысли единственно на этот вопрос — как выбраться из моей отчаянной ситуации.

Поскольку мое намеренное мышление об этом было очень напряженным, через день или два все мысли, возникавшие во мне автоматически, также начинали течь исключительно в связи с этим воп­росом.

Время шло... Приближались Рождественские ка­никулы.

Поглощенный внутренне все время этими мыслями, я стал заметно худее и слабее, и что еще хуже, в дополнение к этому, вновь почему-то нача­ли проявляться во мне последствия моих прежних болезней, подцепленных за много лет до этого.

Я очень хорошо помню, как однажды в этот пе­риод, будучи физически изнуренным до изнеможе­ния, только что окончив опасный спуск в автомоби­ле по обледеневшему перевалу в Пиренеях, сидя в каком-то провинциальном убогом кафе, я укориз­ненно задал себе следующий вопрос:

Что сейчас, конкретно, было бы необходимо мне сделать, чтобы, во-первых, я сам мог быть полнос­тью удовлетворен моим писанием и, во-вторых, чтобы создать полностью соответствующие условия для его распространения?

На этот конкретный вопрос я, осушив огромное количество рюмок местной «прелести» под названием «арманьяк», и после достаточно долгого и серь­езного размышления, сформулировал для себя сле­дующий ответ:

Оба эти полностью удовлетворяющих меня жела­ния могли быть исполнены, если бы были осуще­ствлены три весьма определенных условия.

Первое, чтобы я переписал заново все мои писа­ния, но в новой форме, которую я теперь понял.

Второе, и параллельно с этим, чтобы я изучил и со всех сторон прояснил для себя детали некоторых все еще для меня неизвестных и очень глубоких вопросов общей психики человека и использовал эту информацию в моих писаниях.

И третье, чтобы была возможность во время это­го периода, пока я выполняю все это, обновления моего физического тела и моего духа до такой сте­пени, чтобы, когда мои писания будут закончены, я мог бы управлять распространением их сам, с той энергией и настойчивостью, которые были свой­ственны мне в моей юности.

В тот же самый день, продолжив свою поездку и поглощенный своими фантастическими мыслями, я рассчитал, между прочим, что для изучения упомя­нутых неизвестных данных об обычной душе чело­века и для изложения моих писаний в новой форме потребовалось бы примерно не менее семи лет.

Кстати, можно заметить здесь, что в связи с этим моим вычислением этого периода в семь лет во мне даже возникло по отношению к самому себе

ироническое чувство, и с этим чувством я подумал следующее:

Разве не любопытно было бы, если бы я действи­тельно прожил еще семь лет и закончил за этот период все, что наметил?

Если это на самом деле произойдет, тогда, в до­полнение ко всему, что будет завершено, я буду обладать по крайней мере одним превосходным и экстраординарным примером для детального прак­тического доказательства закономерности появле­ния следствий, происходящих из космического за­кона «семеричности», который теоретически объяс­нен мною достаточно подробно в моих писаниях.

За день до Рождества я, уже очень усталый и измотанный до последней степени — как постоян­ным активным мышлением, так и непрерывной ез­дой в автомобиле, вернулся в свой дом в Фонтенб­ло.

Выйдя из автомобиля, я не пошел сразу лечь в постель, как уже привык делать, но вместо этого пошел в сад в надежде, что, может быть, там в ти­шине под влиянием знакомого и уютного окруже­ния, я смогу немного расслабиться.

Пройдя, пошатываясь, небольшое расстояние по дорожке, я, будучи очень уставшим, сел на первую же скамейку, до которой дошел.

Случилось так, что я сел на ту самую скамейку, на которой, в первый год моего писания, у меня была привычка часто сидеть и работать.

В то время часто приходили ко мне и садились рядом со мной на эту скамейку по обеим сторонам от меня два моих близких существа, единственно близких моему внутреннему миру.

Одна из них, всегда обожаемая мной, была моя старая мать, а другая, моя единственно и искренно любимая жена.

В настоящее время обе эти женщины, единствен­но близкие моему внутреннему миру, мирно поко­ятся рядом друг с другом на кладбище, которое для них, так же как и для меня, находится в совершен­но чужой стране.

Первой умерла, от продолжительной болезни пе­чени, моя мать; несколько месяцев спустя, от само­го ужасного современного бедствия, болезни рака, ушла моя жена.

Эта страна Франция, между прочим, которая явилась последним местом успокоения для этих двух существ, единственно близких мне, но кото­рая в действительности совершенно чужая моей природе, остается в моих чувствах, только по этой причине, как бы моей родной землей.

И вот, когда я сидел на этой скамейке и почти механически наблюдал знакомое окружение, во мне, по ассоциации идей, стали всплывать различ­ные переживания, которые я имел в этом самом месте.

Вдруг я вспомнил и представил себе, как будто наяву, картину, которую часто видел в короткие периоды отдыха от моего активного размышле­ния.

А именно, картину того, как с левой стороны от меня в компании двух павлинов, кота и собаки медленно шла по тропинке моя незабвенная старая мать.

Здесь невозможно не рассказать об отношении между моей матерью и упомянутыми животными, поскольку оно было на самом деле необычным в жизни современных людей.

Эти четыре столь разных по характеру живот­ных всегда заранее точно знали, когда выходила моя мать, и, собравшись около двери ее дома, ожидали ее появления, а после этого, куда бы она ни шла, чрезвычайно «степенно» сопровождали ее.

Всегда кот шел впереди, два павлина по бокам и собака сзади.

Обычно, когда моя мать выходила из дома, кото­рый был назван «Le Paradou», и следовала в на­правлении меня, из своего дома, называвшегося «La Priere», выходила и шла ко мне моя жена.

Обе шли, опираясь на трости, и обе были сгорб­лены.

Я должен признаться, что согбенная фигура пер­вой не трогала меня так сильно, потому что я счи­тал это и принимал как нормальный удел-каждого человека в почтенном возрасте.

Но с искривленной позой второй я был совер­шенно не способен примириться; каждый раз, ког­да я замечал ее, во мне поднималось чувство проте­ста и мое сердце колотилось, как у резко останов­ленной лошади.

Потому что только каких-то восемнадцать лет на­зад из-за этой, теперь сгорбленной и с пожелтевшим лицом, женщины и ее случайного присутствия на происходившем в Санкт-Петербурге конкурсе красо­ты знаменитая Лена Кавальери, тогда в расцвете своей юности, лишилась своего первого приза.

Продолжая сидеть на скамейке, а также продол­жая не мешать автоматическому течению мыслей об этих дорогих для меня женщинах в связи с этим местом, я вспомнил и очень сильно пережил в себе снова в точности то чувство глубокой растроганнос­ти, которое я не раз испытывал, когда они говори­ли друг с другом.

Я вспомнил, как часто случалось, что они сиде­ли рядом со мной, одна справа от меня, другая, слева, почти касаясь меня, и сидели так, что, хотя очень тихо, чтобы не мешать мне, они иногда, ког­да я наклонялся вперед, сосредоточившись на своей работе, могли шептаться друг с другом у меня за спиной.

И это их перешептывание и их полное понима­ние друг друга всегда производило во мне это чув­ство глубокой тронутости.

Дело в том, что моя мать не знала ни слова на том языке, на котором говорила моя жена, а моя жена, в свою очередь, не понимала ни слова на языке, на котором говорила моя мать.

Несмотря на это они не только очень свободно обменивались мнениями, но они сообщили друг другу в очень короткое время весь своеобразный опыт и всю историю своих жизней.

Из-за общего объекта этой центростремительной любви, .очень скоро они сочинили очень своеобраз­ный самостоятельный диалект, состоявший из мно­гих разных языков.

Мои мысли, в то время, как все еще продолжа­лось во мне переживание упомянутого чувства, не­заметно перешли вновь к теме, мучившей меня во все дни этого моего самовопрошения.

Начав думать об этом вновь, я поднялся, чтобы идти домой, так как уже становилось довольно хо­лодно.

Через несколько шагов, в моих мыслях внезапно появилось, и после небольшого сравнения стало для меня совершенно ясным, следующее:

За все время моей величайшей занятости писа­нием качество моей работоспособности и ее про­дуктивность всегда была результатом и зависела от долготы и тяжести констатации моим актив­ным мышлением автоматических — то есть пас­сивных — переживаний страдания, происходив­шего во мне, об этих двух, для меня ближайших женщинах.

Потому что уже с самого начала, когда я был физически совершенно беспомощен, я занялся сво­им писанием, уверенный, без тени сомнения, в без­надежном состоянии их здоровья и в их надвигаю­щихся смертях.

С тех пор начало происходить вот что: как толь­ко мое активное мышление относительно вопросов писания слабело хотя бы немного, немедленно все духовные части моего существа начинали ассоции­роваться во мне вокруг них.

И так как любая ассоциация, связанная с ними, влекла за собой процесс страдания — то я, чтобы не испытывать этого неприятного процесса, немед­ленно зарывался в вопросы писания.

Необходимо признаться здесь, что страдания мои были в основном о моей жене.

В этом, как я теперь понимаю, играл большую роль мой, так сказать, «непримиримый протест» против несправедливости случайной и своевольной судьбы.

Горе было в том, что, считаясь многими людьми в то время (и может быть, даже сейчас, я не знаю) единственным человеком на Земле, который мог бы полностью излечить ее от этой болезни, тем не ме­нее в то время из-за моей собственной болезни я не мог этого сделать.

Самоуверенность, которую я выразил сейчас, может быть, при желании, оправдана и адекватно понята каждым читателем, если он прочтет только одну главу из моих писаний на тему «закона вибра­ций».

Итак, с бурными чувствами и дикими мыслями выйдя из сада, качаясь как вдребезги пьяный, я каким-то образом добрался до своей комнаты.

Здесь, не раздеваясь, я лег на свою постель, и, против всех моих привычек, заснул сразу же, и проспал всю ночь.

На следующее утро, как только я проснулся, мне сразу вспомнилось то открытие, которое я конста­тировал прошлым вечером.

Я начал еще раз вспоминать эти вещи и сравни­вать их.

И на этот раз, без всякого сомнения, я снова ус­тановил, что за время первых трех лет моего ав­торства моя работоспособность, так же как и моя продуктивность, в действительности все время на­прямую соответствовала долготе и глубине этого, так сказать, «контакта» моего сознания с страда­нием, происходившим во мне о моей матери и моей жене.

Моя работоспособность в то время была на самом деле феноменальной, потому что я исписал по край­ней мере 10 000 килограммов бумаги и затронул почти все вопросы, которые вообще могут возник­нуть в человеческом уме.

Установление теперь еще раз, на свежую голову, этого факта смутило меня очень серьезно.

Это серьезно смутило меня потому, что я уже знал и был убежден до этого без всякого сомнения, благодаря моему собственному многообразному опыту, что хотя возможно достичь любой цели, ко­торую ставишь сам себе, это можно сделать исклю­чительно через сознательное страдание.

Объяснить мой случай, однако, такой объектив­ной возможностью было совершенно невозможно.

И это было невозможно объяснить, потому что в этом частном случае я страдал несознательно, когда этот процесс происходил во мне автоматически в соответствии с моим типом и случайной кристалли­зацией в нем соответствующих психических факто­ров.

Интерес, возникший в моем существе в то утро, был такой силы, что «Бытие-жажда», до этого вла­девшая мной — найти любой ценой выход из моей тяжелой ситуации, — полностью исчезла, а ее мес­то заняло непреодолимое желание узнать причину этого факта.

А именно, узнать, почему и каким образом мое страдание в этом случае могло содействовать увели­чению моей работоспособности.

Благотворный результат для меня этой «Револю­ции Внутреннего Мира», произошедшей во мне, был тот, что с этого момента я мог свободно, не отдаваясь пристрастным чувствам, снова думать моим привычным образом.

Вся совокупность такого моего мышления приве­ла к тому, что в тот самый вечер, когда я смотрел на детей вокруг рождественской елки и на их безу­держное веселье, вдруг, как бы само собой, во мне возникло убеждение в полной возможности испол­нения всех трех задач, необходимых для меня, по­средством тех сил, которые появляются от борьбы во внутреннем мире.

А именно, тех сил, которые появляются у каж­дого человека от непрерывного трения между его сознанием и автоматическими переживаниями его природы.

Я очень хорошо помню, что с появлением этого убеждения все мое существо наполнилось как бы единым, никогда до этого не испытанным, чув­ством радости.

Одновременно с этим во мне само по себе и без какой-либо манипуляции с моей стороны появи­лось ощущение, так сказать, «самовспоминания», также никогда прежде не испытанной силы.

Когда детский праздник закончился, я сразу же вернулся в свою комнату и заперся, конечно, сде­лав предварительно приготовления к тому, чтобы кофе имелся в достаточном количестве, и начал думать о том, что нужно было делать дальше.

В эту самую ночь после продолжительного сопо­ставления мыслей я решил следующее:

С самого начала, с 1 января, начать заново рабо­тать над всем тем, что я задумал изложить, посвя­щая этому только одну половину моего бодрствую­щего состояния.

И посвящать вторую половину всего времени моего бодрствующего состояния до 23 апреля, моих именин, исключительно исследованию возможных способов работы и формулированию приблизитель­ного плана для дальнейшего последовательного вы­полнения.

Начиная с 1 января, я начал работать не весь день, как раньше, но только в определенные часы утра и вечера, посвящая остальное время либо пи­санию запросов кому-либо из моих друзей, уважае­мых мной, или обдумыванию и разрабатыванию в уме различных деталей общей программы на .основе всего, что я уже разъяснил, а также в понятиях физиологических и психологических законов, кото­рые мне известны.

Различные выводы, к которым я пришел во вре­мя этих размышлений в последующие две недели, привели меня к тому, что я решил не делать де­тальной программы для всей моей будущей внеш­ней жизни, но делать такую программу на каждые три месяца.

Один раз в три месяца я должен привести себя в состояние «равновесия всех центров», как оно на­зывается, и в этом состоянии, в соответствии с ок­ружающими условиями жизни, существующими на то время, а также теми, которые могли возник­нуть в соответствии с теорией вероятностей, соста­вить программу со всеми подробностями на после­дующие три месяца.

Накануне моих именин, в соответствии со всеми выводами, сделанными мной за это время, а также

благодаря одному мудрому совету одного из моих старых друзей, очень уважаемого человека, я нако­нец решил следующее:

Параллельно с завершением детальной програм­мы, которую я должен составлять каждые три ме­сяца, начиная со дня моих именин, проводить в жизнь неизменно, до окончательного выполнения, три следующих задачи:

Первая: всегда в начале выполнения, а также несколько раз в процессе, стимулировать искусст­венно в самом себе три следующих импульса:

Для первой цели, то есть Для писания, вызывать в самом себе импульс «настойчивости»; для второй, то есть для изучения глубоко вкоренившихся мело­чей общей психики человека — импульс «терпе­ния»; а для третьего, то есть для обновления моего организма — «страдание», происходящее из авто­матических переживаний.

Вторая: с кем бы я ни встречался, по делам ком­мерции или с любой иной целью, с давним или новым знакомым, и с каким бы то ни было его со­циальным статусом, я должен был немедленно об­наружить его «самую чувствительную мозоль» и «надавить» на нее довольно сильно.

И третья: ни в чем не отказывать моему физи­ческому телу, особенно в отношении еды; .и, в то же время всегда после удовлетворения себя и во время переваривания стимулировать внутри себя на вре­мя не менее пятнадцати минут чувство жалости, думая о других людях, у которых нет средств на то, чтобы иметь такую еду.

Эти три только что перечисленные «волевые за­дачи», которые, уместно заметить, служили руко­водящими началами всей моей намеренной дея­тельности, были объединены мной для достиже­ния одновременно нескольких абсолютно разных целей.

Хотя эти три различные цели также будут разъяснены вместе с другими в последующем тек­сте этой книги, я хотел бы сказать уже здесь, что в их объединении большую роль играла констатация одного небольшого факта.

А именно, однажды во время моих размышле­ний о строении и функционировании нервной сис­темы человека я, между прочим, вспомнил и, ду­мая дальше, очень определенно установил следую­щее:

Во все время второго периода моей, так сказать, «Великой болезни» после автомобильной аварии, то есть когда мое сознание возвратилось, тогда как мое тело было все еще беспомощным, и когда меня навещали мои различные друзья, тогда, независимо от того, говорили ли они со мной или просто нахо­дились рядом, в течение нескольких часов после их ухода я чувствовал себя очень плохо.

Их искреннее сочувствие действительно порож­дало во мне каждый раз мысли, которые можно выразить следующим образом: «Пришли, высосали меня как вампиры и ушли».

И поэтому, решив следовать своей программе, я перед началом осуществления на практике всего задуманного мной для обязательного выполнения принес клятву моей собственной сущности.

Это было в ночь на 6 мая 1928 года, по новому календарю.

После, так сказать, «одновременного успокоения многочисленных паразитов», обычных в моем доме в то время, я снова заперся в комнате и на этот раз, приведя себя в нужное состояние, дал в этот раз мою первую торжественную клятву.

Было бы разумно заметить здесь, между прочим, что в эти свои именины из-за некоторых действий по отношению ко мне со стороны одного из людей, бывших рядом со мной, я решил сделать следую­щее:

В будущем под различными серьезными предло­гами удалять прочь от своих глаз всех тех, кто так или иначе Делает мою жизнь слишком комфорта­бельной.

В эти семь лет я, чтобы сделать возможным дос­тижение моих тогда поставленных целей, неизмен­но выполнял в сфере моего внутреннего и внешнего мира огромное количество особых «волевых задач» различной длительности.

Я ставил их перед собой, менял, вновь менял или бросал их вовсе, всегда в соответствии, с од­ной стороны, с уже возникшими или ожидавши­мися обстоятельствами моей обычной жизни, а с другой стороны, с возникновением во мне, в связи с писанием, новых идей и новых желаний на бу­дущее.

Сегодня 2 апреля 1935 года по новому календа­рю; а последний срок для намеренного введения мною в жизнь всех поставленных перед собой це­лей и «волевых задач» для возможности достиже­ния трех указанных фундаментальных целей насту­пит 23 апреля этого же года, по старому календа­рю.

За этот период, благодаря моему «легкомыслен­ному трюку», в самом деле необычному в жизни людей, я выполнил, более чем удовлетворительно, следующее:

Первое, «раздул» три маленькие брошюры в де­сять толстых томов.

Второе, не только исследовал со всех стордн и понял различные глубоко вкоренившиеся мелочи обычной психики человека, подозревавшиеся мной и интриговавшие меня всю мою жизнь, но устано­вил неожиданно много таких «тонкостей», кото­рые, если бы они были известны господину Вельзе­вулу, могли бы, осмелюсь сказать, заставить выра­сти те рога, которые упомянуты мной в предпослед­ней главе первой серии моих писаний, даже на его копытах.

Третье, мое здоровье теперь в таком состоянии, что я не только, как вы можете видеть, живу и пишу такую уже ультрафантастическую книгу, но намерен пережить всех моих прошлых, настоящих и будущих сознательных врагов.

Все три эти цели, поставленные мною перед са­мим собой семь лет назад, я, полагаю, уже осуще­ствил в прошлом году, но я решил продолжать выполнение различных «волевых задач» до истече­ния семилетнего периода по трем следующим при­чинам:

Первое, в прошлом году я не был полностью удовлетворен уровнем достижения моей третьей фундаментальной цели, а именно, при изменениях погоды я все еще чувствовал довольно серьезные ревматические боли.

Вторая причина состояла в том, что из-за появ­ления в эти нынешние годы периодического макси­мального действия по отношению к Земле косми­ческого закона «солиооненсиус» я нашел публикование моих писаний все еще несвоевременным.

Я; считаю необходимым здесь относительно только что упомянутого космического закона сказать следующее:

Само название этого закона мне случилось уз­нать в первый раз еще будучи очень молодым, из одного очень древнего армянского папируса, а дета­ли этого закона я случайно выяснил для себя мно­гие годы спустя, изучая, так называемую, «карту до-песочного Египта», обладателем которой я стал тоже совершенно случайно.

Некоторые отрывки из всей совокупности того, что я выяснил об этом законе «солиооненсиус», я приводил, кажется, во второй книге первой серии моих писаний, в главе «Россия».

А что касается третьей причины, то необходимо для ее освещения сказать сначала следующее:

Эта книга, которую я сейчас пишу, первоначально задумывалась как последняя книга третьей серии моих писаний, которая будет опубликована. Первая была начата и окончена в форме, полностью удовлетворяющей меня, уже давно.

К работе над этой книгой я приступил в конце третьего года моей литературной деятельности и, работая над ней только в интервалах, окончил ее в три года.

Несмотря на тот факт, что в написание такой, как ее можно назвать, «суммирующей-заключительной» книги я должен был вложить огромное количество труда, неприятных переживаний, денег, и т. д., я тем не менее был вынужден почти в тот самый день, когда я наконец окончил ее, уничто­жить весь полностью этот плод моей изнурительной работы за многие годы.

Я был вынужден уничтожить не только саму эту книгу, но также все приготовленное для укрепле­ния духа ее сущности.

Как раз в этот период, когда я заканчивал напи­сание этой «заключительной» книги, функциониро­вание обоих моих мышлений, то есть активного и пассивного, протекало очень напряженно, с необыч­ной силой.

Я занимался моим активным мышлением, так сказать, «последней полировкой» содержания этой книги, столь важной для всей совокупности моих писаний, а пассивное было занято трансформацией того самого материала, который более чем что-либо другое помогал мне в достижении, на настоящий момент, идеального здоровья.

И вот именно в то время, выполняя в постоян­ном напряжении мышления мои различные воле­вые задачи, я начал замечать в моем собственном внутреннем мире, а также и у других многие особенности, до тех пор неизвестные мне.

И когда я начал, для того чтобы убедиться само­му, статистически проверять эти неожиданно заме­ченные особенности и устанавливать факт их реаль­ного существования, то нашел все написанное мной в этой последней книге абсолютно бесполезным для той цели, которая была мной поставлена в самом начале.

И вследствие этого третья причина, таким образом, состояла в том, что необходимо было для той заранее определенной цели написать .заново новую книгу с полностью новым содержанием.

Написав только что о публикации этой книги, я должен теперь, волей-неволей, рассказать об одной мере, примененной мной к возможности осуществ­ления целей, мною поставленных, что потребует для более ясного понимания приведения здесь сле­дующего:

Я должен был бы привести все словесные форму­лировки для особенностей и законов, которые в нет давнее время стали известны современным людям посредством, как они называются, «радиографии», «телепатии» и привести здесь, во всей ее полноте, всю науку белой и черной магии.

И поскольку сделать это совершенно невозмож­но, я поэтому ограничусь лишь тем, что скажу сле­дующее:

Три года назад, когда одновременно возникли три очень серьезных факта, мешавших моей работе и не преодолимых обычными средствами, я тогда, среди других мер, необычных в жизни людей, что­бы победить этих «непрошеных гостей», написал также одну маленькую брошюру под названием «Вестник грядущего добра».

Я написал это специально для некоторых людей, которые уже давно считались последователями моих идей или в период существования основанно­го мной Института были учениками в одном из его ответвлений.

Эта брошюра была напечатана на девяти языках, по тысяче экземпляров на каждом языке.

Хотя были приняты все меры к тому, чтобы пре­дотвратить их попадание в руки людей, которые до этого не знали меня, это не было полностью достиг­нуто, и теперь в количестве нескольких сотен эк­земпляров она, к сожалению, как говорится, «пере­ходит из рук в руки».

И поэтому  помня об этом, я считаю своим Долгом» для возможности достижения моей третьей фундаментальной цели: также до полного удовлетворения дать здесь следующий совет:

Если вы до сих пор еще не читали книги, под названием «Вестник грядущего добра», тогда благо­дарите обстоятельства и не читайте ее.

Здесь как раз не будет лишним сказать, что для возможности осуществления моей третьей фунда­ментальной цели, также , до полного удовлетворе­ния, я на весь прошлый год даже перестал писать.

Не только намеренно прекратил писание, но даже в течение всего прошлого года всегда старал­ся, насколько возможно, конечно, с очень большой внутренней борьбой не допускать проявления во мне какого-либо активного мышления.

Я, прибег к такой поистине «варварской» мере для того, чтобы продолжавшиеся во мне автомати­чески переживаемые страдания, посредством кото­рых я достиг этой своей цели, осуществлялись бы во мне более продуктивно.

Даже моя последняя поездка в Америку была совершена мной главным образом с целью обрете­ния такой продуктивности.

И это было вследствие того факта, что, после ужасной автомобильной аварии, происшедшей со мной, я общался только с американцами; и поэто­му почти все мои знакомые последних десяти лет находятся там, и ввиду этого я мог, не прибегая к каким-либо специальным мерам, всегда очень лег­ко иметь в своем распоряжении плодородную почву всех типов и степеней жизненности для сеяния Бо­жественных семян для взращения благотворных факторов для моего бытия.

Хотя все те странные и оригинальные принци­пы, которые я применял к жизни в течение после­дних семи лет, освещены, как уже было сказано, в дальнейшем тексте этой книги, однако чувства вос­хищения и благодарности, переполняющие меня, заставляют меня здесь, в начальной главе, проком­ментировать тот мой принцип моей внешней жиз­ни, который неожиданно стал для меня, так ска­зать, «неисчерпаемым источником».

Я имею в виду тот уже упоминавшийся прин­цип, который я охарактеризовал словами «насту­пать на самые чувствительные мозоли каждого, с кем я встречусь».

Благодаря этому принципу, который оказался для меня поистине чудотворным, я, помимо того, что имел всегда и везде изобилие материала для моей основной цели, то есть для моего перерожде­ния, также, благодаря только этому, настолько воз­действовал на каждого, кто со мной встречался, что он сам, без какого-либо усилия с моей стороны, а напротив, как будто с большим удовлетворением и полной готовностью, снимал свою маску, подарен­ную ему с большой торжественностью его папой и мамой; и благодаря этому я сразу приобрел беспре­цедентно легкую возможность неспешного и спо­койного наслаждения своими собственными глаза­ми тем, из чего состоял его внутренний мир, при­чем не только тех случайных данных, необходимых каждому человеку для выживания, но также всей тошнотворной мерзости, накопившейся в нем вследствие его абсолютно ненормального, так на­зываемого, «образования».

Этот, и только этот, для меня Божественный принцип позволил мне разглядеть и понять нако­нец те глубоко скрытые нюансы человеческой души, которые интриговали меня всю мою жизнь.

Ему, и только ему одному, я обязан всем, чем я теперь обладаю.

А я обладаю таким «внутренним богатством», что в объективном смысле оно стоит во много раз больше, чем все деньги, которые может предста­вить человеческий ум, такие как, например, все состояние наследницы «New York five-and-ten»[1] плюс все деньги, которые тайно в наличной валюте хранят французские крестьяне.

Однако все значение и ценность этого внутренне­го богатства, приобретенного мной, я подробно объясню также в конце этой последней книги.

А пока, чтобы воздать должные почести этому принципу, я скажу, что за счет него я потерял без остатка все, чем я обладал из того, что люди назы­вают богатством.

Из-за него я потерял не только богатство, кото­рым я обладал, но также всех, так называемых, «друзей» и даже, так сказать, «привилегию быть предметом зависти» — словом, все то, из-за чего я несколько лет назад считался очень многими людь­ми не каким-нибудь «собачьим хвостом», но одним из первоклассных «асов» современной жизни.

Несмотря на все это, я сегодня, когда я пишу эти строки и когда окружающие условия моей обычной жизни — становящиеся закономерно все хуже и хуже благодаря неизменному проведению в жизнь целей, поставленных мной самим, и среди них этого моего принципа — уже так далеко заш­ли, что я не могу даже представить, как я из них выберусь, благословляю этот принцип всем моим существом.

Обстоятельства обычной жизни, теперь сложив­шиеся для меня по причине всего этого, я также непременно освещу в конце этой книги, если, ко­нечно, мне удастся протянуть еще хотя бы месяц.

И я тогда объясню также, почему я употребил выражение «становятся закономерно все хуже».

Я непременно объясню это, потому что во всем этом есть не только очень много назидательного, но также такая комичность, что, если бы остряки все­го мира собрались вместе специально, чтобы выду­мать это, они не смогли бы выдумать и десятой доли.

Выразив свою благодарность этому принципу за приобретение внутренних богатств, я должен те­перь быть совершенно беспристрастным и поста­вить вопрос прямо... Так ли это на самом деле?

Мог бы этот изобретенный мной принцип быть также и во всех других окружающих условиях обычной жизни таким оживляющим фактором?

Откровенно говоря, согласно убеждению моего подсознания, я должен сказать... нет.

Это могло случиться только по причине общего материального кризиса.

Я должен поэтому выразить свою благодарность такому общечеловеческому несчастью.

Но поскольку делать кто было бы довольно неук­люже, я сохраню поэтому свое прежнее мнение.

Сейчас, выражая полуиздевательски свою благодарность этому ненадежному фактору за внутрен­ние богатства, которыми я теперь обладаю, я вспомнил многих людей, живших рядом со мной, которые из-за этих моих вышеупомянутых эгоисти­ческих идей должны были иметь много разочарова­ний.

Среди таких людей, которые вольно или неволь­но имели не очень «сладкую» жизнь, было много на самом деле близких мне как по крови, так и по духу.

В заключение этой главы третьей серии моих писаний я почти накануне запланированного осу­ществления моих эгоистических целей, обращаясь ко всем, кто рядом со мной, буду говорить только о двух «существенных факторах», сформировавших­ся в моем внутреннем мире.

Первый, который сформировался в моем бытии еще в детстве и является наивысшим из всех моих убеждений, можно сформулировать следующим об­разом: «Только тогда может человек быть хорошим альтруистом по отношению к своим близким, если временами он может быть полным эгоистом».

А второй был сформирован во мне два года спу­стя после того, как я начал осуществлять эти три цели моей семилетней задачи.

Работая интенсивно над книгами, предназначен­ными для публикации, в условиях закономерно возникающих несчастий, я, заметив, что по причи­не моего следования моим эгоистическим идеям люди рядом со мной становились хуже и хуже, од­нажды привел себя в особое состояние ума по тех­нике, перенятой у моего отца, и посредством само­внушения кристаллизовал в своем бытии этот пси­хический фактор, в форме следующей гипотезы:

Если я добьюсь осуществления поставленных мной целей и при этом останусь жив, тогда я дол­жен буду жить с определенной программой, пример­но, следующей; одну треть моего бодрствующего со­стояния я буду посвящать удовольствиям моего соб­ственного тела; вторую треть — исключительно тем, кто к тому времени останется из близких мне лю­дей, как по крови, так и по духу; и третью часть — науке, то есть всему человечеству.

И вот теперь, после всего того, что было объясне­но в этой вступительной статье, я советую, и при­чем очень искренно, всем моим читателям, как тем, кто знает меня, так и тем, кто не знает, а так­же моим дорогим друзьям и не менее дорогим «вра­гам», постараться понять правильно сущность тек­ста этой моей последней книги и особенно сущность заключительной главы.

Заключительную главу моей последней книги я намереваюсь назвать «Внутренний и внешний, мир человека» и объяснить в ней один вопрос, необыч­ный для мышления людей, но тем не менее самый насущный из всех вопросов, из всей целости кото­рого происходят почти все недоразумения в нашей обычной жизни.

Очень искренно я советую вам понять это пото­му, что благодаря этому каждый для своего обыч­ного бытия, безусловно, приобретет, по крайней мере если не сможет приобрести ничего другого, один» действующий даже, возможно, подсознатель­но, «фактор-умиротворитель» для большей части бесполезных волнений и моральных страданий, воз­никающих в его жизни.

Выше я употребил слово «враги» не случайно, а потому, первое, что самые лучшие друзья моего реального меня, то есть моего внутреннего мира, оказываются, что может показаться странным, не­которыми из огромного числа моих «непримири­мых врагов», в настоящее время рассыпанных по всему миру; а также потому, второе, что это может идеально послужить мне как хороший пример для заключительной главы настоящей книги, так что я буду употреблять это слово по-прежнему.

Вспоминая теперь по ассоциации некоторых из этих «врагов», особенно дорогих моему внутренне­му миру, я, чувствуя себя искренно тронутым, хо­тел бы уже здесь, в этой вступительной главе моей последней книги, к их удовольствию или неудо­вольствию, процитировать несколько известных мне изречений — изречений народной мудрости, которые из древних времен дошли до нас посред­ством «легоминизмов».

Я сказал «к их удовольствию или неудоволь­ствию», потому что я не знаю, по какому течению реки жизни они теперь следуют.

С тех пор протекло много времени... Остались ли они в том течении реки жизни, в которое я, безжа­лостный к самому себе, направил их — а именно в то течение, которое рано или поздно должно вывес­ти их в безграничный океан, — я не знаю; или, может быть, соблазны жизни также закономерно толкнули их в течение, которое рано или поздно должно унести их в бездну для последующей эво­люции.

Итак, первое из этих изречений народной мудро­сти звучит так:

«Человек не свинья, чтобы забывать добро, и, он не кот, чтобы помнить зло».

«Первый отказ человеку, лишенному совес­ти  или благодарности, уничтожит резуль­таты даже тысячи добрых дел, прежде сделанных ему тобой».

«Только тот человек достоин быть после­дователем какой-либо религии, кто, хотя и помнит зло, причиненное ему кем-либо, не будет проявлять по отношению к нему никакого зла».

«Ты будешь разумным только тогда, когда ты научишься различать добро и зло свое­го будущего от добра и зла своего настоя­щего».

«Такова природа человека, что за первый твой подарок — он падает ниц перед тобой; за второй — целует твою руку; за третий — подлизывается; за   четвертый   —   лишь   кивает   головой один раз; за пятый — становится слишком фами­льярным; за шестой — оскорбляет тебя; а за седьмой — судится с тобой за то, что ты дал недостаточно».

ВСТУПЛЕНИЕ

6 ноября 1934 года

Ресторан «Чайльдс»

Колумбус-Серкл,

Нью-Йорк

В то время, когда я, можно сказать, «вздыхал» и «охал» в последней главе третьей книги второй се­рии моих писаний, в процессе моего «подсознатель­ного мышления», в моих автоматически текущих мыслях центр тяжести интереса сам собой сконцен­трировался на вопросе: как мне нужно начать тре­тью серию книг, запланированную для написания, а именно, ту серию книг, назначение которой, по моему убеждению, было в том, чтобы стать в очень короткий срок, так сказать, «назидательно-инст­руктивной» для всех созданий Нашего Общего Отца, подобных мне самому; но здесь я должен ис­кренно признаться, что вскоре после того, как я выбрал для себя профессию писателя как наиболее соответствующую моему неожиданно возникшему физическому состоянию, и когда, параллельно с улучшением моего физического состояния, я ясно понял, что мои личные письменные объяснения принесут огромную пользу большинству современ­ных людей, так же как и будущим поколениям, я решил этой самой серией книг сознательно отпла­тить Великой Природе за мое появление на свет и существование, главным образом за существование не просто как «обычная жизнь», автоматически выполняющая некое назначение, необходимое для общих надобностей Великой Природы, но больше за существование особенное и сознательное, беспри­страстно оценивающее себя и, в дополнение, ода­ренное способностью всестороннего совершенствова­ния и независимого единства.

Вывод из этих недавних размышлений, в соеди­нении с моими сегодняшними сознательными мыс­лями об окончании этой последней книги, привели меня к категорическому решению начать эту «на­зидательно-инструктивную» серию книг описанием событий, связанных с моими последними двумя поездками в Северную Америку, и привести в сжа­том виде те беседы, которые я провел с одной груп­пой последователей моих идей, которая уже была организована за десять лет до этого во время моей первой поездки в Нью-Йорк.

Я хотел бы начать с этого описания главным об­разом потому, что на основе этих бесед, как я и планировал их в своих мыслях, может быть постро­ен необходимый фундамент для всего, что я решил ввести в сознательную жизнь людей посредством этой третьей и последней серии моих писаний; и, кроме того, потому, что публикация этих лекций, в соединении с описанием событий и причин, кото­рые их вызвали и на которые я как раз и отреаги­ровал этими самыми беседами в определенной фор­ме и последовательности, сформирует, у меня по­чти нет сомнений, в своей совокупности некий, так сказать, «автоматически действующий фактор» для возможного спасения от полной гибели многих ты­сяч людей обоего пола в разных странах Европы, Азии и Америки.

В этой вступительной книге третьей серии я из­ложу «квинтэссенцию» пяти бесед, четыре из ко­торых были проведены мной в конце 1930 и нача­ле 1931 годов, и одна в конце 1931 или начале 1932 года.

Для читателей этой серии моих писаний, незави­симо от того, к какому уровню сознания они себя относят, не будет, по моему мнению, излишним узнать, помимо всего прочего, из каких моих пред­ставлений и инстинктивных предположений про­изошла фраза, которую я использовал: «сознатель­но отплатить Великой Природе».

Эта фраза вырвалась у меня почти невольно и приняла форму, проистекающую из всей совокуп­ности моего инстинктивного и сознательного убеждения, что этим актом обнародования тре­тьей серии моих писаний я мог бы рассчитывать на выполнение того, что, по моему мнению, явля­ется самым важным долгом человека, достигшего ответственного возраста, и состоит в приготовлении для потомства, в соответствии со своей собственной индивидуальностью, некоторых полезных инструк­ций; более того, я мог бы этим самым актом, хотя бы даже совершенно субъективно, придать смысл всем моим прежним намеренным трудам и созна­тельному отказу от всех видов благ, которые обыч­но кристаллизованы в жизни современных людей, и которые для меня всегда было очень легко приоб­рести; и наконец, я надеюсь, в момент моего после­днего вздоха испытать без какого-либо умственного, эмоционального или инстинктивного сомнения тот импульс, священный для человека, который древ­ние ессеи называли «беспристрастная удовлетворен­ность собой».

С той целью, чтобы возникло в мышлении чита­телей этой книги для лучшей ориентации и более легкого логического сопоставления с тем, что пос­ледует дальше, «нечто», что существовало на Восто­ке до Вавилонской цивилизации в отрасли знания, называвшейся «Теоматос», и носило название «оживляющий фактор для объективного предполо­жения» — я имею в виду, конечно, мышление тех читателей, кто, как только они познакомятся с мо­ими писаниями, будут руководиться моим советом и близко следовать ему, — я бы хотел прежде всего постараться, для их внутреннего зрения, передать им посредством словесного описания разнообразную информацию, совокупность которой могла бы по­мочь им представить в истинном виде и ясно по­нять две ситуации, которые сложились в процессе моей обычной жизни во время моей писательской деятельности.

Первая ситуация возникла в самом начале моей писательской деятельности, после автомобильной аварии, огромного несчастья, постигшего меня, когда я ликвидировал все связанное с моими пре­жними формами сознательной деятельности для блага всех окружающих меня и начал писать. С этого времени я стал всячески избегать любых встреч и разговоров с людьми, которые каким-то образом были осведомлены о моих идеях и есте­ственно хотели поговорить со мной, чтобы поближе познакомиться с ними.

Я принял эту меру с самого начала моей писа­тельской деятельности с той целью, чтобы не полу­чать— или, по крайней мере, получать в меньшей степени — шоков, затрагивающих мои мыслитель­ные ассоциации, от тех «утонченных» абстрактных вопросов, в связи с которыми, в последние годы, я был обязан в моих беседах с различными людьми приспосабливаться к их различным уровням пони­мания, привыкая таким образом давать на эти воп­росы почти автоматический ответ. Я хотел вообще не вбирать в себя впечатлений обычной жизни, ко­торые не были необходимыми для меня и могли помешать установленному темпу моего мышления в связи с этой задачей, которую я сам себе добро­вольно поставил.

Чтобы охарактеризовать мою намеренную «внут­реннюю изоляцию» от тех внешних впечатлений, которые препятствовали моей писательской дея­тельности, будет достаточно сказать, что за это вре­мя я ни разу не прочел ни одной газеты и даже не держал их в руках, и почти то же самое с письма­ми и телеграммами. Я сказал «почти», потому что за это время я все-таки прочел тринадцать или пят­надцать писем и написал около шести или семи, несмотря на то, что получал, особенно в первый год, сотни ежедневно.

Так как, рассказывая о таком свободном отноше­нии к своей корреспонденции, я в некотором роде выдал один из моих секретов, что произошло совер­шенно ненамеренно, я чувствую потребность при­знаться еще кое в чем касательно корреспонденции, адресовавшейся мне в то время. Это будет совер­шенно гармонировать с тем моим фундаменталь­ным принципом, всегда применявшимся мной в обычной жизни, который выражается словами: «Если кутишь, то кути на всю катушку, включая и почтовые расходы». (Смотрите главу «Пробужде­ние мысли», Рассказы Вельзевула своему внуку.)

После моей автомобильной аварии, уже упоми­навшейся, делая исключение только для представи­телей французского правительства, я закрыл двери своего дома для всех, как для тех, кто уже знал меня, так и для тех, кто только слышал обо мне и любопытствовал меня увидеть — вероятно, с целью, как большинство из них считали, понять для себя, что я был такое и что такое были мои идеи. Когда во второй год меня особенно «бомбардировали» ог­ромными пачками писем, я поручил одному ,из близких мне людей открывать эти письма, не давая их мне, и, если там не было ни того, что называет­ся «вложениями», ни какого-либо указания на их немедленную отправку, уничтожать их таким спо­собом чтобы даже их «астрального запаха» не оста­лось в моем доме, но если там были вложения, тог­да, как я обычно выражался, в соответствии чис­лом английских, или, на худой конец американс­ких «нулей», украшавших их», поступать с ними следующим образом:

Если вложение украшая один нуль, тогда пись­мо должно было быть уничтожено без остаткау а вложение отдано детям, живущим в моем доме, на покупку игрушек; если вложение имело два нуля, письмо должно было быть передано моему секрета­рю, а вложение — управляющему кухней дежурившему в «La Priere»; и только те письма должны были передаваться мне лично, которые были ук­рашены тремя или более. вышеупомянутыми нуля­ми.

Этот заведенный мной порядок, кстати, действу­ет по сей день, но в ближайшем будущем, то есть в момент, когда я закончу эту первую книгу третьей серии моих писаний, я предполагаю изменить этот порядок таким образом, чтобы все письма и; телеграммы без исключения уничтожались, а вложения с; числом нулей не менее четырех передавались мне, с тремя — моему секретарю, с двумя  — де­тям, живущим в моем доме, а все вложения с од­ним нулем отправлялись бедным детям Фонтенбло и Авона.

Теперь, когда я публично признался в таком бес­церемонном отношении не только к моей коррес­понденции, но также к людям, некоторые из кото­рых в то время считались и, может быть, до сих пор считаются в различных европейских странах могущественными и даже «прославленными», бу­дет правильным сказать, что, если мое сознание позволяло моей особенной натуре проявлять такую «дерзость» и даже выражать ее в письменной фор­ме, делая ее открытой для восприятия каждого двуногого дышащего создания, независимо от того, какую он представляет собой, в смысле границ сво­его понимания, геометрическую фигуру, — «куб», «квадрат» или «зигзаг», это потому, что я уже до­бился успеха в выполнении большей части задачи, которую себе поставил, несмотря на всяческие пре­пятствующие этому факторы — как возникающие закономерно, так и порождаемые различными ти­пами среди нас, которые, к сожалению, также но­сят название «человека» и которые, как объясняет­ся в очень древней легенде, появляясь на свет и существуя среди нас, обычных людей, создаются Природой таким образом, чтобы произвести два ре­зультата: первое, чтобы космические вещества, трансформируемые посредством их в период их ро­ста,  а не, как они сами считают, всей их жизни, служили  «катодными элементами» для поддержа­ния на Земле «объективного Добра» в жизни всего человечества и чтобы, второе, элементы, составляющие их общее бытие, трансформировались после их. смерти, для пополнения запаса продуктов, использованных для нужд Ада.

Короче говоря, такое мое отношение к встречам и разговорам со всякого рода людьми твердо уста­новилось в ходе моей внешней автоматической жизни с первого года моей писательской деятельно­сти, и я старался не менять его до того времени, пока не начал готовиться к моей последней поездке в Америку: а именно, когда я окончил в первом наброске изложение всего материала» который я планировал написать, первую серию в ее оконча­тельной форме, вторую в ее первой версии и третью частично.

Второй из упомянутых фактов был тот, что ког­да моя память относительно вопросов писания обо­стрилась в процессе моей писательской деятельнос­ти до необычайной степени, так что, например, я всегда мог и даже теперь еще могу вспомнить, где; в какой из многих тысяч тетрадей, которые я за­полнил, и в какой связи с другими мыслями выра­жена какая-либо мысль и должна быть повторена в другой форме и в каком именно другом месте, и мог и даже теперь еще могу вспомнить, на какой из уже десятков тысяч страниц, этих тетрадей, за­полненных мной, в каком предложении и в каком слове были буквы, которые я автоматически напи­сал как-то необычно неправильно, однако в то же самое время, в этот период, когда я неизбежно дол­жен был встречать новых людей, едва ли была одна встреча или даже один разговор — который прежде непременно произвел бы на меня впечатление — который оставил хоть какое-то впечатление в моей памяти; и даже на следующий день, когда иногда было просто необходимо для меня его вспомнить, я не мог при всем желании и напряжении вспомнить вообще что-либо из встреч и разговоров, происхо­дивших вчера.

Но когда, в связи с приближением завершения моего писания, напряжение моей внутренней заня­тости вопросами писания уменьшилось, моя натура приобрела способность, которая, как иногда случа­ется, формируется особым образом, уметь, не испы­тывая чувства вроде «угрызений совести», интере­соваться другими вопросами жизни, ничем не свя­занными с задачей, поставленной мной самому себе на данный период под специальной присягой, при­несенной в определенном состоянии, которое с дет­ства было показано мне и воспитано во мне моим отцом. В этом «психическом состоянии» я предпри­нял окончательные правки второй серии, продол­жая работать, конечно, как раньше, то есть боль­шей частью путешествуя по различным странам Европы, в основном во Франции, и занимаясь писа­нием исключительно в различных публичных мес­тах, таких, как рестораны, кафе, «танцзалы» и другие близкие им по духу «храмы» современной морали.

Когда с этого времени мои отношения с людьми самого разного рода стали восстанавливаться, и я начал наблюдать их снова, благодаря моему напо­ловину освобожденному вниманию, с особой способ­ностью, намеренно развитой в моей ранней юности и состоявшей в «умении не отождествляться с вне­шними проявлениями других», я начал замечать и по мере повторения встреч стал все более убеждать­ся, что в психике всех их, как мужчин, так и жен­щин, имевших какое-то знание и интерес к моим идеям, особенно в психике тех, кто уже пытались на практике проводить некоторые эксперименты над самими собой, якобы соответствующие моим идеям, происходило что-то «не то», настолько опре­деленно «все не то», что это было заметно — конеч­но с определенным умением наблюдать — даже любому обычному человеку.

Эти повторявшиеся констатации не только нача­ли тревожить меня, но постепенно возбудили в моей психике «неутолимую жажду знания», с це­лью понять причины этого факта.

Результатом этого было то, что в последующие встречи с такими людьми я начал, с исследователь­ской целью, наблюдать их особенно внимательно и с помощью наводящих вопросов извлекать из них как можно больше материала, который позволил бы мне понять происхождение этого странного и, для меня лично, печального факта.

Каждая новая встреча с такими людьми и даже ассоциации, вызываемые воспоминанием об этом все еще необъяснимом факте, с одной стороны, на­чали усиливать мой интерес и жажду знания до такой степени, что это стало почти моей idee fix, a с другой стороны, автоматические мысли об этом начали серьезно мешать мне в моей обычной внут­ренней борьбе с законным отказом моей натуры повиноваться моему сознанию и лишали таким об­разом меня возможности полной концентрации на продолжении моей работы, которая требовала вели­чайшего внимания.

Но когда наконец в конце 1930 года я приехал в Нью-Йорк и в первый же день оказался среди боль­шого числа американцев, последователей моих идей, и когда я увидел то же самое явление и среди них, то это произвело на меня такое глубокое впе­чатление, и сила реакции была такой сильной, что меня охватила холодная дрожь, наподобие той, что бывает у людей, пораженных так называемой «кушкской желтой малярией».

Я тогда даже, чтобы «пустить им пыль в глаза», усилил проявление моей обычной манеры шутить в разговоре, чтобы скрыть это свое внутреннее состо­яние.

Спустя довольно долгое время, когда я немного успокоился и осознал после краткого размышле­ния, что осуществить цель моей нынешней поездки в Америку, которая, помимо всего прочего, была связана с финансовым вопросом, было возможно для меня и без использования этой группы людей, я решил, пока я был там, и после выяснения для себя в личных контактах с людьми, составлявши­ми эту группу, всех деталей и условий постепенно­го формирования в их индивидуальности этой ори­гинальной психической особенности, сделать все возможное, чтобы искоренить, если не у всех, то по крайней мере у большинства из них это зло, проис­шедшее из-за неправильного понимания моих идей, так же как по другим причинам, природу которых я уже наполовину разгадал.

Я должен честно признаться, что если возникла во мне такая сильная реакция, под воздействием которой я сразу же решил во что бы то ни стало понять и осветить со всех сторон причины этой психической особенности и по возможности при­нять все соответствующие меры, то это было в ос­новном потому, что по отношению к людям, состав­лявшим именно эту группу, задолго до этого, вслед­ствие их хорошего отношения ко мне в те трудные годы, которые последовали за моим несчастьем, уже давно постепенно сформировалось во мне «не­что», заставлявшее меня считать себя, в определен­ном смысле, в долгу пред ними, всеми вместе.

И тогда, поскольку из описания событий, после­довавших за этим моим решением, каждому чита­телю из тех, кто стал последователем моих идей, могут объясниться причины возникновения этого факта, преступного в объективном смысле, а для меня лично мучительного и горького, и с той це­лью, чтобы, может быть, некоторые из них, воспринявшие ложно сущность моих идей и продолжающие применять их к самим себе, так сказать, для своего «блага», я имею в виду тех, в ком способ­ность мышления из здравого смысла еще не полно­стью атрофировалась — способность, которая фор­мируется в психике человека в подготовительном возрасте — смогли бы, возможно, прекратить свое, так сказать, «саморазрушение»; и кроме того, по­скольку знакомство с содержанием этих упомяну­тых пяти бесед, проведенных мною среди людей, принадлежавших к этой самой группе, во время моих двух поездок в Нью-Йорк — которые, между прочим, были одной из мер, предпринятых мной для исправления этих пагубных результатов, «воз­никших из-за неправильного понимания моих идей» — может оказаться, по моему мнению, вооб­ще для каждого читателя «первым проблеском ис­тины», я нахожу наиболее приемлемым, как я уже говорил, взять описание этих событий за основу всей темы этой первой книги «назидательной се­рии» моих писаний.

В первый же вечер моего приезда в Нью-Йорк, 13 ноября 1930 года, была устроена по инициативе некоторых членов этой группы предположительно «чистокровных» американцев, судя по их умению находить способы экономить время — общая встре­ча, чтобы дать возможность им всем увидеть и поприветствовать меня, в одной из студий известного театра «Карнеги-холл», куда я был приглашен ми­стером С. уже на пароходе по самом прибытии его в Нью-Йорк.

Мистер С. был в то время официальным замести­телем мистера Ориджа, который, ввиду некоторых обстоятельств обычной жизни, сложившихся в ос­новном вследствие несчастья, постигшего меня, стал первым и главным представителем моих идей в Америке, а также основным руководителем этой самой группы американцев и который временно был в отъезде в Англии.

Большинство собравшихся там в тот вечер были, как оказалась, лично знакомы мне» то есть я уже встречал их либо в мои прежние приезды в Амери­ку, либо в их приезды во Францию, когда они при­ходили в Chateau de Priere, который в последние годы, был моей постоянной резиденцией.

Я пошел на эту специально созванную общую встречу в сопровождении нескольких из моих «пере­водчиков-секретарей», прибывших вместе со мной. В ходе первых приветствий и знаменитой «манипу­ляции», называемой «пожатием рук», я заметил на их лицах и в их взглядах то самое «нечто», которое я замечал в Германии, Англии, Турции и других европейских странах у людей, ставших тем или иным образом последователями моих идей. Тогда во мне появились данные, уже упоминавшиеся, кото­рые еще до этого сформировались по отношению к этим американцам и которые некоторое время спус­тя привели меня внутренне к категорическому ре­шению, если это не было уже слишком поздно, при­нять все необходимые меры для их блага.

По окончании «рукопожатий» и обмена всеми обычными бессмысленными словами, называемыми

«любезностями» особенно употребляемыми  среди американцев, я попросил своего -секретаря прочитать вслух последнюю главу первой серии» моих писаний, которую я недавно окончил и которая была у него с собой по установившемуся обычаю всегда носить в своем портфеле все то над чем я в то время работал. Я сделал это в основном для того; чтобы, таким образом, создать необходимые условия для беспрепятственного наблюдения за присут­ствующими.

Сам же я, сидя отдельно от всех в углу, начал внимательно наблюдать за каждым присутствую­щим и в то же время составил в своих мыслях план дальнейших действий по отношению ко всем им вместе, а также и к каждому » отдельности

В тот первый вечер, поскольку было поздно, я прервал читавшего на середине главы, которую он читал, и, обращаясь ко всем присутствующим, прежде всего пообещал устроить общее чтение в ближайшие несколько дней, чтобы закончить эту главу, а затем предложил им выбрать трех или че­тырех человек из числа присутствовавших в «тот вечер и попросил их прийти ко мне через три дня вместе с мистером С., чтобы коллективно решить все вопросы, связанные с моим пребыванием в Нью-Йорке.

Сказать по правде, я сделал это приглашение с обдуманной целью — в интимной беседе с этими четырьмя или пятью людьми разузнать- у них, ко­нечно, непрямо, различные детали, которые не были еще ясны мне в связи с подозрениями возникшими во мне в тот вечер во время чтения, подозрениями в данном случае относительно этих Аме­риканских «горе-последователей» моих идей.

Ожидая с несомненной уверенностью, что этот ряд моих писаний, как я уже сказал, будет на са­мом деле «назидательно инструктивным», то есть послужит: пусть хотя бы только автоматическому формированию в созданиях Нашего Общего Отца, подобных, мне, всех видов данных, которые долж­ны, согласно моему пониманию, присутствовать в реальном человеке, а не только тех данных, кото­рые обычно формируются в общем бытии людей, особенно современных, делая их совершенно без­вольными,  проявляющими себя во всех случаях просто как животные, исключительно через реф­лексы функционирования их организма, я хочу, с самого начала этой серии, поговорить также о та­ких внешних фактах, описание которых для наи­вного читателя может показаться на первый взгляд почти бессмысленным, просто набором слов; тогда как; для человека, имеющего привычку думать и искать смысл, содержащийся в так называемых «аллегорических описаниях»:, при условии хотя бы немного усиленного мышления, они будут полны внутреннего значения, и, если он сделает хотя бы малейшее усилие «не быть марионеткой своих авто­матических мыслей»,  он  увидит  и  узнает  очень многое.

Прекрасным «наглядным примером» для поиска и понимания внутреннего смысла в описании похо­жих друг на друга, на первый взгляд кажущихся бессмысленными, внешних фактов, может служить то, что я сказал тогда в конце встречи, покидая студию, в которой была устроена эта встреча с аме­риканцами, собравшимися там, чтобы лично по­приветствовать меня и сказать «добро пожаловать».

Выходя наружу и задержавшись на пороге, я обернулся и обращаясь к ним тем полушутливым полусерьезным тоном, иногда свойственным мне, и сказал:

«На три четверти могучие Джентльмены ив выс­шей степени могучие леди этого «доллароурожайного континента»... Я был очень, очень рад видеть вас, и, хотя сидя так долго среди вас в этот вечер и блаженной атмосфере ваших «расконсервирован­ных» излучений, я все-таки получил достаточно энергии — может быть, даже больше, чем нужно — для осуществления моей цели, ради которой в этот раз я к вам сюда приехал; но в то же время к боль­шому сожалению — хотя я не знаю, вашему или моему — во мне снова был пробужден тот импульс; который был у меня всегда, но который ей разу не давал о себе знать во время моей писательской дея­тельности, а именно, импульс жалости к некоторым людям, количество которых достигло огромной Цифры, чьи тщеславные родители или учитёля, пользуясь отсутствием в этих будущих «отщепенцах» в их подготовительном возрасте их Собствен­ной мудрости, убедили их, помогая им деньгами, конечно, способом, известным в итальянской «бух­галтерии», стать в их ответственном возрасте «док­торами-психиатрами», в данном случае для вполне взрослых несчастных людей, обитающих в органи­зованных в американском масштабе психиатричес­ких больницах.

Говоря откровенно, я еще не знаю точно причи­ны пробуждения во мне этого прежде существовав­шего нежелательного импульса; но я знаю только, что реакция на эти данные начала проявляться во мне постепенно вследствие того факта, что во время чтения последней главы первой серии моих писа­ний, сидя в углу и наблюдая от скуки выражения ваших лиц, мне было ясно видно, как на лбу то у одного, то у другого из вас выступала надпись «кандидат в сумасшедший дом».

Я сказал «от скуки», потому что содержание этой главы, над каждым предложением которой мне приходилось думать снова и снова на протяже­нии трех месяцев почти день и ночь, наскучило мне больше, чем ваша рыба под названием «мак­рель», которую в мой первый приезд сюда я был вынужден есть в течении шести месяцев утром и вечером, так как это была единственная свежая пища, которая нашлась у вас в городе». После этого, придав моему голосу, тон, которому учат в монастырях и который называется «тоном смущенной скромности», я добавил:

«Я еще не уверен, на самом ли деле это так или это только мне так кажется, что довольно часто случается в психике человека, испытавшего очень много «неприятностей». Из-за шестидневной непре­рывной качки на волнах безграничного океана, и частому введению в себя благородного французско­го арманьяка и постоянного регулирования его виб­раций введением в себя не менее благородных не­мецких «hors d'oeuvres»[2], что-то во мне сегодня, как говорится, «fishy»[3].

По истечении трех дней после этой только что описанной важной американской встречи, дней, которые местные жители охарактеризовали бы по-разному — те, что имели много долларов в карма­нах, независимо от способов их добывания, как «прошедшие не монотонно», тогда как те, для кого отсутствие этих долларов является хроническим, сказав — «еще на один день ближе к нашему последнему вздоху», — ко мне пришли пятеро выше­упомянутых американцев во главе с мистером С.

Поговорив с ними обо всех естественно текущих ассоциациях и в то же время выяснив для себя все детали, которые требовались мне в связи с подозре­ниями, возникшими у меня во время чтения в пер­вый вечер моего приезда, я начал рисовать перед ними весьма рельефно все уже описанные мной констатации относительно появления в психике людей, последователей моих идей, этого странного свойства, а также перспектив, вытекающих из это­го, а затем, рассказав кратко о причинах моего нынешнего приезда в Америку и невозможности для меня уделять очень много своего времени чле­нам их группы, я попросил их больше не допускать того, что происходило в эти дни, когда из-за визи­тов того или другого члена группы и их иногда со­вершенно идиотских вопросов, у меня не было воз­можности написать ни единого слова.

Поэтому я предложил им сформировать нечто вроде комитета и взять на себя работу по организа­ции дважды в неделю общих встреч для членов их группы, на которых я постараюсь всегда сам при­сутствовать; а также смотреть за тем, чтобы в дру­гие дни никто не беспокоил меня личными визита­ми, письмами или даже по телефону.

После этого мы вместе решили, чтобы сэконо­мить мое время а также ввиду многих других сооб­ражений, проводить эти общие встречи в моей квартире и, ввиду ограниченного размера самой большой из ее комнат, которая была чем-то вроде зала, не допускать на эти встречи более пятидесяти человек, а для остальных членов группы организо­вать встречи в студии «Карнеги-холла» или на дру­гих частных квартирах, где, не обязательно с моим участием, читалась бы вслух одним из моих пере­водчиков-секретарей стенографическая запись всех вопросов, которые мне задавались, и мои ответы на них».

И в заключение я настоятельно попросил их не говорить пока ничего из того, что я сказал им в тот день, никому .из членов их группы и добавил:

«Согласно выводам после наблюдений и исследо­ваний, проведенных мною в эти дни, к моему боль­шому сожалению, я буду вынужден во время моего нынешнего пребывания в Нью-Йорке принять раз­нообразные меры к многим из ваших товарищей с той целью, чтобы они либо полностью разочарова­лись в моих идеях, либо полностью утратили веру, кристаллизовавшуюся в их индивидуальности за эти годы, по отношению к мистеру Ориджу и его авторитету».

ПЕРВАЯ БЕСЕДА,

проведенная мной 28 ноября 1930 года со свободным входом в собрании всех без исключения последователей моих идей,   принадлежащих к упомянутой группе

Я начал так:

Сегодня и вчера я серьезно размышлял о том, как мне найти такой способ для моих объяснений, всей совокупностью которых я намереваюсь сегодня и на двух или трех последующих встречах донести до вас некоторую информацию, тесно связанную с вашей жизнью, и придать форму и последовательность мо­ему изложению такие, чтобы они могли, в условиях, созданных вами, североамериканцами — в смысле большей ненормальности в сравнении с механизмом мышления других людей — помочь нормальному и беспристрастному пониманию вами этой информа­ции.

Мне пришлось долго обдумывать это главным образом по причине моего искреннего желания, те­перь, когда у меня есть возможность, оказать вам какую-то помощь моими объяснениями, вам, аме­риканцам, составляющим именно эту группу моих последователей, как людям, по отношению к которым за время моего общения с вами, вследствие вашего доброго отношения ко мне лично и моей работе в трудные годы после случившегося со мной несчастья, сформировались и до сих пор постоянно действуют, так сказать, «стимулирующие данные» для благожелательности; кроме того, в этот же пе­риод во мне сформировалось твердое убеждение, что у всех вас, очевидно, вследствие ненормально чрезмерного чтения газет, развился, более чем в других людях, тот ненормальный психический фак­тор, который в последние века стал вообще неотъем­лемым свойством современных людей и который очень определенно, как это может быть легко под­тверждено экспериментально, действует на общую психику людей таким образом, чтобы их бытие до­вольствовалось поверхностным восприятием всех видов впечатлений, прочитанных или услышанных, не вызывая в них никаких предчувствий каких-либо возможных вредных последствий этого.

В результате этих размышлений, я думаю, мне удалось наконец разработать в своих мыслях форму изложения, примерно соответствующую моей цели.

Согласно этой, так сказать, «схеме изложения», я сейчас прежде всего вызову у вас и разъясню несколько таких вопросов, которые, как я предпо­лагаю, покажутся на первый взгляд совершенно несоответствующими тому, что вы ожидаете услы­шать от меня в смысле того, что я обещал сказать для вашего блага, тогда как на самом деле только такая схема последовательного развитии этих обе­щанных объяснений может, по моему мнению, кристаллизовать в вашем ненормально устроенном «мыслительном аппарате» те понятия, постижение которых я считаю не только очень полезным для вас, но абсолютно необходимым.

Прежде всего я хочу познакомить вас с двумя основными пунктами той детальной программы, разработанной мной, которую предполагалось по­степенно осуществлять в жизни людей посредством основанного мной Института гармонического разви­тия человека.

Этот Институт, между прочим, впервые был мной основан еще в России за два года до начала, как ее называют, Мировой войны, но мне не уда­лось твердо поставить это свое «детище», как гово­рится, «на его собственные ноги» — несмотря на многократные попытки основать его в разных дру­гих странах, которые кончались каждый раз из-за всякого рода последствий этой войны «крахом», сопровождавшимся для меня огромными матери­альными потерями и пустой тратой усилий, кото­рые требовали почти сверхчеловеческого напряже­ния моей физической и моральной силы — пока, наконец, как я уже говорил, мне не удалось это восемь лет назад, в благородной Франции.

Один из параграфов этой обстоятельной програм­мы содержал детальную разработку осуществления моего плана, а именно, что как только в главном отделении Института, а также в других секциях, уже организованных к тому времени, экономичес­кий вопрос будет более или менее урегулирован и будет также более или менее налажен процесс при­обретения, так называемого, «понимания» в натуре людей, работающих над собой и живущих в этих упомянутых секциях, я сразу же начну организо­вывать с помощью людей, уже достигших в этих секциях определенного уровня, как это называлось во всех прежде существовавших эзотерических школах, «бытия и понимания», во всех больших городах Азии, Европы и Северной Америки, в которых концентрируются интересы больших скопле­ний людей данной особой группы, публичные заве­дения нового типа, подобные «клубам», существую­щим в наши дни почти везде в обычной жизни людей, и вводить во внутреннюю жизнь таких пуб­личных заведений нового типа — вместо того, что обычно установлено в таких особых местах для ка­кой-то определенной группы людей, то есть их соб­ственных правил, принципов, религиозных и эко­номических взглядов, и т. д., и вместо обычно уста­новленных способов времяпрепровождения, то есть чтения газет и журналов, игры в карты, устройства балов, маскарадов и различных концертов, которые часто, особенно в наши дни, происходят с «мягким участием» тех, кто во мнении большинства совре­менных людей являются «известными» и «знаме­нитыми», а по моему мнению, с участием в основ­ном тех людей, кто, из-за ненормальной жизни сво­их предков, так же как и своей собственной, пред­ставляют собой не что иное, как типы, которые в период Вавилонской цивилизации обозначались как «передвигающиеся источники вредного излуче­ния», — и вот, вместо всего этого, обычно происхо­дящего в таких клубах, не дающего абсолютно ни­чего для блага своих членов и реального развития их индивидуальности, ввести обычай знакомиться постепенно и в строгой последовательности, посред­ством коллективного чтения, лекций и объяснений, даваемых людьми, специально подготовленными для этой цели и посланными из вышеупомянутых секций, с различными фрагментами из той сово­купности теоретической информации, на принци­пах которой базируется основанный мной Инсти­тут, а именно, той совокупности информации, дос­тупной пониманию каждого современного человека, после изучения которой каждый должен признать, что» даже если все это еще неизвестно в жизни людей, тем не менее по своей истинности это так же аксиоматично, как, например, то, что «когда идет дождь, тротуары мокрые», так чтобы это мог­ло стать из всего, что человеку требуется постичь для того, чтобы вести жизнь, достойную человека, а не дикого животного, поистине самым важным, даже более незаменимым, чем воздух, которым мы дышим, а затем, после этого, на основе и в соответ­ствии с убежденностью, приобретенной .благодаря такой теоретической информации о возможности, а также о самих средствах, достижения требуемых данных для своего собственного блага, сообща пред­принять осуществление всего этого на практике.

Второй из этих: пунктов, .который, по моему мне­нию, абсолютно необходимо вам узнать, содержал детальную, разработку и форму осуществления мое­го намерения немедленно, с установлением более или менее сбалансированного «темпа» жизни в главной секции Института, разделить всех учени­ков в соответствии с результатами, полученными в их субъективной внутренней работе над собой, на три независимых группы: первую экзотерическую, внешнюю группу; вторую — мезотерическую, про­межуточную группу; и третью — эзотерическую, внутреннюю группу.

К первой, экзотерической группе должны были принадлежать все вновь вступившие, а также те, кто еще не приобрел по своим субъективным каче­ствам права принадлежать ко второй, мезотерической группе.

Ученики, принадлежавшие к этой второй, мезотерической группе, согласно основной программы, должны были быть посвящены лишь теоретически во все вопросы, не доступные для среднего челове­ка, которые были выяснены мной лично благодаря моим полувековым специальным исследованиям как в одиночку, так и вместе со специально органи­зованной группой людей высшей современной куль­туры, посвятивших себя поискам объективной ис­тины.

Члены третьей группы, эзотерической, согласно той же подробной программе, должны были быть посвящены не только теоретически во все эти воп­росы, но так же практически, и быть ознакомлены со всеми средствами для реальной возможности са­мосовершенствования, но, конечно, после того, как в течение долгого времени они будут эксперимен­тально испытаны и проверены в совершенно нео­бычно искусственно созданных обстоятельствах.

С членами этой третьей группы, здесь будет уме­стно сказать, я намеревался посвятить себя иссле­дованию средств, уже теперь доступных каждому человеку, и применению всего, что было бы откры­то таким образом и скрупулезно проверено, для блага всего человечества.

Сейчас я хочу еще, главным образом с целью формирования в вашем, как я уже говорил, «ни­когда прежде на Земле настолько полностью не ме­ханизированном мышлении» относительной, как называли ее древние ученые психологи, «связую­щей основы для логического сопоставления» моих последующих разъяснений, а также для того, что­бы вы могли уже, хотя бы приблизительно, как говорится, «угадать», почему я упомянул именно эти два пункта и какое отношение они могут иметь к моим последующим задуманным разъяснениям для вашего блага, и я даже нахожу необходимым, в соответствии с той же схемой последовательных разъяснений, ранее составленной в моих мыслях, прежде чем говорить о том, что имеет непосред­ственное значение для вас, рассказать, или, лучше признаться, что среди нескольких очень определен­ных, так называемых, «мотивирующих факторов», постепенно кристаллизовавшихся в моем «субъек­тивизме» вследствие интенсивных, не очень прият­ных переживаний, повторявшихся много раз во • время разрабатывания и применения в жизни упо­мянутой программы, есть два таких фактора, кото­рые всегда, действуя как результат законных при­чин, почти каждый раз вызывают в мыслительных и эмоциональных ассоциациях чувство, с которым мне очень трудно примириться, «горечи».

Первый из этих «мотивирующих психических факторов», который даже до нынешнего времени подрывает мои силы, сформировался во мне как раз во время разрабатывания этой программы вследствие непрекращающейся борьбы между моим сознанием и моей натурой.

Я должен сказать вам, что много лет назад, пе­ред организацией Института, когда я планировал и разрабатывал эту программу в деталях, мне прихо­дилось не только обращаться за советом и направ­лением относительно некоторых вопросов к уважае­мым и беспристрастным людям из тех, которых я иногда имел счастье встречать в ходе моей жизни, и которые, кстати, в противоположность существу­ющему мнению о закономерности установленного предела человеческой жизни, уже перевалили за два века своего существования, а некоторые из ко­торых были столь дерзки, что надеялись перева­лить и за третий, но также по нескольким специ­альным вопросам мне приходилось часто консультироваться с различными вовсе не замечательными людьми, которые, хотя принадлежали к числу ав­торитетов в некоторых областях современной жиз­ни, в этих вопросах были тем не менее, как это обычно для этого рода современных людей, до отка­за «нафаршированы» всеми видами таких «прелес­тных качеств», как «тщеславие», «самомнение», «амбиция», «самообольщение» и так далее.

Этот факт, который в то время мне приходилось с очень большим внутренним усилием, как говорят, «переживать» и в своих внешних отношениях учи­тывать, заложил первоначальные данные для фор­мирования во мне первого из упомянутых «мотиви­рующих факторов».

Второй из упомянутых «психических факторов» образовался уже в Европе на второй год после того, как я окончательно обосновался во Франции в ус­ловиях, как я уже сказал, более или менее благо­приятных, и начал работать в соответствии с ранее упоминавшейся разработанной программой; и фор­мирование этого фактора произошло в результате «самодовольства» нескольких человек, бывших в контакте со мной в следующих условиях моей дея­тельности в то время.

Несмотря на насущную необходимость с самого первого дня моего приезда в Европу посвящать не менее половины моих физических и психических сил урегулированию крупного финансового кризи­са, создавшегося ранее по причине «постыдной ту­пости» российских власть имущих, и несмотря на то, что мне нужно было посвящать другую полови­ну времени теоретическому и практическому обу­чению семидесяти учеников, которые были специ­ально подготовлены для демонстраций, так ска­зать, иллюстративного материала, которые предполагалось устраивать по всей Европе и Америке в следующем году с целью показать результаты при­менения в жизни моих новых идей, тем не менее мне удалось направить свою работу так, что уже к началу второго года существования Института во Франции, во мне, так же как во всех людях, быв­ших в контакте со мной и бывших более или ме­нее в курсе моих инструкций, сформировались данные для сильной уверенности, что очень скоро будет возможно осуществить также на практике оба только что объясненные мной пункта упомяну­той подробной программы, то есть: классифициро­вать: всех учеников, живущих в Институте, на три отдельные группы, и начать с каждой группой ранее предусмотренные «теоретические» и «прак­тические» занятия и, в то же время, организовы­вать в местах, где сконцентрированы интересы больших скоплений людей, упомянутые «клубы» нового типа.

К сожалению, ничего из тех конкретных резуль­татов для блага человечества, ожидавшихся от этой программы, которая была разработана до мельчай­ших деталей, осуществить не удалось, из-за собы­тия, известного вам всем, которое произошло со мной шесть лет назад и которое многие ученые и обычные люди и все, кто знали меня и слышали о нем, приписали с своим обычным поверхностным пониманием просто «дорожному происшествию», хотя в реальности — как я предположил с самого начала, как только пришел в себя, и в чем я теперь совершенно убежден — это был последний аккорд проявления по отношению ко мне того «нечто», обычно накапливающегося в общей жизни людей, что, как уже было сказано мной в «Вестнике гря­дущего добра», было впервые замечено Великим, действительно Великим Царем Иудейским, Соломо­ном, и названо «Цварнохарно».

Возвращаясь к более детальному, описанию фак­тов того периода, что необходимо для понимания вами моих нынешних объяснений, нужно сказать, что с самого начала когда все уже было более или менее налажено для обычного существования боль­шого количества людей в двух домах, приобретен­ных мной во Франции, названных Chateau du Priere ,и Le Paradou». и постройка специального большого здания, которое позже- стало известно вам под названием «Дом для занятий», была наскорую руку завершена,, я начал почти ежедневные серии лекций для учеников Института, как вновь всту­пивших в Европе, так и приехавших со мной из России, а также присоединившихся ко мне во вре­мя моего странствия с Кавказа в Европу, когда из-за различных политических сложностей не было возможности ни осуществить хотя бы один  пара­граф упомянутой программы, ни обосноваться где-то постоянно, чтобы осветить параллельно с ранним, поверхностным очерком, детали, которые в своей совокупности иллюстрировали сущность моих, идей, и объяснить наиболее глубоко только ту часть из двадцати четырех подразделений общего материала изложения моих идей, усвоение которой абсолютно обязательно для каждого, чтобы начать продуктив­ную работу над собой.

Для лучшего понимания вами дальнейших объяснений, данных мною тогда, я считаю необхо­димым повторить некоторые из них сейчас.

Помимо всего прочего я сказал тогда, что наибо­лее важной работой для человека, который уже постиг своим Разумом свое реальное значение — то есть кто постиг свою ошибку преувеличенной важности, которую он придавал своей индивидуальнос­ти, представляющей собой, согласно его собствен­ной беспристрастной оценке в спокойном состоя­нии, почти полное «ничтожество» — это приобрес­ти способность направлять в течение определенного времени все свои возможности и вею свою силу только на то, чтобы констатировать настолько мно­го, насколько возможно, физических, а также пси­хических, ненормальных фактов, происходящих в его различных функциях, то есть практиковать то, что называется «самонаблюдением».  Это обязательно и необходимо делать главным образом для того, чтобы такие нежелательные факты, замечаемые сначала только его умом и по-пре­жнему ничего не значащие для его общего бытия, накапливаясь постепенно в его натуре, начали кристаллизовывать твердую уверенность во всем таким способом узнанном, и за счет этого, как это должно закономерно последовать, должна появиться в его общем бытии, для возможности дальнейшей работы над собой, энергия огромной силы, с помощью ко­торой только и возможна дальнейшая работа над собой и которая проявляется, между прочим, в по­стоянном стремлении приобрести «силу» в дневное время в своем, так сказать, «бодрствующем состоя­нии», на определенное время «помнить себя».

Это необходимо в свою очередь для того, чтобы такой человек, который постиг только в своем уме ничтожество своей индивидуальности и который решил бороться сознательно с констатированными им ненормальностями, которые кристаллизова­лись в его индивидуальности вследствие неблагоп­риятных окружающих условий его приготовитель­ного возраста и которые проявляются во всевоз­можных слабостях, которые в своей совокупности порождают безволие, бесхарактерность, инерт­ность и так далее, мог бы научиться насколько только возможно не отождествляться с окружаю­щими условиями и, продолжая наблюдать свои внутренние и внешние проявления при своей под­верженности одновременно самым различным при­страстным чувствам, которые уже стали неотъем­лемыми для него, таким образом констатировать еще глубже различные факторы, ненормальные даже с точки зрения его собственного сознания и существующие в огромном количестве в его физи­ческом теле — и все это для того, чтобы убедиться всем своим существом в своих отрицательных ка­чествах, которые даже по его собственной оценке недостойны человека, а не только своим, в данном случае ничего не значащим «умом»; так чтобы та­ким образом он мог снова стать человеком, желаю­щим работать над собой всем своим существом, а не только, как я только что сказал, своим ничего не стоящим сознанием.

По причине огромной важности этого вопроса я повторяю и подчеркиваю, что все это необходимо для того, чтобы в человеке, работающем над собой, возникала и накапливалась, как это закономерно происходит, необходимая энергия для возможности продолжения, с силой желания и властью дей­ствия, работы над собой, которая одна позволяет человеку осуществить трансмутацию этого «ничто­жества» в то «нечто», которым он должен был бы быть согласно даже его собственному «здравому смыслу», то есть быть таким, каким должен быть человек, так сказать, «венцом Творения», а не тем, чем он стал в реальности, особенно в последнее вре­мя, а именно, как в моменты искренности с собой он сам о себе знает — автоматически воспринимающим и во всем проявляющимся домашним живот­ным.

Теперь я расскажу вам в обзорной форме о собы­тиях, послуживших причиной моей первой поездки к вам в Америку.

Когда в разгар моей уже описанной деятельности неприятности стали расти и увеличиваться уже в большом масштабе на той «плодородной пбчве для роста всевозможных скандалов», носящей название России, неприятности, Которые связаны были со мной; лично только потому, Что со мной жили многие из тех несчастных Двуногих созданий, по отно­шению к которым Волей Судьбы было сформирова­но во мне «нечто», постоянно напоминающее и обя­зывающее меня содействовать возможному продол­жению дыхания таких неизбежно существующих космических возникновений, которых Великая Природа, учитывая сложность аппарата для легкого усвоения воздуха организмом, и, очевидно, из-за недостатка времени лишила этого аппарата с тем результатом, что мой бедный «министр финансов» не мог уже сдерживать себя и снова и снова кричал «Помогите, помогите!», я был вынужден принять решение, не ожидая полной готовности материала, который я планировал закончить, ехать немедленно к вам, американцам — людям, защищенным в то время так называемым «долларовым депозитом»[4] — с одним тем материалом, который уже более или менее был готов.

В тот мой первый приезд в Америку, за время шестимесячного пребывания здесь, среди вас, я нетолько достаточно успешно урегулировал «матери­альный вопрос» Института, но также приготовил все необходимое для того, чтобы основать здесь, в Америке, несколько постоянных секций.

Вполне убедившись тогда в возможности в буду­щем в Северной Америке реализации широких пла­нов, связанных с моими идеями, я сразу, не теряя времени, открыл, между прочим, здесь, в Нью-Йор­ке, временно, классы обучения ритмическим дви­жениям и музыке с намерением в свой следующий визит, который должен был состояться шесть меся­цев спустя, трансформировать эти классы в первую основную ветвь Института в Америке.

Именно на этой стадии моей деятельности по введению в жизнь для блага всего человечества программы, которая была разработана со всеми де­талями, случилась, почти сразу после моего возвра­щения в Европу, та «неудача», которая, кроме того, что помешала среди всего прочего моей запла­нированной поездке сюда, стала, так сказать, заро­дышем всех последовавших недоразумений как в отношении моих идей, так и меня лично.

Начало умножения и пышного расцвета этих недоразумений, уже прежде существовавших в большом количестве по отношению ко мне и про­цессу осуществления моих намерений, так же как появление новых как будто из рога изобилия, было обязано главным образом тому факту, что после той «неудачи» на несколько месяцев я полностью поте­рял память, а затем еще несколько месяцев лежал в полусознательном состоянии.

Почва для пышного расцвета всевозможных не­доразумений в связи с моими идеями стала исклю­чительно плодородной потому, что после упомяну­той неудачи, когда я начал постепенно восстанавливать мою обычную способность владения телом и память и вследствие причин, уже описанных мной в последней главе первой серии моих писаний, на­чал ликвидировать главную секцию, а также все другие секции основанного мной Института, реор­ганизованного на новых принципах в соответствии со статутом Института, жившие там люди всех уровней «бытия и понимания», большинство из которых принадлежали к различным независимым национальностям, составляющим население быв­шей Российской империи, не имея возможности вернуться на родину, так как во всех этих местах продолжался массовый психоз, начавшийся не­сколькими годами раньше, были вынуждены, вви­ду неожиданных обстоятельств, рассеяться по раз­ным странам Европы, а также в Англии и даже в Америке, смотря где они имели друзей или род­ственников, и большинство из этих бывших учени­ков моего Института, оказавшись рассыпанными по миру и попав в трудные условия, что по-прежне­му остается обычным почти для всех «беженцев» из этой прежде богатой России, не имея данных, необходимых для нормального зарабатывания на жизнь в местных условиях, вдруг, вероятно, вспом­нили какие-то крохи из общей массы информации, которую они слышали в Институте, и, пользуясь, сознательно или несознательно — это в данном слу­чае не важно — общей разбалансированностью ума, возникшей как закономерное следствие Мировой войны, решили «проповедовать» мои идеи.

Так как каждый из этих учеников основанного мной Института, в смысле своего «субъективного бытия», принадлежал только лишь к упомянутой экзотерической группе, то есть все еще имел бытие обычного среднего человека и, следовательно, вполне обладал всеми свойствами, присущими совре­менному человеку, среди которых, обязательно и неизбежно, есть то, что он может интересоваться и вбирать в себя из всего нового для него только то, что соотносится с его собственной уже установив­шейся субъективностью и делать это центром тяже­сти своего мышления, они, взяв это за основу, нача­ли среди людей-жертв упомянутой «разбалансиро-ванности ума» проповедовать односторонним обра­зом, словесно, а так же в литературе, информацию, усвоенную ими «кусок здесь, кусок там», которую они слышали от меня лично или от моих старых учеников, которые были подготовлены мной для будущего распространения моих идей на большой шкале.

Здесь интересно заметить, что к тому времени сам я почти перестал, так сказать, «беспокоить» внимание этих людей, которые были более или ме­нее знакомы с моими инструкциями.

Из множества вполне определенных фактов, вы­ясненных за время моих недавних специальных наблюдений относительно причин появления неко­го специфического свойства в психике людей, став­ших последователями моих идей, я думаю, что сей­час достаточно будет лишь заметить, между про­чим, что на данный момент, у существующих в различных странах людей, ставших тем или иным образом последователями моих идей, совокупность данных для их психического функционирования, которая обычно кристаллизуется в людях вслед­ствие различных окружающих механических влия­ний, впоследствии становится автоматически сти­мулирующим фактором для проявления их субъек­тивности, в результате чего эти люди в процессе их автоматически протекающих ассоциаций, так же как и во время их полусознательного обмена мне­ниями между собой, движимы необходимостью спорить с энтузиазмом и упорством, создавая таким образом реально воспринимаемую и очень сильно проявляющуюсяidee fix в отношении только неко­торой, иногда совершенно неважной информации, которая объясняет только один частный вопрос из бесчисленного количества вопросов, которые ис­ключительно во всей своей совокупности составля­ют и освещают сущность моих идей.

Например, в так называемом «сознании» лю­дей, существующих в одной части России, из об­щей массы информации, которая была им дана и которую они восприняли, конечно, «кусок здесь, кусок там», твердо кристаллизовалась в них толь­ко та часть, которая из всех остальных вещей объясняет теоретически посредством аналогий и примеров тот факт, что общее бытие человека со­стоит из трех независимо сформированных и вос­питанных частей, и на одном этом они основали предполагаемую истину моих идей; у некоторого числа людей, существующих в другой части Рос­сии, вследствие каких-то фрагментов объясненной и подтвержденной информации, в их сознании кристаллизовалась одна идея о том, что человек, никогда не работавший намеренно над своим со­вершенствованием, лишен не только души, но так­же и духа.

Люди из Германии, особенно те, что из Баварии, вследствие усвоенной ими информации о возможно­сти эффективного питания не только обычной пи­щей, но также воздухом, больше всего полюбили идею придания составу своей крови способности удовлетворять все потребности физического тела, и одновременно с этим содействовать кристаллизации и совершенствованию астрального тела.

Люди из английской столицы «помешались», или, лучше сказать, «это нравилось их английской душе» и стало idee fix их психики, на том обобща­ющем выводе из всей совокупности моей теорети­ческой информации, который сформулирован выра­жением «помнить себя» и на который указывалось как на необходимость.

Люди, живущие в современной северной Греции, предпочли, и сделали центром тяжести своего инте­реса к моим идеям, так называемый, «закон семи» и «три аспекта» каждого явления, и так далее.

А что касается вас, американцев, составляющих именно Эту группу, ваша idee fix основана на от­дельных фрагментах, воспринятых вами также «кусок здесь, кусок там», той единственной глав­ной части из двадцати четырех, уже упоминавших­ся мной частей, составляющих всю совокупность информации, теоретически объясняющей все мои идеи, о которой я сказал недавно, что эта часть касается вопроса «самонаблюдения», и подчеркнул, что эта информация является насущно необходи­мой с самого начала работы над собой.

ВТОРАЯ БЕСЕДА,

проведенная мной в том же месте при намного увеличившемся количестве собравшихся

В прошлый раз, во второй части моей беседы, я говорил о предположении, кристаллизовавшемся во мне относительно возможных причин возникнове­ния, в результате ложного истолкования моих идей, весьма нежелательной особенности в общей психике людей в различных не связанных друг с другом группах; сегодня я начну свои объяснения на ту же тему, но исключительно в отношении вас, американцев, прежде составлявших и ныне при­надлежащих к этой группе людей, также ставших последователями моих идей.

Итак, я хочу представить по этому поводу, после специальных наблюдений и исследований за после­дние дни, уже вполне определенное мнение относи­тельно того, как и в какой последовательности сформировались также и среди вас здесь условия для кристаллизации в вашей психике того пагубно­го фактора, вследствие которого теперь, у большин­ства из вас, к моему искреннему сожалению, вмес­то наличия, в сравнении с другими людьми, дан­ных «высшего уровня» — которые обязательно должны были сформироваться в вас за это время, как в людях, уже давно вошедших в контакт с истина­ми, которые я узнал посредством моих полувеко­вых добросовестных трудов, почти непостижимых для современных людей, которые дают возмож­ность и средство каждому человеку получить Бы­тие реального человека — сформировалось, как я могу теперь беспристрастно констатировать, нечто совершенно противоположное.

Откровенно говоря, почти каждый из вас произ­водит впечатление, и на самом деле таковым явля­ется, человека, имеющего все данные для того, что­бы в любой момент стать пациентом одного из тех в американском масштабе организованных домов в Нью-Йорке, которые называются «сумасшедшими домами» и которые находятся здесь под опекой последовательниц английских суфражисток.

Для вас, американцев, возникновение этого зла, сформировавшегося в связи с моими идеями, нача­лось и постепенно приняло определенную форму по причине следующих событий:

Когда, как я уже сказал, в начале второго года существования Института во Франции, я был вы­нужден принять решение, не дожидаясь оконча­тельного завершения подготовки материала для де­монстраций, ехать немедленно к вам, американ­цам, с целью чтобы здесь, среди вас, типов, все еще незнакомых для меня, я не был бы вынужден «жить на бобах, смешанных с чертежными кнопка­ми» с таким огромным количеством людей, незаме­нимых для осуществления целей, которые я имел в виду, каждый из которых к моему несчастью  так же как, впоследствии, к несчастью многих из ваших соотечественников, ставших из-за них объектами моей постоянной и основной специальности, которая состоит в «состригании половины шерсти с каждого, кто ко мне приближается», — был в то время подвержен расстройству, которое в психике пациента вызывает, помимо прочего, привычку иметь в своих карманах исключительно только «вошь на аркане» в одном и «блоху на цепи» в другом, я тогда посчитал необходимой предвари­тельной, мерой, с целью, чтобы по крайней мере что-то было подготовлено здесь, в Нью-Йорке, к приезду такого большого - количества людей, по­слать сюда, на корабле, отплывающем как раз пе­ред нашим, кого-нибудь из моих, надежных и. испытанных людей.

Вследствие того факта, : что как раз незадолго перед этим большинство моих «учеников первого разряда», как они сами себя называли, годившиеся для этого, были посланы мной в общих интересах различных стран Европы и Азии со специальными миссиями, мой выбор из тех, кто оставался рядом со мной, наиболее подходящего человека для этой предварительной отправки пал на одного давнего последователя моих идей, который был тогда глав­ным врачом Института, доктора Стернвалля, но так как в то время он совершенно не знал английского языка, я решил послать вместе с ним как ассистен­та и переводчика одного из вновь вступивших анг­лийских учеников.

Исследуя в своем уме и учитывая полезность каждого из них в отдельности для такой поездки, я решил послать именно этого английского ученика из большого числа вновь вступивших в Институт, который, согласно так называемым «индивидуаль­ным регистрационным данным», обычно составляв­шимся в Институте на каждого ученика, был ранее английским журналистом и, я думал, как журналист наверняка должен был очень хорошо знать английский язык.

Этот бывший английский журналист, назначен­ный мной в самом начале переводчиком и ассистен­том того первого человека, который был послан мной в Америку как, можно сказать, «вестник моих новых идей», доктора Стернвалля, а позже стал помощником моего личного переводчика г-на Ферапонтова, ученика Института и участника де­монстраций «ритмических движений», который к концу моего пребывания здесь стал одним из трех, как они тогда назывались, «менеджеров», то есть организаторов демонстраций, лекций и деловых интервью с различными людьми, с которыми я должен был встречаться, был не кто иной, как тот человек, который вследствие случайных обстоя­тельств, возникших частично из-за катастрофы, происшедшей со мной, а частично вследствие той ненормальности в основе семейной жизни, кристал­лизованной в жизни современных людей, особенно в вас, американцах, которая состоит в факте, что ведущая роль в доме принадлежит женщине, впос­ледствии стал вашим главным лидером; я говорю, как вы сами, наверное, уже догадались, о мистере Оридже.

Все последующее, что привело к известным ре­зультатам, которые являются предметом нашего разговора сегодня, возникло в такой последователь­ности.

Когда, в конце моего первого визита в Америку, после довольно успешного осуществления всех моих планов я был готов ехать обратно в Европу с намерением, как я сказал тогда, вернуться через шесть месяцев с целью открытия уже постоянных ответвлений Института в нескольких ваших самых крупных городах, и, за несколько дней до моего отъезда, я обсуждал открыто с людьми, приехав­шими со мной, кого можно было бы оставить здесь для продолжения начатого, а также для различных других приготовлений к моему следующему пред­полагавшемуся приезду, мистер Оридж, также при­сутствовавший там, неожиданно предложил свои услуги и с большим воодушевлением начал доказы­вать свою способность выполнить все это блестяще.

Так как я нашел его вполне пригодным для всех необходимых приготовлений, главным образом за счет его проверенного знания английского языка, в котором я убедился уже здесь, в Нью-Йорке, а так­же за счет его элегантной внешности, которая, как легко можно понять, имеет огромное значение во всех деловых отношениях, особенно среди вас, аме­риканцев, я принял его предложение и начал объяснять ему сразу некоторые детали требуемых приготовлений.

Как я узнал впоследствии, истинной причиной его предложения и его энтузиазма было то, что за время нашего пребывания в Нью-Йорке у него на­чался роман, который к тому моменту достиг свое­го апогея, с продавщицей того книжного магазина с очень оригинальным названием «Поворот по часо­вой стрелке», в котором я начал в Нью-Йорке сре­ди очень малого числа ваших соотечественников, как я обычно делаю, устраивать встречи в форме лекций и бесед, отвечая среди прочих вещей на различные вопросы, которые задавались мне о моих идеях.

И вот затем, как я уже сказал, по моем возвра­щении в Европу после моего пребывания среди вас, в конце первой недели со мной произошло то автомобильное происшествие, в результате которого бо­лее чем на три месяца я полностью потерял память и способность владеть своим телом, а затем более шести месяцев лежал в полусознательном состоя­нии, лишь наполовину контролируя эти две основ­ных способности, на которых основана и которые обычно накладывают ответственность на индивиду­альность человека, и когда, как следствие всего этого, во всех моих делах наступил величайший кризис, постепенно принимая пропорции, которые предвещали полную катастрофу, тогда я, как раз в начале этого упомянутого второго периода моего физического состояния, все еще совершенно беспо­мощный телом и прикованный к постели, ясно по­нимая в светлых интервалах моего сознания со­здавшуюся ситуацию, начал, с одной стороны, да­вать указания и принимать всевозможные меры для скорейшей ликвидации всего связанного с Ин­ститутом по причине постоянно требующихся ог­ромных расходов при полном отсутствии доходов, а также отсутствия среди людей рядом со мной хотя бы одного «бизнесмена», и, с другой стороны, изоб­ретать всевозможные комбинации для урегулирова­ния бесчисленных недоразумений, возникавших вследствие упомянутой ликвидации, а также вредо­носных проявлений различных типов, обычно име­ющих место, как я уже говорил, среди выродив­шихся людей нашего класса.

Затем, между прочим, однажды, как раз в тот период, когда функционирование моей обычной способности владения своим телом начало изредка восстанавливаться, и я мог ясно осознать, что про­изошло, и представить себе различные возможнос­ти выхода из сложившейся ситуации, один из лю­дей, бывших рядом со мной, который в то время исполнял роль министра финансов, обратившись ко мне по поводу какого-то финансового затруднения, разрешить которое было выше его возможностей, сказал мне, что как раз в этот день он получил из Америки, от мистера Ориджа, 1000 долларов, при­бавив, что уже в третий раз он получает такую сум­му и что она всегда приходит в самый подходящий момент.

В последующие месяцы, поскольку мое состоя­ние было все еще почти без изменений, а во время упомянутых светлых периодов я с трудом мог об­суждать даже те дела, которые были связаны с ликвидацией, или изобретать какие-то другие ком­бинации, чтобы выйти из этой сложившейся для меня отчаянной ситуации, я совершенно забыл о мистере Оридже и его добросердечной заботливости по отношению ко мне и моей работе.

Только через год после упомянутого разговора о деньгах, посылавшихся мистером Ориджем из Аме­рики, когда я более или менее ликвидировал все опасности развивающейся катастрофы и состояние моего здоровья улучшилось, я обнаружил, что эти «посылки» от мистера Ориджа, хотя и уменьшив­шиеся, все еще продолжались и что некоторые из ваших соотечественников участвовали в них. Имен­но тогда я сразу же изменил свое первоначальное решение захлопнуть двери своего дома для всех и сделал исключение только для вас, американцев, составляющих именно эту группу, так же как и всех американцев, проявивших интерес к моим идеям, и с тех пор не только двери моего дома все­гда были открыты для вас, но с некоторыми из вас, о реальном интересе которых к моим идеям я был заранее информирован кем-либо, кто уже доказал свою верность в смысле реального интереса к моим идеям, я, настолько, насколько позволяла моя глу­бокая занятость серьезными вопросами моих писа­ний, всегда охотно общался.

Что касается непосредственной причины форми­рования в вашем мышлении упомянутой idee fix, которая послужила, в свою очередь, фактором для постепенной кристаллизации в вашей психике упомянутой специфической особенности, все это, как я представляю это себе сейчас, после детально­го сопоставления и, так сказать, «статистических выводов», основанных на личном изучении не­скольких членов этой самой группы, а также дру­гих, близких им, вероятно, произошло следующим образом:

Мистер Оридж, оставленный: мной в Америке и занимавшийся вначале только выполнением, моих поручений в связи с моим запланированным вто­рым визитом, после катастрофы, происшедшей со мной, будучи очень увлеченным моими идеями, но все еще не полностью находясь под влиянием свое­го «Ангела на левом плече», узнав обо всем случив­шемся со мной, сразу начал пользоваться, тем силь­ным впечатлением, все еще длящимся по инерции, произведенным мной на ваших соотечественников, и в течение нескольких месяцев собирал деньги и посылал часть их мне в Chateau du Priere.

В это самое время, очевидно с целью какого-то внешнего оправдания этих сборов, он начал, без моего разрешения на это, вести классы по «ритми­ческим движениям», организованным мной здесь, в Нью-Йорке; кроме того, осознав необходимость и в то же время все трудности добывания средств, с одной стороны, для отправки мне, а с другой сторо­ны, для покрытия чрезмерных затрат на свою но­вую семейную жизнь — поскольку к этому времени его роман окончился женитьбой на этой продавщи­це из «Поворота по часовой стрелке», молодой аме­риканке, для ее положения избалованной сверх всякой меры, — он начал, с целью увеличения сво­их ресурсов, проводить, как обычно в жизни Ин­ститута, беседы на темы, которые он изучал во вре­мя своего пребывания в Институте.

Когда весь этот материал был им отработан, и не получая никакого нового материала или никаких определенных указаний от меня относительно того, что делать я как продолжать дальше, он должен был волей-неволей продвигаться вперед все это вре­мя лишь с тем материалом, который был усвоен им за время его пребывания в Институте, еще только в качестве обычного ученика, и, так сказать, «всячес­ки манипулировать» этим очень ограниченным знанием.

Как я только недавно выяснил в этот нынешний приезд сюда, расспрашивая некоторых из ваших товарищей, которые были членами, с самого нача­ла, группы, руководимой мистером Ориджем, он, как хороший «жонглер», манипулировал только первоначальной информацией из всей совокупности информации, проливающей свет на мои идеи, кото­рая касалась того вопроса, о котором я говорил на последней лекции, то есть вопроса так называемого «самонаблюдения», а именно обобщенным объясне­нием этой информации, знание которой на самом деле совершенно незаменимо в начале для каждого, кто стремится узнать истину, но которая, если она становится центром тяжести мышления людей, не­сомненно приведет, как уже давно было установле­но и проверено мной, как раз к тому результату, который, к моему великому сожалению, я наблю­даю сейчас почти в каждом из вас.

Эта ситуация, создавшаяся в начале моей писа­тельской деятельности из-за происшедшей со мной катастрофы, продолжалась до настоящего време­ни.

Теперь, после семилетнего перерыва в примене­нии в жизни последовательными стадиями указан­ной детальной программы, которая стала целью и смыслом моей жизни, закончив наконец эту глав­ную и наиболее трудную задачу, которая постоянно требовала всего моего внимания и всех назначен­ных мне самим собой усилий в течение этих лет, я хочу, одновременно с выполнением наиболее легкой части моей задачи, начать вновь осуществление этой моей цели, но на этот раз с помощью результа­тов, полученных в эти прошедшие годы моих по­стоянных напряженных трудов, реализованных в десяти больших томах; а именно, я намерен про­должить окончательную полировку моих писаний, чтобы сделать их доступными для понимания каж­дого среднего человека, и, работая в тех же услови­ях, как и раньше, то есть в различных кафе, ресто­ранах и других публичных местах, всегда путеше­ствуя, начать одновременно с этим делать эти слу­чайные или намеренные остановки в различных центрах современной цивилизации, которые удов­летворяют требуемым условиям, подготовку почвы для организации клубов, в прошлый раз упомяну­тых мной.

Так как мой нынешний визит сюда совпадает с моментом создания условий, которые дают мне воз­можность предпринять осуществление моих пла­нов, я поэтому решил, в период моего пребывания здесь, среди вас, посвятить все время, остающееся после выполнения моей основной задачи, организа­ции и открытию здесь первого клуба такого рода.

Открытие здесь, в Нью-Йорке, с участием людей составляющих эту вашу группу, первого фили­ала не только в Северной Америке, но вообще на Земле главного клуба, который будет находиться во Франции в Chateau du Priere, будет, по моему мне­нию, во всех отношениях правильным и объектив­но справедливым.

Это будет правильно и справедливо потому, что американцы, главным образом вы, составляющие эту группу, кроме того, что были долгое время в контакте с моими идеями, были единственными» кто доказал свою благодарность мне в трудные годы кризиса, и вы были такжё единственными, с кем я имел личные отношения после случившейся со мной неудачи, когда я полностью посвятил себя своей новой профессии писателя и разорвал все от­ношения, которые я ранее имел с людьми всех ка­тегорий и классов в различных европейских госу­дарствах, — исключая, конечно, мои отношения с персоналом различных кафе и ресторанов.

И вот, мои дорогие друзья, дарованные мне Судьбой! Несмотря на мое совершенно естественное искреннее желание, которое должно быть вам изве­стно, чтобы первое ответвление «основного ствола» этой первой организации, связанной с моими идея­ми, было основано именно здесь, среди вас, я, бес­пристрастно проанализировав своим сознанием все прошедшее и сопоставив некоторые очевидные фак­ты, не могу позволить себе выполнить это желание, дорогое  моей натуре.

Причина такого противоречия в моем общем внутреннем состояний — мое ясное понимание того факта, что некоторые из вас, может быть, из-за того, что всегда были такими, или по причине раз­личных недоразумений, имевших место в прошлые годы внутренней жизни вашей группы, совершенно не отвечают требованиям, предъявляемым к чле­нам этой первой организации, которую предполага­ется основать здесь, а именно, такой организации, которая, по моему мнению, должна иметь в буду­щем очень важное значение общечеловеческого ха­рактера.

За время моего пребывания здесь, среди вас, я не однажды очень серьезно задумывался о сложив­шейся ситуации, но так и не нашел какого-то опре­деленного выхода из нее и только сегодня, когда стало ясно, что мне нужно будет приехать сюда снова в будущем году по некоторым делам, не име­ющим к вам никакого отношения, и я понял, кро­ме того,  что мне придется по крайней мере год или даже больше заниматься вопросами, касающимися моих писаний, я принял категорическое решение: отложить организацию этих клубов до следующего года и полностью посвятить все время, остающееся до конца этого моего нынешнего визита к вам, пол­ной реорганизации вашей группы в том смысле, чтобы ввести в ее внутреннюю жизнь принципы, соответствующие моим идеям, которые непременно должны быть реализованы и, которые, могут содей­ствовать, в общей психике некоторых из вас, уско­ренной кристаллизации соответствующих данных для возможности считаться достойным стать, ко времени моего визита в следующем году, полноп­равными «ядросоставляющими» членами этой пер­вой организации; а также принципы, которые бу­дут содействовать в общей психике всех остальных появлению данных для искреннего признания сво­ей непригодности к тому, чтобы быть членами этой первой модели организации, с тем результатом, чтобы они, поняв это, удалились. Иными словами, посвятить все мое свободное время, первое, установ­лению лично в необходимом темпе всего необходи­мого для правильной работы с тем человеком, кото­рого я намереваюсь послать к вам для того, чтобы руководить всем, что требуется для достижения в строгом соответствии с моими идеями поставлен­ных мной целей; и, второе, очищению вашей груп­пы от тех элементов, которые в существующих ус­ловиях не только не могут получить никакой пользы для себя, но могут, как для формирования, так и для реализации общей цели в этой вновь сформированной группе, быть очень и очень вред­ными.

Вторая часть этого задуманного мною плана, то есть очистка вашей группы от нежелательных эле­ментов, будет проявляться с самого начала форми­рования этой новой группы, так как перед ее чле­нам будут поставлены, среди всех прочих вещей, несколько условий, не допускающих какого бы то ни было компромисса, с которыми, вероятно, не все из вас будут способны согласиться, и таким об­разом некоторые из членов бывшей группы есте­ственно отпадут.

Мной будут установлены тринадцать таких не­пременно требуемых обязательных условий на пра­во быть членом этой новой группы в первые меся­цы ее существования; семь из них будут иметь «объективный характер», то есть будут касаться каждого и должны будут выполняться всеми без исключения, а шесть других будут «субъективного характера», то есть будут касаться лично тех из бывших членов прежней группы, кому они будут персонально поставлены.

Относительно этих субъективных условий не­обходимо сказать, что их характер будет проистекать из объяснений, которые я уже сделал или намерен сделать сам или чрез тех, кого я назна­чу, о специфической субъективности каждого из вас, сформированной вследствие определенного рода психических данных, возникших на основе типа, наследственности, а также приобретенных в период равноправного членства в прежней груп­пе.

Подробное объяснение значения всех тринадцати условий и объяснение мотивов, логически оправды­вающих необходимость этих условий, будет дано мной заранее исключительно тем членам прежней группы, кто согласится и свяжет себя специальной присягой, форму которой я укажу частично сейчас же, а частично позднее, выполнять в точности пер­вые ранее упомянутые семь объективных условий.

Сказав это, я позвал своего секретаря и продик­товал ему следующее:

«Я, нижеподписавшийся, по зрелом и глубоком размышлении, не под воздействием, чьего бы то ни было влияния, но только по своей собственной воле, обещаю под присягой не иметь, без инструк­ций мистера Гурджиева или человека, официально представляющего его, каких бы то ни было отноше­ний, устных или письменных, с кем-либо из членов прежней группы, существовавшей до сих пор под названием «Ориджевской группы» последователей идей мистера Гурджиева, а также не иметь ника­ких отношений, без специального разрешения мис­тера Гурджиева или его заместителя, с самим мис­тером Ориджем.

Я могу иметь отношения исключительно с теми членами прежней группы, список чьих имен будет дан мне на общей встрече вновь сформированной экзотерической группы».

Прочитав вслух текст этого обязательства, я ска­зал:

«Заканчивая сегодня этим нашу встречу, я про­сто добавлю следующее:

Те из вас, кто, как сказано в тексте документа, который я только что прочел, «после зрелого и глу­бокого размышления» согласны подписать этот до­кумент, должны сделать это не позднее двенадцати часов дня послезавтра в присутствии моего секрета­ря-переводчика.

Относительно того, когда и где будет устроена первая встреча этой новой экзотерической группы, все те, кто подписали документ в установленный срок, будут своевременно информированы».

ТРЕТЬЯ БЕСЕДА,

проведенная мной при довольно сильно поредевшем числе собравшихся

Я начал так:

С той целью, чтобы все мои объяснения, так же как лекции и сообщения различных инструкторов, специально подготовленных для применения моих идей практически в жизни, которых я намереваюсь также с этого года время от времени прикреплять к вашей группе, были продуктивны и давали реаль­ные результаты во время ваших будущих общих собраний и ваших частных встреч и обменов мне­ниями, другими словами, с той целью, чтобы все ваши разговоры, имеющие отношение к моим иде­ям, не принимали того характера, какой они при­нимали до сих пор, а именно, как я недавно назвал их, «встречи для взаимного приятного щекотания», я хочу сегодня, уже на этой, как она может быть названа, «первой встрече на новых принципах», дать вам в качестве, можно сказать, наставления, один совет, который имеет отношение только к вам, американцам, вообще и особенно к тем, кто составляет данную группу, непременное выполне­ние которого может само по себе, по моему мнению, во вновь созданных условиях, остановить раз­витие пагубных последствий причин, вызванных ошибками в прошлом.

Этот мой добрый совет вам, американцам, со­ставляющим в данном случае эту группу и став­шим, благодаря ряду случайно сложившихся обсто­ятельств жизни, моими ближайшими истинными друзьями, состоит в указании категорической необ­ходимости того, чтобы каждый из вас полностью прекратил, по крайней мере на три месяца, чтение газет и журналов и за это время познакомился, как можно лучше с содержанием всех трех книг первой серии моих писаний, озаглавленных«Объективная и беспристрастная критика жизни человека».

Знакомство с содержанием этих книг совершен­но необходимо каждому из вас, главным образом для того, чтобы получить прямо или косвенно ин­формацию» освещающую со всех сторон некоторые понятия и представления, на которых будут основа­ны и из которых будут логически следовать все проблемы, которые необходимо будет разрешать на практике. Именно для этой цели была организова­на ваша группа, а теперь реорганизована, чтобы состоять из людей, которые более или менее осозна­ли абсурдность нашей обычной жизни и которые, хотя вы еще не почувствовали этого всем своим бытием» но серьезно желают усвоить то, что уже узнали, продолжают узнавать по возможности боль­ше аспектов объективной истины, чтобы опреде­лить в соответствии с этим, свою собственную ре­альную индивидуальность для того, чтобы впослед­ствии во всем проявлять себя образом, присущим Богоподобному творению.

Необходимо сказать, что все, что я изложил в трех книгах первой серии, в своей совокупности охватывает почти все вопросы, которые, по моему мнению, сформированному на основе долгих лет экспериментальных исследований, могут возник­нуть в условиях современной жизни в обычном мышлении человека, и объяснение всех этих вопро­сов было дано мной в такой логической последова­тельности и в такой сопоставительной форме, что­бы, приучая читателя автоматически к активному мышлению и содействуя легкому и одновременно­му теоретическому усвоению самой сути вопросов, о которых идет речь, дать возможность понять, прежде всего не только своим автоматическим со­знанием, которое в данном случае не имеет ценнос­ти, ни всем своим бытием, которое наиболее важно и насущно необходимо для возможности дальней­шей работы: над собой, эфемерную природу своих прежних понятий и убеждений.

Всестороннее знакомство с этими тремя Книга­ми необходимо также для того, чтобы, когда я лично или упомянутые инструкторы будем гово­рить на общих встречах о каком-то вопросе, кото­рый в данный момент будет находиться в центре тяжести вашей работы, и говорить о его дета­лях, — мы могли бы, с целью экономии времени, просто обратиться к соответствующей главе в этой первой серии, и вы, уже имея предварительную информацию об этом, могли бы легко восприни­мать то, что мы последовательно будем развивать в деталях.

Например; при намерении говорить на сегод­няшней встрече о вопросе, основанном На данных, которые я уже более или менее объяснил в после­дней главе третьей книги, а именно в главе «От автора», обсуждение этого предложенного вопроса должно быть продолжением этой главы.

И тогда, если бы вы были все хорошо информи­рованы о ее содержании, я мог бы для экономии времени обращаться к нужным пассажам, но те­перь я буду вынужден терять время на чтение для вас определенных выдержек.

В данном же случае, требуется главным образом знание той части последней главы под названием «Дополнение», которую я написал после .того, как очень ясно показал в этой главе полный автома­тизм современного человека и его полное ничтоже­ство в отношении «независимого проявления его индивидуальности».

Сказав это, я попросил моего секретаря прочесть отрывки, которые я  имел в виду.

Дословно со держание этих отрывков следую­щее:

«Таков обычный средний человек — несозна­тельный раб всей службы целям Вселенной, кото­рые чужды его личной индивидуальности.

Он может жить всю свою жизнь так, как он вырос и был кристаллизован вследствие всевозмож­ных влияний, в итоге формирующих условия жиз­ни вокруг него; и так же после смерти быть унич­тоженным навсегда,

И хотя: это удел каждой жизни, но в то же время Великая Природа дала некоторым жизням, как в данном случае, человеку, соответствующие возмож­ности быть не просто слепым орудием всей службы целям Вселенной, но в то же время, служа Природе и осуществляя сознательно то, что ему назначено, производить требуемое в избытке и употреблять этот избыток для своего «эгоизма», то есть для оп­ределения и проявления его собственной индивиду­альности.

Эта возможность тоже дается для служения об­щей цели, потому что для равновесия этих объек­тивных законов такие относительно свободные, самопостроенные, независимые жизни, и в особеннос­ти человеческого происхождения, также необходи­мы.

Говоря об этом таким образом, я считаю своим моральным долгом прибавить здесь и особо подчер­кнуть, что, хотя указанное освобождение для чело­века возможно, не у каждого человека есть шанс достичь его. Существует огромное множество при­чин, которые не позволяют этому случиться и кото­рые в большинстве случаев не зависят ни от нас лично, ни от великих космических законов, но только от различных случайных условий нашего возникновения и формирования, среди которых главными, конечно, являются наследственность и условия, в которых протекает процесс нашего «под­готовительного возраста». Это как раз те неконтро­лируемые условия, которые могут не позволить произойти этому освобождению...»

Остановив читавшего в этом месте, я объяснил, что из содержания следующих нескольких стра­ниц, пропущенных ради экономии времени, необ­ходимо для темы этого вечера знать только о срав­нении, которое я сделал там между человеческой жизнью в целом и течением большой реки, развет­вляющимся — в определенном месте, соответствую­щем, согласно моему определению, времени дости­жения человеком ответственного возраста, то есть того возраста, когда становится ясным в человеке, удалось ли ему к тому времени приобрести данные для обладания своим собственным «я» — на два потока, один из которых течет в безграничный океан для последующего движения, эволюционного самого по себе, а другой — в низшие области для последующего, но инволюционного движения, в этом случае только для нужд природы. Затем я указал место, с которого чтение должно было в дан­ном случае быть продолжено.

«Для нас, современных людей, — продолжал чи­тать секретарь, — главное зло в том, что по дости­жении ответственного возраста мы приобретаем — вследствие различных условий нашего обычного су­ществования, устроенного нами самими, главным образом из-за ненормального, что называется, «об­разования» — общее бытие, соответствующее толь­ко тому потоку реки жизни, который в конце кон­цов впадает в «низшие области», и попадая в него, мы остаемся пассивными и, не думая о последстви­ях этого состояния, подчиняемся течению и отно­симся им дальше и дальше.

Пока мы будем оставаться пассивными, нам придется в ходе своего дальнейшего существования рабски покоряться каждому капризу всякого рода слепых событий и в результате неизбежно служить единственно лишь средством для «инволюционных и-эволюционных построений» Природы.

Поскольку большинство из вас, присутствующих здесь и слушающих мои объяснения, уже, как было сказано, «перевалили» черту ответственного возраста и после моих объяснений искренно поня­ли, что до сих пор не имеете своего истинного «я», и в то же время, в связи с сущностью всего, что я сказал здесь, вы не нарисовали для себя никаких особенно приятных перспектив, тогда, с той целью, чтобы вы — именно вы, которые поняли это — не были бы очень сильно, как говорится, «обескуражены» и не впали в так называемый «пессимизм», преобладающий везде в современной ненормальной жизни людей, я говорю совершенно искренно, без всякой «задней мысли», что, согласно моим убеж­дениям, которые сформировались за многие годы исследований, усиленных множеством совершенно исключительно проведенных экспериментов, на ре­зультатах которых был основан мной Институт гар­монического развития человека — даже для вас еще не все потеряно.

Мои специальные исследования и эксперимен­тально-статистические данные по этому предмету показали мне ясно и очень определенно, что Вели­кая Bee-заботливая Мать Природа предусмотрела возможность также и того, чтобы существа могли приобрести зерно своей сущности, так сказать, свое собственное «я», даже после вступления в ответ­ственный возраст.

Предусмотрительность Справедливой Природы состоит в данном случае в том, что эта возможность дается нам после нашей полной сформированности в ответственную жизнь, по нашему собственному желанию, возникающему благодаря определенным внутренним переживаниям и определенным вне­шним условиям, кристаллизующим в нашем общем бытии данные для обретения такого ядра — конеч­но с большими трудностями, чем в подготовитель­ном возрасте.

Этот процесс намеренного формирования в бы­тии человека таких данных обусловлен трудностя­ми перехода из одного потока реки жизни в другой.

Интересно заметить здесь, что выражение, часто применяемое современными людьми, конечно, со­вершенно автоматически, без всякого понимания его скрытого смысла — «первое освобождение человека» — несет в себе, согласно толкованию посвя­щенных одной школы, существующей сейчас в Центральной Азии, именно тот метафорический смысл, понимание которого я в своих писаниях сформулировал как возможность для каждой капли воды первичной общей реки перейти из потока, которому предназначено исчезнуть в «низших обла­стях», в поток, который впадает в огромное про­странство безграничного океана.

Что касается возможности этого перехода для человека» который в своем ответственном возрасте уже вступил в поток «низшей области», хотя он и создан Великой Природой, я должен предупредить вас, чтобы не вызывать в вас, так сказать, «легко­мысленных иллюзий» относительно этой возможно­сти перейти из одного потока в другой, что это не так легко — просто захотеть и перейти.

Для этого необходимо с постоянно активным, со­знанием, прежде всего с величайшим напряжением сил обрести намеренную кристаллизацию в самом себе данных, порождающих в бытии человека неис­сякаемый импульс желания такого перехода, и тог­да за этим последует долгая внутренняя борьба, требующая великого напряжения всех внутренних сил, с явными ненормальностями, кристаллизован­ными в его индивидуальности и очевидными даже его собственному уму, то есть борьба с кристаллизо­ванными привычками, недостойными человека даже с точки зрения его собственного понимания в спокойные моменты, которая будет способствовать, первое, возникновению в нас нашего внутреннего «Зла-Добра», и второе, поддержанию и усилению в нас его мощи и силы всегда и во всем, а именно того «Зла-Добра», присутствие которого создает идеальные условия, особенно в современных людях, для наслаждения состоянием «неизменного покоя» — короче говоря, потребуются все виды со­ответствующих, очень сложных и трудных приго­товлений...»

В этом месте, вновь прервав читавшего, я про­должал так:

Из содержания отрывка, который был только что прочитан, каждый из вас уже должен понять по крайней мере то, что необходимым условием, прежде всего требуемым от человека для его все еще возможного становления на новый путь, а именно путь «эволюционного движения», является то, чтобы иметь по крайней мере некоторые данные для обретения своего собственного «я».

В случае человека, в котором, из-за условий его приготовительного возраста, время, предопре­деленное Природой для естественной кристалли­зации в его общем бытии данных для. обладания в ответственном возрасте его собственным «я», не было употреблено с пользой, тогда, если в ответ­ственном возрасте, что иногда в здравом рассуж­дении может закономерно происходить в челове­ке, он случайно замечает этот факт и решает дос­тичь возможности быть таким, каким он должен быть в реальности, а именно, иметь свою соб­ственную индивидуальность, обусловленную не­сомненным обладанием своим собственным «я», он должен для этой цели прежде всего непремен­но и сознательно начать кристаллизовывать в себе семь данных — как было установлено истин­но мудрыми людьми всех древних эпох—— особо присущих только человеку, данных, которые имеют одним из основных свойств своих проявле­ний взаимодействие друг с другом в полном соответствии с фундаментальным законом Мира, священным Гептапарапаршинок,

Сегодня я буду говорить только о .трех из этих сем» психических факторов, присущих только че­ловеку.

В общем психическом функционировании чело­века, в некоторых автоматически формирующихся или намеренно созданных условиях, зависящих от умственных ассоциаций и эмоциональных пережи­ваний, эти три фактора порождают в общем бытии человека три определенных импульса.

Перед тем как продолжать объяснять, что необходимо и как нужно сознательно, как. внутренне, так и внешне, проявлять себя с целью обрести в самом себе такие данные, присущие только человеку, которые также должны быть законными аспектами: индивиду­альности реального человека, я буду вынужден, всюду отсутствия в «английском языке какого-либо точно­го словесного обозначения для этих трех импульсов и, как следствие, отсутствия хотя бы приблизитель­ного их понимания, потратить свое время, чтобы дать вам хотя бы приблизительное их «понимание и выб­рать для них некоторые более или менее соответству­ющие условные названия, которые мы будем исполь­зовать в наших последующих разговорах.

Для примерного определения первого их этих трех человеческих импульсов, которые должны возникать и проявляться в реальном человеке, можно было бы использовать английское слово «can», но не в том смысле, в котором это слово употребляется в современном английском языке, а в смысле, в котором англичане употребляли его до так называемой «Шекспировской эпохи».

Хотя; для точного определения второго из этих человеческих импульсов в современном английском языке есть одно слово, а именно «wish», оно тем не менее используется вами, американцами, так же как и самими англичанами, только чтобы разли­чать, конечно несознательно, степени выражения того, так сказать, «рабского импульса», для которо­го существует, особенно в этом языке, множество слов, таких как, например, «like», «want», «need», «desire», и так далее.

А что касается слова для выражения и понима­ния третьего определенного вышеупомянутого чело­веческого импульса, то во всем словаре английского языка нельзя найти ни одного даже приблизитель­но соответствующего.

Этот импульс, присущий исключительно челове­ку, можно определить на английском языке только описательно, то есть с помощью многих слов. Я бы определил его, сейчас следующими словами: «пол­ное ощущение всего целого самого себя ».

Этот третий импульс, который должен .иногда появляться в бодрствующем: состоянии человека, одно из естественно присущих проявлений в общем бытии каждого нормального человека, является из всех семи исключительно присущих только челове­ку импульсов самым важным, потому что его со­единение с первыми двумя, а именно, теми, кото­рые, как я уже сказал, могут быть приблизительно выражены по-английски словами «саn» и «wish», почти составляет и представляет подлинное «я» че­ловека, который достиг ответственного возраста.

Только в человеке с таким «я» эти три импуль­са, два из которых приблизительно определяются по-английскиb словами «I can» (Я могу) и «I wish» (Я хочу), получают, в свою очередь, то значение, которое я подразумеваю; то значение и соответству­ющую силу действия из их проявления, которое приобретается только человеком, который своими намеренными усилиями добивается появления в себе данных для порождения этих импульсов, свя­щенных для человека.

Только такой человек, когда он сознательно гово­рит «Я есть» — он на самом деле есть, «Я могу» — он на самом деле может, «Я хочу» — ой на самом деле хочет.

Когда «Я хочу» — я чувствую всем моим суще­ством, что я хочу и могу хотеть. Это не значит, что мне хочется, что я нуждаюсь, что мне нравится или, наконец, что я желаю. Нет. «Я хочу». Мне никогда ничего не хочется, мне ничего не нравится, я не желаю ничего и я не нуждаюсь ни в чем — все это рабство; если «Я хочу» что-то, мне должно это нравится; даже если мне это не нравится. Я могу хотеть, чтобы это нравилось мне, потому что «Я могу»

Я хочу"— я чувствую всем своим телом, что я хочу. Я Хочу — потому что я могу хотеть. Основы­ваясь на своем собственном опыте, я считаю абсо­лютно необходимым заметить здесь, что трудность ясного понимания всего этого без долгого И глубо­кого размышления и, вообще, сложность процесса становления на правильный путь для обретения в своем собственном бытии факторов для порождения только этих первых трех, из числа семи, импуль­сов, характеризующих подлинного человека, проис­ходит, с самых первых попыток, от того факта, что, с одной стороны, эти импульсы могут суще­ствовать почти исключительно только тогда, когда человек обладает своим собственным подлинным «я», а с другой стороны, это «я» может быть в че­ловеке почти исключительно только тогда, когда он имеет в себе эти три импульса.

Для сознательного развития в себе данных им­пульсов, присущих только человеку, я намерен ре­комендовать вам некоторые из тех простых упраж­нений, которые также были ранее подробно пред­ставлены в программе основанного мной Института и должны были объясняться ученикам, достигшим мезотерической группы.

Я сказал «простые», потому что в различных серьезных школах, существующих даже в нынеш­ние времена для самосовершенствования человека, есть для той же самой цели очень сложные упраж­нения.

Для реального влияния на общее бытие тех, кто делает все эти специальные упражнения, и более легкого усвоения того, что требуется и необходи­мо, вы должны знать прежде всего, что получае­мая совокупность результатов различных функ­ций, действующих в психической жизни людей, которая называется «внимание», сама по себе рас­щепляется автоматически за счет случайных окру­жающих условий, так же как за счет намеренной силы воли, на несколько отдельных частей, и каждая из этих частей может быть, конечно, тоже как сама по себе, так и намеренно, сосредоточена на чем-то отдельном с определенной интенсивнос­тью.

В данном случае совершенно необходимо прежде всего научиться разделять все свое внимание на три примерно равные части и концентрировать каждую отдельную часть одновременно, в течение опреде­ленного времени, на трех различных внутренних или внешних «объектах».

Для возможности практического достижения этой цели в той же самой упомянутой детальной программе был указан ряд упражнений под назва­нием «подготовка почвы».

Хотя упражнения, указанные в этой обстоятель­ной программе, были намеренно составлены в опре­деленной последовательности, и требовалось начи­нать с номера первого, однако для вас, американ­цев, вообще, вследствие нескольких недоразумений в прошлом, я считаю наиболее полезным начать с номера четвертого.

Это упражнение номер четыре, из серии подго­товки почвы, выполняется так:

Первое, все свое внимание нужно разделить при­мерно на три равные части; каждую из этих частей сконцентрировать на одном из трех пальцев правой или левой руки, например, на указательном, сред­нем и безымянном, констатируя в одном пальце — результат проходящего в нем органического процес­са, называемого «ощущение», в другом — резуль­тат процесса, называемого «чувство», а третьим — делая какие-либо ритмические движения и в то же время отсчитывая их автоматически вместе с тече­нием мыслительных ассоциаций последовательным или любым иным способом счета.

Здесь вновь встает вопрос о бедности английско­го языка, на этот раз в том смысле, что современ­ные люди, принадлежащие к английской расе, и вы, американцы, также, которые заимствовали свой язык и используете его в своей обычной жиз­ни, полностью лишены какого-либо понимания раз­ницы между двумя совершенно различными им­пульсами обычного человека, а именно, между им­пульсами «чувства» и «ощущения».

Поскольку понимание этой разницы между эти­ми двумя импульсами очень важно для моих после­дующих указаний относительно всех упражнений,

требующихся для вас, так же как относительно истинной природы человеческой психики, я буду вынужден еще раз прервать логическую последова­тельность освещения темы, которую я начал, и вновь потратить свое время на разъяснение, сейчас хотя бы только приблизительное, этого неожиданно возникшего филолого-психического вопроса.

Для того чтобы объяснить вам этот очень важный вопрос, разницу между «ощущением» и «чув­ством», я дам вам соответствующие определения.

Человек «чувствует», когда то, что называется «мотивирующими факторами», исходит из одной из рассредоточенных локализаций его общего бы­тия, которые современная наука называет «симпа­тические нервные узлы», главное скопление кото­рых известно под именем «солнечного сплетения» и вся совокупность функционирования которого, по терминологии, уже давно мной установленной, на­зывается «эмоциональным центром»; и он «ощуща­ет», когда основой его «мотивирующих факторов» является совокупность того, что называется «мо­торными нервными узлами» спинного и частично головного мозга, названная в моей терминологии «двигательным центром».

Именно эта разница в природе этих двух неизве­стных вам независимых источников составляет раз­ницу в функциях, которые вы не отличаете одну от другой.

Для этого четвертого подготовительного упраж­нения, объясненного мной сегодня, прежде всего необходимо научиться посредством того, что суще­ствует в вас только как замена, или, так сказать, «исполняющий обязанности» того, что должно, в реальном человеке, быть «своей волей направляе­мым вниманием», а в вас является просто «самонапряжением», одновременно наблюдать три разно­родных результата, идущих в вас, каждый из кото­рых происходит из различных источников общего функционирования всего вашего существа: а имен­но, одна часть этого вашего внимания должна быть занята констатацией проходящего в одном пальце процесса «ощущения», другая констатацией прохо­дящего в другом пальце процесса «чувства», а тре­тья часть должна следовать за счетом автоматичес­ких движений третьего пальца.

Хотя это четвертое упражнение является наибо­лее трудным из всего числа упражнений, составля­ющих эту серию, однако в данном случае, как я сказал, вследствие различных недоразумений, вам, по моему мнению, только это упражнение может помочь, с одной стороны, исправить ваши прошлые ошибки, а с другой стороны, подготовить все необ­ходимое для будущего.

И для понимания его важности и незаменимости для вас, так же как его реальной трудности, необ­ходимо делать его много, много раз. Вначале вы должны все время стараться только понять смысл и значение этого упражнения, не ожидая каких-либо конкретных результатов.

Поскольку только всестороннее понимание смыс­ла и значения этого четвертого — а для вас, перво­го — упражнения, так же как способность выпол­нять его, само по себе облегчит для вас понимание смысла и значения, так же как и выполнение всех последующих упражнений, требуемых для обрете­ния своей собственной индивидуальности, я поэто­му советую вам, так сказать, «мобилизовать» все ваши силы и возможности для того, чтобы вы «БЫЛИ СПОСОБНЫ» на определенное время не быть ленивыми и в то же время быть, по отношению к самим себе, то есть по отношению к своей слабости, совершенно безжалостными, потому что от этого первого упражнения зависит вся ваша пос­ледующая нормальная жизнь и все ваши будущие возможности, присущие только человеку, согласно закону.

Итак, если вы на самом деле хотите иметь в са­мих себе то, что только и отличает человека от обычного животного, то есть если вы хотите на са­мом деле быть тем, — кому Великая Природа дала возможность с желанием, то есть с желанием, исхо­дящим из всех трех отдельных одухотворенных ча­стей, и с сознательным стремлением трансформиро­вать себя в, так сказать, «возделанную почву» для зарождения и роста того, в чем состоят надежды и ожидания СОЗДАТЕЛЯ ВСЕГО СУЩЕСТВУЮЩЕГО, тогда вы должны всегда и во всем, борясь со слабостями, Которые закономерно есть в вас, дости­гать любой ценой, прежде всего, всестороннего по­нимания, а затем практического осуществления в своем существе, этого упражнения, только что разъясненного мной, чтобы иметь шанс для созна­тельной кристаллизации в самих себе данных, по­стоянно порождающих те три упомянутых импуль­са, которые должны обязательно присутствовать в общем бытии каждого человека, имеющего право называть себя БОГОПОДОБНЫМ ТВОРЕНИЕМ.

ЧЕТВЕРТАЯ БЕСЕДА

проведенная мной 12 декабря 1930 года, на встрече вновь сформированной группы,
 на которую снова были допущены - члены так называемой группы Ориджа.
Зал был заполнен до отказа

Я хочу перед тему, как начать излагать суть этой моей четвертой беседы, описать, и даже, по воз­можности, изобразить, несколько событий, которые имели место среди членов этой группы Ориджа пос­ле того, как я предложил им подписать ту самую «обязательственную расписку», упомянутую в пре­дыдущей -главе.

Я хочу описать эти события и разнообразные последствия, вытекающие из них, которые неожиданно породили даже для меня самого весьма бла­гоприятно сложившиеся; обстоятельства, главным образом потому, освещая это истинным, а не рек­ламным, как принято в Америке, светом, что бла­годаря им можно было бы дать внутреннему зре­нию каждого читателя очень хорошую картину для понимания того, как сильно развито в этих амери­канцах, считающихся по всей Земле среди совре­менных людей наиболее культурными, чувство, которое называется «стадным инстинктом», которое стало неотъемлемым свойством современных людей вообще и проявляется в том факте, что человек не руководится в своих действиях своим собственным разумом, но слепо следует примеру других, и что уровень развития его мышления — в смысле его способности делать логические сопоставления — в действительности очень низок. Я хотел бы также показать, что, благодаря этим моим описаниям, будет освещена и станет очевидной каждому чита­телю моих писаний по крайней мере одна сторона того обычая, существующего в процессе нашей об­щей жизни, который распространен везде, особенно среди американцев, и состоит в том, что люди, в своем стремлении достичь одной и той же цели, разделяются на различные так называемые «партии», которые, по моему мнению, особенно в эти последние годы, приняли характер наиболь­шей, так сказать, «чумы» нашей современной об­щей жизни.

Эти события, которые своим содержанием могут также служить цели, которую я поставил себе в изложении этой, серии — то есть они могли бы так­же носить инструктивный характер — происходи­ли в следующем порядке:

После того, как я объявил на общей встрече о необходимости подписать упомянутое обязательство и установил определенный срок, в который оно должно быть- подписано, они почти в тот самый вечер, как я узнал впоследствии, разделившись на отдельные группы, сначала ходили по улицам, а затем, отправившись в различные ночные «Чайльдсы», как они их называют, или на квартиры тех, чьи так называемые «домашние тираны», обычные в каждом современном доме, в тот' день отсутствовали, почти до самого утра возбужденна рассужда­ли и спорили о том, что им делать.

На следующий день с самого; раннего утра, встречаясь и разговаривая по телефону также с теми из своих товарищей, которые не присутство­вали на этой общей встрече, они продолжали свой обмен мыслями и мнениями, и в результате всех этих их дискуссий и обсуждений в тот же самый вечер среди них образовалось три независимых партии с разными отношениями ко всему проис­шедшему.

Первая партия состояла из тех, кто решил не только подписать требуемое мной обязательство, но также в будущем безусловно выполнять все виды распоряжений и указаний, исходящих исключи­тельно от меня лично.

Вторая состояла из тех, в психике которых по непостижимым, по крайней мере для моего, ума, причинам сформировался в это короткое время не­кий странный фактор, принуждающий всю их ин­дивидуальность не признавать абсолютно ничего исходящего от меня, но оставаться верными тому, кто в течение нескольких лет был для них, как один из них сам это выразил, «не только учителем и воспитателем», но даже как бы их «любящим отцом», то есть мистеру Ориджу.

Третья часть состояла из тех, кто отложил свое решение, ожидая ответа на телеграмму, посланную ими мистеру Ориджу с вопросом, что им делать.

Присоединившиеся к первой партии, все до пос­леднего человека, подписали обязательство до окон­чания назначенного срока.

В психике тех, кто составлял вторую партию, как впоследствии выяснилось, этот упомянутый странный фактор, по мере того, как истекал срок, назначенный для подписания обязательства, про­грессивно усиливался и достиг такой степени, что каждый из них, по своему, так сказать, «воин­ственному воодушевлению» и накалу противобор­ства со мной мог бы «стоить дюжины» знаменитых древних балшакариан, защищавших свой идол Тантсатрата от дьяволов, специально посланных к ним из ада.

А что касается тех моих прелестных «деликат­ных» американских последователей моих идей, ко­торые составили третью партию, то это именно они всей своей группой показали и доказали тот совре­менный уровень развития логического мышления, который считается в современной жизни на Земле одним из наиболее цивилизованных.

Различные нюансы сложных, тонких и умных результатов проявления этого их «логического мышления» стали тогда очевидны всем окружаю­щим, и особенно мне, из того факта, что, получив известия о скором прибытии к месту действия са­мого мистера Ориджа, так как он был уже в пути, они начали изобретать все виды «коварных» обсто­ятельств, якобы не зависящих от них, и начали доводить эти «идеально хорошо» придуманные ими обстоятельства до сведения моего бедного секрета­ря, и делали это большей частью не сами, а через других по телефону.

Все это они делали с целью отложить свое окон­чательное решение до прибытия мистера Ориджа, готовя таким образом на всякий случай уважитель­ную причину неподписания обязательства в назна­ченный срок.

За два дня до четвертой общей встречи этой группы, реорганизованной мной на новых принципах, в Нью-Йорк наконец прибыл сам мистер Оридж, уже информированный обо всем, что проис­ходило здесь в его отсутствие.

В самый день своего приезда он через моего сек­ретаря попросил о личной встрече со мной.

Признаюсь, я не ожидал этого, потому что, как было мне известно, многие члены группы писали ему обо всем случившемся здесь и в частности, ко­нечно, о моем не раз повторенном не очень лестном мнении о нем.

Вначале на его просьбу я хотел ответить, что могу с удовольствием встретиться с ним как со ста­рым другом, но при одном определенном условии, что не должно быть никаких разговоров ни о каких недоразумениях, а также о различных моих новых заявлениях, которые я сделал за время его отсут­ствия в присутствии людей, бывших членами его группы, но вместе с тем, помня тревожные ново­сти, полученные мной час назад о плохом обороте моих материальных дел, связанных со сбытом това­ров, привезенных моими компаньонами, я решил отложить ответ, чтобы подумать о нем получше, потому что в это время во мне зародилась мысль: нельзя ли использовать такую просьбу для моих собственных целей, учитывая, что мое первоначаль­ное решение не использовать членов этой группы для осуществления цели этой моей поездки к этому времени уже изменилось вследствие проявлений некоторых из них, проявлений совершенно недопу­стимых и недостойных людей, которые уже не­сколько лет были в контакте с моими идеями, и особенно потому, что, как казалось, они много ду­мали о них и хорошо усвоили.

Обдумывая и сопоставляя всевозможные резуль­таты, которые могли возникнуть в различных случаях, я решил ответить ему через того же моего секретаря следующим образом:

«Самый спокойный, уравновешенный, самый многообещающий и особенно ценимый мной мистер Оридж!

После всего, что произошло здесь, как Вы, зная меня, понимаете, я больше не имею права встре­чаться с Вами на прежних условиях, даже просто как со старым другом.

Теперь, не нарушая моих принципов, большин­ство из которых Вам известны, я могу встретиться с Вами и даже, как раньше, заняться процессом «переливания из пустого в порожнее», исключи­тельно если Вы также, мистер Оридж, подпишете то обязательство, которое было предложено мною всем членам группы, которой Вы руководили».

Получив этот ответ, мистер Оридж, к великому изумлению близких мне людей, приехавших со мной, немедленно пришел на ту мою квартиру, где жили некоторые из этих людей, среди которых был мой секретарь, и прежде всего, без возражений, подписал обязательство; затем, очевидно копируя, как мне потом рассказывали, мою обычную позу, когда я сижу, он начал очень спокойно говорить следующее:

«Хорошо зная, конечно, благодаря мистеру Гурджиеву, разницу между проявлениями человека, порожденными его реальной природой, которая есть чистый результат его наследственности, и про­явлениями, порожденными его «автоматическим мышлением», которое, как он сам определяет его, является просто результатом всех видов случайных впечатлений, усвоенных без всякого порядка, и, будучи в то же время хорошо информированным из писем, посылавшихся мне различными членами здешней группы, обо всем, имевшем место здесь в мое отсутствие, я сразу понял, безо всякого сомне­ния, что скрывается за предложением, сделанным мне мистером Гурджиевым, которое на первый взгляд казалось совершенно абсурдным, — предло­жение мне подписать так же, как другим, это обя­зательство, которое должно лишить меня права иметь какие-либо отношения не только с членами этой группы, которой я руководил так долго, но, как бы странно это ни звучало, даже с самим со­бой.

Я понял это сразу, очевидно потому, что в тече­ние этих последних дней я очень много размышлял об отсутствии согласия между моей внутренней убежденностью и тем, что мистер Гурдокиев назы­вает «исполнением здесь моей роли», и тяжелое, неприятное чувство, вызванное во мне искренним осознанием этого несоответствия, все более и более усиливалось.

В моменты моего спокойного состояния, особен­но в течение прошлого года, я внутренне часто с искренностью признавал это противоречие моих внешних проявлений с идеями мистера Гурджиева и, следовательно, вред моего словесного влияния на людей, которыми я руководил, так сказать, соглас­но его идей.

Говоря откровенно, почти все впечатления, полу­ченные от того, что мистер Гурджиев говорил здесь на общих встречах и отдельным членам нашей группы обо мне и моей деятельности, в точности соответствует моему собственному внутреннему убеждению.

Много раз я сам намеревался положить конец таким своим двойственным проявлениям, но раз­личные обстоятельства жизни постоянно препятствовали мне начать -делать это с требуемой реши­тельностью.

Получив от «его теперь, — продолжал он, — на первый взгляд абсурдное предложение, но зная привычку моего Учителя «всегда иметь глубокие мысли под обычными, так сказать, бессмысленны­ми внешними проявлениями» я, раздумывая не больше минуты, ясно понял, что, если я не вос­пользуюсь этой возможностью избавиться раз и на­всегда от моего такого, я должен сказать, «двули­чия», я не смогу этого сделать, никогда.

Я решил поэтому начать с подписания обяза­тельства, требуемого мистером Гурджиевым, и в то же время я даю свое слово в присутствии всех вас, что с этого момента я не буду иметь никакой связи ни с кем-либо из членов прежней группы, ни даже с прежним самим собой, на основе прежних взаим­ных отношений и влияний.

Я очень хочу, конечно, если мистер Гурджиев позволит, стать с этого дня обычным членом этой теперь реорганизованной новой группы».

Это философствование мистера Ориджа произве­ло на меня такое сильное впечатление и вызвало такую странную реакцию в моей своеобразной пси­хике, что теперь, даже при очень сильном жела­нии, я не могу удержаться от того, чтобы не рас­сказать об этом и не описать в стиле моего бывшего учителя, теперь почти святого, Муллы Насреддина, окружающие условия, в которых происходил про­цесс усвоения в мое Бытие так сказать, «цимеса» вышеупомянутого философствования моего дорого­го «англо-американского delicatessen мистера Ориджа, который был многие годы в Америке по­чти главным представителем и толкователем моих идей.

Когда они рассказали мне о том, что ой приходил, и о его философствовании о том предложении, которое я ему сделал, и его решении также подпи­сать это обязательство, я был на кухне, готовя, так сказать, «блюдо центра тяжести», как его называ­ют  мои «тунеядцы», которое я готовил каждый день во все время пребывания моего в Нью-Йорке с целью, главным образом, иметь какое-то физичес­кое упражнение, при этом посвящая каждый День приготовлению какого-то нового национального блюда одного из народов, населяющих все конти­ненты.

В тот день я готовил любимое блюдо народов, населяющих пространство между Китаем и Россий­ским Туркестаном.

В тот момент,  когда мне пересказывали подроб­ности прихода мистера Ориджа и его тонкие фило­софские рассуждения, я взбивал желтки яиц с корицей.

И когда внешнее звучание некоторых из гово­рившихся им предложений начало воспринимать­ся мной — никто не знает почему — как раз в центре между двумя полушариями моего мозга, во всей той: совокупности функционирования; моего организма, которая вообще порождает в человеке «чувство», постепенно начался процесс, подобный переживанию чувства, называемого «эмоцией рас­троганности», и я вдруг, без всякого соображения, вместо щепотки имбиря, вывалил в кастрюлю ле­вой рукой весь имевшийся в кухне запас молотого каиейнского перца, действие, которое совсем не свойственно мне во время такого; для меня, священного ритуала, как приготовление  композиции для получения необходимого гармонического вку­са какого-то блюда, существовавшего на земле с давних времен; и, ритмически и со всей силой раз­махивая правой рукой, «нанес удар по спине» мо­ему бедному секретарю по музыке, в то время на кухне мывшему посуду, а затем бросился в свою комнату, упал на диван и, зарывшись с головой в диванные подушки, которые, кстати, были напо­ловину изъедены молю зарыдал горькими слеза­ми.

Я продолжал рыдать, конечно, без всякого ра­зумного основания, но лишь охваченный полнос­тью овладевшим мной и по, инерции продолжаю­щимся переживанием упомянутой эмоции, пока мой друг доктор, который сопровождал меня в Америку, заметив случайно начало психического состояния, до тех пор неизвестного ему, вошел в комнату с большой бутылкой шотландского виски, специально приготовленного для американцев. После того, как я глотнул немного этого его; меди­цинского средства, хотя физически я немного ус­покоился, но судорога, начавшаяся в левой поло­вине моего тела, продолжалась до самого ужина, а именно до момента, когда я и все бывшие со мной люди были вынуждены, за отсутствием какой-либо другой пищи, есть это блюдо, которое я так неумеренно поперчил.

Какое переживание началось во мне и какие ре­зультаты были установлены в моем сознании от ассоциаций, происходивших в моем мышлении из-за этого неумеренно поперченного блюда, я не буду описывать в этом месте моих писаний, потому что только что ко мне пришла идея сделать эту инфор­мацию исходной базой для некоторого в высокой степени назидательно-инструктивного вопроса о психике современного человека, рожденного и вос­питанного на  европейском континенте, который я предполагаю осветить со всех сторон в одной из следующих книг этой третьей серии моих писаний.

То, как я использовал для своих, в объективном смысле, справедливых целей проявления в данном случае мышления, развитого до высочайшей степе­ни современной цивилизации, этих, так сказать, представителей американцев, будет видно из следу­ющего:

Когда на следующий день после визита мистера Ориджа, я начал получать с ранних часов утра многочисленные просьбы от его адептов, почти умо­ляющие меня внести их в список членов этой новой группы, я дал распоряжение отвечать всём им сле­дующее:

«На следующую общую встречу вновь организо­ванной группы любой из бывших членов группы Ориджа может быть' допущен лить при двух следу­ющих условиях:

Первое условие — это заплатить штраф за неподписание обязательства в назначенный срок в разме­ре суммы долларов, соответствующей материаль­ным возможностям данного человека, которая бу­дет установлена комитетом, специально выбранным для этой цели, из нескольких членов прежней группы.

Второе условие в том, что все те, кто выполнил первое условие, то есть немедленную уплату нало­женного на них штрафа, который ни при каких обстоятельствах не будет им возвращен, будут за­писаны на время только как кандидаты в новую группу, и только после определённого установлен­ного срока будет решено, в зависимости от выпол­нения или невыполнения ими последующих усло­вий, кто достоин остаться в группе как полноправный член, а кто должен будет безусловно оставить группу».

В тот же самый день был сформирован комитет из четырех членов группы по моему выбору, кото­рые вместе со мной установили семь степеней штрафов.

Первый и самый высокий штраф был назначен в сумме 3648 долларов, второй в 1824, третий в 912, четвертый в 456, пятый в 228, шестой в 114, и последний и самый низкий в 57.

К общей сумме всех штрафов была добавлена цена, которую я установил на стенографические ко­пии бесед, проведенных мной на первых трех встре­чах новой экзотерической группы, необходимые тем, кто отсутствовал на них, для понимания моих пос­ледующих бесед: с первой группы, то есть тех, кто безусловно подписал обязательство, — 10 долларов; с тех, кто принадлежал ко второй группе, то есть кто не признавал ничего исходящего от меня, — 40 долларов; а с тех, кто принадлежал к третьей группе, то есть тех, кто решил ожидать прибытия мистера Ориджа, — 20 долларов.

Все это составило сумму в 113 000 долларов, которую я разделил на две равные части, одну из которых взял себе, а другой положил начало фор­мированию фонда взаимопомощи для материально нуждающихся членов этой первой организованной мной экзотерической группы, группы для коллек­тивного самосовершенствования с программой, уже построенной в точном соответствии с моими идея­ми.

И вот, эта упомянутая моя четвертая беседа, об­щее содержание которой я хочу сейчас привести, имела место на этот раз в присутствии самого мис­тера Ориджа и нескольких из его бывших, так сказать, «первостепенных» защитников, теперь сидев­ших, конечно, «с хвостами, зажатыми между ног», и выражениями лиц неизменяемо «маслеными».

В тот вечер, после демонстрации музыки, как обычно, сочиненной за день до этого, и после ис­полнения по установившемуся обычаю моим секре­тарем по музыке и по выбору и желанию большин­ства присутствующих двух произведений из моей ранней музыки, я начал так:

«Согласно всем историческим данным и здраво­му логическому размышлению человек, в сравне­нии с другими внешними формами жизни, появля­ющимися и существующими на Земле, как по теле­сной организации, так и по уровню сложности фор­мы функционирования его психики во всех видах восприятия и проявления, должен быть, среди этих других внешних форм жизни, на самом деле пре­восходящим и так сказать «ведущим» в регулиро­вании правильности обычной жизни, а также в проявлении признаков достойного оправдания смысла и цели своего существования в процессе осуществления того, что предопределено нашим ОБЩИМ ОТЦОМ.

В общем процессе многообразной жизни на Зем­ле, как показывают нам эти самые исторические данные, это так и было вначале, и только впослед­ствии, когда возникло в психике людей — главным образом из-за их порока под названием лень — и с каждым поколением начало увеличивать силу свое­го действия на их общее бытие то «нечто», которое автоматически принуждает это их общее бытие по­стоянно желать и стремиться достичь покоя, и с тех пор, с усилением в человеке действия этого их фундаментального зла, в той же пропорции стало возрастать их отдаление от общей жизни, идущей на Земле.

Так же как правильность функционирования каждого из наших относительно независимых орга­нов зависит от правильности ритма общего функци­онирования всего организма, так и правильность нашей, жизни зависит от правильности автомати­ческой жизни всех внешних форм жизни, возника­ющих и существующих вместе с нами на нашей планете.

Поскольку общий ритм жизни на Земле, порож­денный космическими законами, состоит из совокуп­ности всех ритмов как человеческой жизни, так и всех других внешних форм жизни, то ненормальнос­ти ритма любой одной формы жизни, или даже толь­ко дисгармония, должны неизбежно вызывать ненор­мальность и дисгармонию в другой форме жизни.

Я начал говорить на такую абстрактную тему, на первый взгляд далекую от той, которую я предопре­делил вначале для вашего непосредственного интере­са, главным образом потому, что желая сегодня объяснить вам метод выполнения, так сказать, «кар­динального» упражнения для сознательной крис­таллизации в вас первого из семи психических дан­ных, присущих только человеку, я хочу дать вам информацию об этом аспекте объективной истины, для точного и широкого понимания которого необхо­димо сделать такое отступление общего характера.

Я считаю важным и для вас очень полезным за­метить, что этот аспект объективной истины в про­цессе человеческой жизни был всегда, с древней­ших времен на Земле, одной из основных тайн по­священных всех эпох и рангов, и знание его, как это уже установлено, могло бы само по себе содей­ствовать увеличению силы усвоения результатов, происходящих из этого первого, так же как и дру­гих упражнений.

Я хочу разъяснить вам кое-что только о той сово­купности космических веществ и свойств, присущих этой совокупности, которая не только в нашей чело­веческой жизни, но также в других внешних фор­мах жизни, является главным реализующим факто­ром, и которая, будучи «второй основной пищей», есть не что иное, как «воздух», которым мы дышим.

Воздух, из которого устроены элементы, необхо­димые для нашей жизни, чтобы быть трансформиро­ванными впоследствии в нашем организме в другие космические субстанции для нужд общей вселенс­кой реализации, как каждая определенная косми­ческая концентрация, состоит из двух видов актив­ных элементов со свойствами, совершенно противо­положными друг другу в своей совокупности.

Один вид активного элемента имеет субъектив­ный процесс эволюционного стремления, а другой инволюционного.

Воздух, как каждая определенная космическая концентрация, образованная благодаря всем видам общекосмических законов и разнообразных, выте­кающих из них вторичных законов, зависящих от положения и взаимодействия, в данном случае, на­шей планеты с другими крупными космическими концентрациями совокупности веществ, приобрета­ет и имеет множество специфических свойств.

Из всего этого множества свойств нам, в данном случае, нужно знать о том свойстве, которое с дав­них пор было в процессе человеческой жизни одной из главных тайн посвященных всех рангов всех эпох.

Это свойство то, что...»

ПЯТАЯ БЕСЕДА

в той же группе 19 декабря 1930 года

Я начал следующим образом:

Перед тем как расспросить вас, по установленно­му мной обычаю, чтобы лучше ориентироваться при давании дальнейших указаний — как теперь, например, расспрашивая вас о том, каким образом в результате ваших размышлений в «свободное вре­мя» в течение прошлой недели вы объяснили для себя и поняли мои указания относительно первого упражнения, которое я рекомендовал на третьей встрече с целью приготовления в вашем бытии «плодородной почвы» для возможности намеренно­го создания данных для импульсов, священных для человека, — я нахожу необходимым указать вам два других самостоятельных упражнения, которые входили в общую программу основанного мной Ин­ститута, но принадлежали к совершенно другому ряду упражнений, которые были тогда также для определенной категории учеников одними из так называемых «вспомогательных средств» для обре­тения своего собственного реального «я».

Кроме этих упражнений, о которых я сейчас го­ворю, а также информации о них, в которую я хочу сейчас посвятить вас, они, будучи для вас дей­ствительно хорошим средством для этой цели, по­могут вам, во-первых, понять многие детали смыс­ла и значения первого из семи, что называется, «кардинальных» упражнений, упомянутых мной, и во-вторых, вы, благодаря этой информации, узнае­те, между прочим, о двух определенных понятиях, которые с ранних веков среди всех категорий по­священных людей на Земле считались и в настоя­щее время считаются «секретами», и знакомство с которыми для среднего человека может, по убежде­нию этих посвященных, оказаться даже губитель­ным.

Вы должны знать, что на Земле, во все почти эпохи, люди, которые заслуживали стать подлин­ными посвященными, делились на три категории.

Посвященными, принадлежавшими к первой ка­тегорий, были те, кто благодаря своим намеренным страданиям и сознательным трудам достигли высо­кой степени того, что называется «Бытие», и за это получили название «Святых». Ко второй категории принадлежали те, кто благодаря тем же факторам приобрели огромный объем всех видов информа­ции, и к их именам добавлялся титул «Ученый»; а к третьей категории те, кто посредством опять же этих самых факторов достигли Бытия, а также про­светили себя относительно большого количества объективных истин, и к их именам добавлялось звание «Мудрец».

Первый из вышеупомянутых секретов в том, что в качестве средства самосовершенствования чело­век может использовать некоторое свойство, кото­рое имеется в его психике и которое даже имеет очень негативный характер. Это свойство может помогать самосовершенствованию и существует в людях вообще, особенно в современных людях и особенно в вас, и есть не что иное, чем то, что я много раз осуждал и что сами люди считают недо­стойным проявлением для человека, достигшего ответственного возраста — конечно, никогда не имея в виду самих себя — и называется «самооб­ман».

Такая, на первый взгляд, алогичность и такое утверждение, никак не соотносимое с человечес­ким здравым смыслом, а именно, что такое свой­ство, неподобающее психике взрослого человека, может сознательно быть использовано для такой неизмеримо высокой цели, получаются вследствие того факта, что постижение истин о возможностях самосовершенствования и реальное формирование в самом себе того, что для этого требуется, должно происходить не в обычном сознании человека, ко­торое в данном случае не имеет почти никакого значения, но в том, что называется подсознанием, и поскольку, благодаря всем видам случайностей, проистекающих из различных ненормальностей нашей обычной жизни, стало невозможно для че­ловека, особенно для современного человека, вос­принимать вообще что-либо и, так сказать, «пере­варивать» это непосредственно своим подсознани­ем, поэтому ему необходимо, как в ходе многих веков было экспериментально доказано людьми Чистого Разума, использовать специальные сред­ства для внедрения в свое подсознание некоторых разумных указаний, случайно воспринятых его обычным сознанием и не противоречащих его ин­стинкту, и это может быть сделано только посред­ством этого присущего ему свойства самообманного воображения.

Если вы поняли без всякого сомнения, что вам необходимо делать и как, и твердо надеетесь од­нажды достичь этого в реальности, вы должны вна­чале часто воображать, но только воображать, что это уже в вас есть.

Это необходимо главным образом для того, чтобы сознание, формирующееся в человеке в активном состоянии продолжалось бы также и в пассивном состоянии.

Для правильного понимания значения этого пер­вого вспомогательного упражнения прежде всего необходимо знать, что когда нормальный человек, то есть человек, уже имеющий свое реальное «я», свою волю и все другие качества реального челове­ка, произносит вслух или про себя слова «Я есть», то в нем всегда происходит, в его, как его называ­ют, «солнечном сплетении», так сказать, «ревербе­рация», то есть что-то вроде вибрации, чувства, или нечто подобное.

Такая реверберация может происходить также в других частях его тела, но только при условии, что при произнесении этих слов на них намеренно сконцентрировано его внимание.

Если обычный человек, не имеющий еще в себе данных для этой естественной реверберации, на знающий о существовании этого факта, будет с со­знательным желанием формирования в себе дан­ных, которые должны иметься в бытии реального человека, правильно и часто произносить эти самые и для него все еще пустые слова и будет вообра­жать, что эта самая реверберация в нем происхо­дит, то в конце концов за счет частого повторения он постепенно приобретет в самом себе, так сказать, теоретическое «начало» для возможности реального практического формирования в себе этих данных.

Тот, кто упражняется с этим, должен в самом начале, произнося слова «Я есть», воображать, что эта самая реверберация уже происходит в его сол­нечном сплетении.

Здесь, между прочим, любопытно заметить, что намеренной концентрацией этой реверберации на любой части своего тела человек может остановить любую дисгармонию, возникшую в этой части тела, то есть он может, например, излечить свою голов­ную боль концентрацией реверберации на той части головы, где он ощущает боль.

Вначале необходимо произносить слова «Я есть» очень часто и стараться никогда не забывать о том, чтобы получать эту реверберацию в своем солнеч­ном сплетении.

Без этой хотя бы воображаемо переживаемой ре­верберации произнесение вслух или про себя слов «Я есть» не будет иметь абсолютно никакого значе­ния.

Результат произнесения их без этой ревербера­ции будет такой же, как тот, что получается от автоматического ассоциативного мышления челове­ка, а именно, увеличение той субстанции в атмос­фере нашей планеты, из нашего восприятия кото­рой, и от ее смешения с нашей второй пищей, воз­никает в нас непреоборимое стремление разрушать различные ритмы нашей обычной жизни, тем или иным образом установленные на протяжении ве­ков.

Это второе упражнение, как я уже сказал, толь­ко приготовление; и когда вы приобретете уже, так сказать, умение переживать этот воображаемый процесс в самих себе, только тогда я дам вам даль­нейшие конкретные реальные указания для осуще­ствления в вас реальных результатов.

Прежде всего, сконцентрируйте большую часть вашего внимания на самих словах «Я есть», а меньшую часть сконцентрируйте на солнечном сплетении, реверберация же должна постепенно произойти сама по себе.

Вначале необходимо приобрести только, так ска­зать, «вкус» этих импульсов, которых вы в себе еще не имеете и которые вы на данном этапе може­те обозначить просто словами «Я есть», «Я могу», «Я хочу».

Я есть, Я могу, Я есмь могу. Я есть, Я хочу, Я есмь хочу.

В завершение моих объяснений этого вспомога­тельного упражнения я еще раз повторю, но в дру­гой формулировке, то, что я уже сказал.

Если «Я есть», только тогда «Я могу»; если «Я могу», только тогда я заслуживаю и имею объек­тивное право хотеть.

Без способности «мочь» не существует возможно­сти иметь что-либо; а также и права на это.

Сперва мы должны усвоить эти выражения как внешние обозначения этих импульсов, для того что­бы в конце концов приобрести сами эти импульсы.

Если вы несколько раз испытаете хотя бы просто ощущение того, что я только что назвал «вкусом» этих импульсов, священных для человека, вы мо­жете считать, что вам действительно повезло, пото­му что вы почувствуете тогда реальность возможно­сти приобрести когда-нибудь в своем бытии данные для этих поистине Божественных импульсов, при­сущих только человеку.

А на этих Божественных импульсах основан для человечества весь смысл всего существующего во Вселенной, начиная с атома и кончая всем суще­ствующим в целом — и, среди всего прочего, даже ваших долларов.

Для всестороннего усвоения обоих этих «вспомо­гательных» или, как их можно иначе назвать, «служебных» упражнений для овладения главным упражнением, я сейчас, в самом начале формирова­ния этой новой группы, составленной из различных людей, преследующих одну и ту же цель, нахожу необходимым предупредить вас о непременном ус­ловии для успешного достижения этой общей цели, и оно состоит в том, чтобы вы в ваших взаимоотно­шениях были искренними.

Безусловное требование такой искренности среди других разнообразных условий существовало, как это стало известно мне из различных достоверных источников, у людей всех прошлых времен и всех уровней интеллектуальности, где бы они ни собира­лись вместе для коллективного достижения некой общей цели.

По моему мнению, только при выполнении этого условия данной предполагаемой коллективной ра­боты возможно добиться реального результата в до­стижении этой цели, которую сам человек себе по­ставил и которая уже стала для современных лю­дей почти недостижимой.

Каждый из вас, став равноправным участником этой группы, вновь сформированной для достиже­ния одного и того же, так сказать, «идеала», дол­жен всегда бороться с такими импульсами, неиз­бежно возникающими в вас и недостойными чело­века, как «любовь к себе», «гордость», «чванство» и так далее, и не стыдиться быть искренними, от­вечая на вопросы о ваших наблюдениях и констатациях в связи с упражнениями, которые я рекомен­довал.

Любая информация, исходящая от любого из вас, имеющая отношение к разъяснению различ­ных деталей этого первого упражнения, которое является теперь для вас всех центром тяжести, мо­жет иметь, в коллективной работе, великую цен­ность в деле помощи друг другу.

В данном случае, вы не должны бояться быть искренними друг с другом.

Занимаясь решением вопросов, касающихся этой общей великой цели, каждый из вас должен всегда понимать и инстинктивно чувствовать, что все вы в определенном смысле подобны друг другу и что ус­пех одного зависит от успеха других.

Никто из вас сам по себе не способен сделать ничего реального; поэтому, даже из одной эгоисти­ческой цели, помогайте друг другу в этой вновь сформированной группе, которую можно также на­звать братством. Чем искреннее вы друг с другом, тем полезнее будете вы друг другу.

Конечно, быть искренними нужно только здесь, в группе, и в вопросах, относящихся к общей цели.

Искренность вообще со всеми является слабос­тью, рабством и даже признаком истерии.

Хотя нормальный человек должен уметь быть искренним, однако он должен знать, когда, где и с какой целью необходимо быть искренним.

И в этом данном случае быть искренним очень желательно. Поэтому, без стеснения, говорите обо всех результатах, полученных вами при выполне­нии этого упражнения.

Я считаю необходимым перед тем, как объяс­нить некоторые детали, снова сказать немного о специфической совокупности результатов общего функционирования в человеческой психике того, что называется «вниманием».

Хотя в нормальном человеке это внимание в пас­сивном состоянии есть «нечто», составленное из смешанных в определенной пропорции результатов скоординированных действий всех трех независи­мых автоматизированных частей его индивидуаль­ности, и всегда является единым целым, однако в активном состоянии такой человек может созна­тельно сконцентрировать все это свое внимание на чем-либо — или на некой части его существа, или на чем-то внешнем для него — с такой, так ска­зать, «собранностью», что все ассоциации, автома­тически происходящие в нем, которые, будучи за­кономерными результатами общего функциониро­вания его организма, должны всегда, пока он ды­шит, неизбежно происходить в нем, совершенно перестанут мешать ему.

Здесь можно было бы так же заметить, что, со­гласно достоверной информации, дошедшей до нас из очень древнего прошлого, учеными людьми тог­да было ясно установлено и очень определенно под­тверждено, что эти автоматически текущие ассоци­ации никогда не прекращаются, пока человек жив, а в некоторых людях по инерции продолжаются еще несколько дней после смерти.

Говоря об этих ассоциациях, автоматически про­текающих в человеке, я мог бы также, между про­чим, так сказать, «просветительно разъяснить» еще один на первый взгляд незначительный аспект фе­номенальной тупости людей, которые верят и при­писывают какое-то значение всем своим глупым « сновидениям ».

Когда человек на самом деле нормально спит, его внимание — качеством которого обусловлена

эта самая, так сказать, «градация» разницы между бодрствующим состоянием и сном — также спит, то есть его внимание, в соответствии с естественны­ми свойствами его организма, накапливается в не­кий запас соответствующей концентрации для дальнейших необходимых интенсивных проявле­ний.

Но когда из-за некой дисгармонии в общем фун­кционировании организма человека — чаще всего из-за ненормальной траты в его бодрствующем со­стоянии естественно накопленной энергии — эта часть общей психики его бодрствующего состояния не способна нормально восполняться во время сна, тогда, из ассоциаций, текущих в нем, констатируе­мых его вниманием, так сказать, «кусок здесь, ку­сок там», получаются эти знаменитые «сновиде­ния», то есть человеческая глупость.

Во-вторых, нормальный человек может намерен­но разделять все свое внимание, о котором я уже говорил, на две или даже три отдельные части, и концентрировать каждую из них на различных не­зависимых объектах внутри или вокруг себя.

Будет очень полезно, по моему мнению, для про­дуктивности дальнейшей работы в этой вновь сфор­мированной нашей группе, если сейчас, как раз перед объяснением вам метода выполнения этого второго вспомогательного упражнения, я скажу вам также, что когда я составил детальный план для моего Института, упоминавшийся здесь уже много раз, я уже тогда был убежден в невозможно­сти точного объяснения и полного формулирования в словах различных тонких нюансов выполнения каких-либо намеренных опытов и упражнений с целью самосовершенствования, и, зная вместе с тем о существовании у наших далеких предков специального метода, который тогда назывался «принци­пом иллюстративного внушения» с целью лучшего восприятия новой информации, я поэтому ввел так­же и этот метод в общую программу и часто ис­пользовал его в некоторых обстоятельствах; и те­перь ввиду того факта, что я намереваюсь, когда начнется работа в этой вновь сформированной груп­пе последователей моих идей, также использовать этот метод, я поэтому считаю целесообразным и уместным для объяснения приемов выполнения этого второго вспомогательного упражнения при­держиваться отчасти этого, по моему мнению, для таких случаев единственно верного и полезного ме­тода.

И вот, как вы видите, я сейчас сижу с вами, и хотя я смотрю на мистера Л., однако я намеренно направляю все мое внимание, которое вы не спо­собны видеть, на мою ступню, и следовательно любое проявление мистера Л., происходящее в пределах моего поля зрения, я вижу только авто­матически — мое внимание, которое в настоящий момент является единым целым, находится в дру­гом месте.

Теперь все это мое внимание я намеренно разде­ляю на две равные части.

Первую часть я сознательно направляю на не­прерывную констатацию ощущения процесса, про­исходящего во мне, моего дыхания.

Посредством этой части моего внимания я опре­деленно чувствую, что нечто происходит во мне с воздухом, который я вдыхаю.

Я прежде всего ясно чувствую, что, когда я вды­хаю воздух, большая его часть, проходящая через мои легкие, выходит обратно наружу, а меньшая часть остается и как бы оседает там, и затем я чув­ствую, что эта осевшая часть постепенно проникает внутрь и как бы распространяется по всему моему организму.

Вследствие того факта, что только часть моего внимания занята наблюдением процесса дыхания, происходящего во мне, все мыслительные, эмоцио­нальные и рефлекторные ассоциации, автоматичес­ки протекающие в моем существе, продолжают от­слеживаться свободной частью моего внимания, и отвлекать ту первую часть моего внимания, наме­ренно направленную на определенный объект, но уже в гораздо меньшей степени.

Теперь я направляю вторую часть моего внима­ния в свой головной мозг с целью наблюдения и возможной констатации какого-либо происходяще­го в нем процесса.

И я уже начинаю чувствовать в нем, из всей со­вокупности автоматически текущих ассоциаций, возникновение чего-то очень тонкого, почти неза­метного для меня.

Я не знаю точно, что это такое, и не хочу знать, но я определенно констатирую, чувствую и ощу­щаю, что это есть некое определенное «нечто», воз­никающее из процесса автоматически происходя­щих в моем головном мозгу ассоциаций ранее со­знательно воспринятых впечатлений.

В то время как эта вторая часть моего внимания занята вышеописанным, первая часть продолжает все время непрерывно наблюдать, так сказать, с «сосредоточенным интересом», результаты происхо­дящего во мне процесса дыхания.

Теперь я сознательно меняю направление этой второй части моего внимания и, непрерывно «по­мня все целое самого себя», помогаю этому нечто, возникающему в моем головном мозгу, течь прямо в мое солнечное сплетение. Я чувствую теперь, что оно течет. Я больше не замечаю никаких происхо­дящих во мне автоматических ассоциаций.

Окончив этот мой, так сказать, «монолог», я продолжал говорить им, теперь обычным образом, следующее:

Несмотря на тот факт, что я проделал сейчас это упражнение здесь среди вас для иллюстративного объяснения вам его деталей и, следовательно, про­делал его в условиях, не вполне соответствующих возможности накопления в моем существе всех бла­готворных результатов этого упражнения, тем не менее я уже сейчас в настоящий момент начинаю чувствовать себя несравненно лучше, чем до начала демонстрации.

Благодаря тому, что мое «солнечное сплетение» намеренно и непосредственно вбирает в себя есте­ственные продукты переработки воздуха, которым я дышал, и продукты, возникающие в моем голов­ном мозгу, прежних сознательно воспринятых впе­чатлений, я чувствую теперь намного более полно, что «Я есть», «Я могу» и «Я могу хотеть».

Но вы, пожалуйста, не впадайте в слишком большой энтузиазм и не слишком воодушевляйтесь в связи с этим моим состоянием, которое вы живо ощущаете и которого вам тоже хотелось бы дос­тичь.

Оно пока еще не может появиться у каждого из вас. Этим моим упражнением, которое мне при­шлось проделать здесь, среди вас, с целью объясне­ния, в моем существе был произведен результат, ре­ально ощущаемый всеми вами, потому, что я уже имею полностью определенное субъективное «я», и все составляющее его уже более или менее приспосо­билось к продуктам соответствующих впечатлений и естественного регулирования организма.

И поэтому это мое «я» поглощает эту естествен­ную пищу, соответствующую ему, более интенсив­но.

Вы же, до поры до времени, не должны ожидать такого явно выраженного результата от ваших на­меренных повторений этого упражнения.

Не делайте, до поры до времени, этого упражне­ния с целью быть сильными; это для вас также лишь подготовка к тому, чтобы когда-нибудь иметь свое собственное «я», и, кроме того, к констатации, с несомненной уверенностью, тех двух реальных источников, из которых это «я» может возникнуть.

Теперь, без философствования и без ваших, для вас, губительных дискуссий, попробуйте прежде всего понять совокупность всего, что я сказал сегод­ня, а затем делайте это упражнение сами, но без всяких надежд или ожиданий каких-то определен­ных результатов.

ВНЕШНИЙ И ВНУТРЕННИЙ МИР ЧЕЛОВЕКА

Хотя предмет, который я хочу осветить текстом этой главы последней книги моих писаний, полнос­тью отсутствует в мышлении современных людей, тем не менее из невежества относительно этого предмета происходит величайшая часть, если не все, недоразумений, имеющих место в процессе на­шей общей жизни.

Не только все причины почти всех недоразуме­ний нашей общей жизни происходят от недостатка понимания значения данного предмета, но, кроме того, исключительно в нем содержатся все ответы о возможности разрешения главной проблемы наше­го существования.

То есть благодаря только распознанию и всесто­роннему пониманию смысла и значения этого пред­мета возможно разрешить проблему продолжения человеческой жизни.

Перед началом дальнейшего развития этого воп­роса я хочу привести содержание одной древней рукописи, с которой я познакомился случайно в совершенно исключительных жизненных обстоя­тельствах.

Эта древняя рукопись, содержание которой я намереваюсь использовать, является од­ной из реликвий, которая передается из поколения в поколение очень ограниченным числом людей, то есть «Посвященными» — не такими «посвященными», однако, число которых за последнее время очень умножи­лось в Европе, а настоящими. В данном случае, «Посвященными» эзоте­рической секты, которая до сих пор суще­ствует в одном из удаленных уголков Цен­тральной Азии.

Текст этой рукописи изложен, как дела­лось в древности, «подоболизовано», в сим­волической форме, или, как это называет­ся в эзотерической науке, «уподоблением», то есть аллегорически — совершенно от­лично от формы, теперь установившейся в мышлении современных людей. Поскольку различие между этими формами мне хорошо известно, я попытаюсь перевес­ти смысл этого текста как можно точнее, но в согласии с формой мышления, устано­вившейся теперь среди современных людей. В этой древней рукописи говорится следу­ющее:

Общая психика каждого человека по дос­тижении зрелости,-которая начинается в среднем у мужского пола в двадцать лет, а у женского пола в начале тринадцатого года, состоит из трех совокупностей фун­кций, которые не имеют друг с другом по­чти ничего общего.

Действие всех трех из этих независимых совокупностей функций в общем существе человека, достигшего зрелости, происхо­дит одновременно и непрерывно. Все факторы, составляющие и производя­щие эти три совокупности функций, начи­нают и прекращают формироваться в че­ловеке в различные периоды его жизни. Факторы, производящие в человеке первую совокупность функций, если не использу­ются специальные меры, образуются, как 6ыло установлено очень давно, только в детстве: у мальчиков — в среднем до воз­раста одиннадцати лет, а у девочек — до возраста семи лет.

Факторы, производящие вторую совокуп­ность функций, начинают возникать у мальчиков с возраста девяти лет, а у де­вочек даже с возраста четырех лет, про­должая формироваться в различных случа­ях в течение разных периодов времени, примерно до достижения зрелости. И факторы, производящие третью сово­купность, начинают формироваться со времени достижения зрелости, продолжая действовать у среднего мужчины в нынеш­нее время только до возраста шестидеся­ти лет, а у женщин только до возраста сорока пяти лет.

Но в случае людей, которые сознательно усовершенствовали себя до так называе­мого «состояния бодрствования всех цен­тров», то есть до состояния способности в своем бодрствующем состоянии думать и чувствовать по своей собственной инициативе, эти факторы продолжают фор­мироваться у мужчины до возраста трехсот лет, у женщины до возраста двухсот.

Формирование всех факторов для функцио­нирования этих трех полностью отдель­ных совокупностей функций происходит у людей в соответствии также с универ­сальным, законом «трех». Для образования факторов первой совокуп­ности «анодным началом» служат, с од­ной стороны, все виды непроизвольно вос­принятых внешних впечатлений и, с дру­гой стороны, впечатления, происходящие от так называемой «дремоты всех цент­ров»; а «катодным началом» служат ре­зультаты рефлексов организма, главным образом тех органов, свойства которых имеют наследственный характер. Для образования факторов второй совокуп­ности «анодным началом» служат вне­шние впечатления, воспринятые. под опре­деленным давлением и имеющие поэтому характер намеренно внедренных извне, а «катодным началом» — результаты функ­ционирования факторов, образованных из впечатлений, подобных тем, что восприни­мались прежде.

Факторы третьей совокупности функций образуются из результатов «созерцания», та есть из результатов, полученных от «свободного контакта» друг с. другом фак­торов первых двух, совокупностей, для ко­торого при атом результаты второй сово­купности служат «анодным началом», а результаты первой совокупности служат «катодом».

Одним из свойств действия всех трех от­дельных совокупностей функций, состав­ляющих общую психику человека, является то, что при различных вариантах «сво­бодного контакта» между действиями этих трех независимых совокупностей функций в каждой из них производится отпечаток процессов, происходящих в дру­гих совокупностях, а также процессов, происходящих во внешнем окружении дан­ного человека, которым случиться попасть в сферу субъективного действия его орга­нов восприятия.

Часть этого свойства, наличествующего в общем бытии человека, обычно восприни­маемая людьми, это то, что называется «вниманием».

Уровень чувствительности проявления этого свойства или, как иначе определяет­ся древней наукой, «сила охвата» этого «внимания» зависит полностью от так называемой «градации общего состояния» данного человека.

Для определения этого свойства человека, которое называется «вниманием», суще­ствует, кстати, в древней науке следую­щая словесная формулировка: «УРОВЕНЬ СМЕШЕНИЯ ТОГО, ЧТО ОДНО И ТО ЖЕ В ИМПУЛЬСАХ НА­БЛЮДЕНИЯ И КОНСТАТАЦИИ В ПРО­ЦЕССАХ ОДНОЙ СОВОКУПНОСТИ, С ТЕМ ЖЕ САМЫМ, ВОЗНИКАЮЩИМ В ДРУГИХ СОВОКУПНОСТЯХ». Эта вышеупомянутая «градация общего состояния» человека простирается, как формулирует это наука, от сильнейшей субъективной интенсивности «самоощу­щения» до величайшей установленной сте­пени «потери себя».

Эта совокупность всегда становится ини­циирующим фактором для осуществления общего функционирования этих трех от­дельных совокупностей,  представляющих общую психику человека, в котором в данный момент эта «градация общего состояния»; имеет свой центр тяжести.

Я привел эту на первый взгляд фантастическую гипотезу наших далеких предков в начале освеще­ния данного вопроса, во-первых, потому что это может быть очень хорошим отправным пунктом для всего исследующего, и во-вторых, потому что мои собственные попытки прояснить для себя ис­тинное значение этой гипотезы привели меня к выводам, которыми я хочу поделиться с моими читателями в настоящей главе.

Из содержания этого древнего «фантастическо­го» научного предположения тем, что интриговало меня лично в течение многих лет, была, главным образом, упомянутая словесная формулировка: «Уровень смешения того, что одно и то же в им­пульсах наблюдения и констатации в процессах одной совокупности, с тем же самым, возникаю­щим в других совокупностях».

Признавая огромную значимость всего остально­го в этой гипотезе, я никак не мог понять смысла этой формулировки.

Особенно меня интриговали слова «то, что одно и то же». Что это за «одно и,то же»? Почему «одно и то же»? Для какой цели это особое «тожество»?

Даже та идея, абсурдная для всех современных ученых, что в человеке одновременно происходит три ассоциации, имеющие независимую друг от друга природу, не удивила меня, и я принял ее с чувством великого уважения к знанию древних.

А не удивила она меня потому, что раньше, в ходе моих специальных исследований всего, оче­видно имеющего отношение к психике человека, проводимых с помощью всех видов эксперимен­тальных средств науки «гипнотизм», я заметил и твердо установил, что в человеке одновременно про­текают три вида ассоциаций: мысли, чувства и ме­ханического инстинкта.

Важнее всего то, что не только эти три независи­мых друг от друга вида ассоциаций протекают од­новременно, но что в них принимают участие про­дукты из трех различных источников, имеющихся в человеке для трансформации трех разных видов так называемого «космического оживотворения».

Эти источники расположены в человеке следую­щим образом: первый — в одной из частей головно­го мозга, второй — в одной из частей позвоночного столба, третий — в одной из частей солнечного сплетения.

Эти три вида ассоциаций в одном человеке объясняют то особое ощущение, замечаемое време­нами каждым, как будто внутри него живут не­сколько существ. Тем, кто хочет познакомиться бо­лее полно с этими вопросами, я советую изучить, то есть не просто прочесть, но углубиться в нее, главу первой серии моих писаний под названием «Святая планета "Чистилище"».

По прочтении только что написанного во мне невольно возникает вопрос: что именно читателю покажется более фантастическим — то, что напи­сал я сам, или приведенная Мной гипотеза наших далеких предков.

Мне кажется, что каждый читатель при первом сравнении их найдет, что и то, и другое одинаково плохо. Немного позже он обвинит только одного меня в том, что я, живя в наше цивилизованное время, пишу такую бессмыслицу.

Он, конечно, простит предков, потому что будет способен поставить себя на их место, и с присущим ему здравомыслием рассудит примерно так:

«Как их можно винить в том, что в их время нашей цивилизации еще не существовало? И раз уж они стали учеными, должны же были они чем-нибудь заниматься. А в сущности ведь в то время не было ни одной электрической машины, даже самой простейшей».

Не в силах удержаться, и снова обнаружив одну из моих слабостей, состоящую в, как говорится, «отпускании шуток» в самые серьезные моменты моих писаний, я хочу воспользоваться этим слу­чайным отклонением от основной темы, чтобы опи­сать совершенно особое совпадение, которое про­изошло несколько дней назад, в связи с написани­ем этой моей последней книги.

В связи с написанием этой книги было, в общей сложности, очень много совпадений, на первый взгляд очень странных, но которые при более вни­мательном изучении оказались закономерными.

Конечно, я не буду писать обо всех этих совпаде­ниях, это было бы невозможно — мне бы, навер­ное, пришлось написать десять других книг.

Тем не менее для лучшей характеристики этих странных совпадений и последствий, возникших из них, мешающих изложению этой книги, я опишу, помимо только что упомянутого одного, случивше­гося позавчера, еще одно, самое первое, которое произошло 6 ноября 1934 года, в первый день во­зобновления моего писания.

Как я уже говорил в прологе, я решил, после годового перерыва в моем писании, снова начать писать 6 ноября, то есть в тот самый день, в кото­рый семь лет назад я решил раз и навсегда непре­менно выполнить все задачи, необходимые моему бытию.

В этот день, будучи в то время в Нью-Йорке, я пошел рано утром в кафе «Чайльдс», расположен­ное около Колумбус-Серкл, в которое я ходил каж­дое утро, чтобы там писать.

Мои американские знакомые, кстати, между со­бой называют это кафе «Чайльдс» Cafe de la Paix, потому что это кафе здесь, в Америке, служило мне в течение всего периода моей писательской деятель­ности тем же, что и парижское Cafe de la Paix.

В то утро я чувствовал себя как «ретивая ло­шадь», выпущенная на волю после многомесячного заточения в конюшне.

Мысли «толпились» во мне, главным образом мысли, относившиеся к работе.

Работа шла так хорошо, что к девяти часам мне удалось написать около пятнадцати страниц без единого исправления.

Вероятно, мне удалось это потому, что, хотя я поставил себе задачу не допускать в себе какого-либо активного мышления, я должен тем не менее признаться, что в течение последнего месяца я не делал больших усилий и вследствие этого размыш­лял, невольно и наполовину автоматически, как начать эту книгу, которая будет не только последней, но также «собирательно завершающей» все мои писания.

Около половины одиннадцатого в кафе вошли несколько моих старых знакомых, трое из которых считались там писателями, и, сев за мой столик, стали пить свой утренний кофе.

Один из них многие годы работал для меня над переводами моих писаний на английский язык.

Я решил воспользоваться его приходом, чтобы узнать, как будет «звучать» начало этой моей пос­ледней книги.

Я дал ему перевести только что написанные страницы и продолжал писать.

Мы оба работали, пока другие пили кофе и раз­говаривали. В одиннадцать часов, чтобы немного отдохнуть, я попросил переводчика прочесть вслух то, что он уже перевел.

Когда он дошел в переводе до выражения, упот­ребленного мной, «намеренное страдание», я пре­рвал его чтение, потому что он перевел слово «на­меренное» как «добровольное».

Когда я попытался объяснить огромную разницу между добровольным и намеренным страданием человека, возникла, как обычно в таких случаях, общая филологическая дискуссия.

В разгар спора одного из нас позвали к телефо­ну. Он быстро вернулся и взволнованно объявил, что кто-то хочет поговорить со мной лично.

Из телефонного разговора я узнал, что только что пришла телеграмма из Лондона о том, что мис­тер Оридж умер в это самое утро.

Эта новость была такой неожиданной, что я сна­чала даже не понял, в чем дело.

Когда же я осознал ее, она сильно меня порази­ла.

Она особенно поразила меня потому, что в тот самый момент я вспомнил некоторые события, свя­занные с этим днем и этим человеком.

Сразу же в моем сознании стали возникать раз­личные выводы, которые я сделал в моей прошлой жизни, но которые не были еще сформированы в убеждение, относительно факта «заметных совпаде­ний», имеющих место в наших жизнях.

В данном случае, странность этого совпадения заметно проявилась в том; что в эту самую ночь, ровно семь лет назад, когда во мне оформилась пер­вая из тех идей, на которых сбудет основано содер­жание начатой сегодня книги, я продиктовал пись­мо именно этому человеку и упомянул в нем мно­гие из этих мыслей.

Я продиктовал ответ на частное письмо этого человека о возможности излечить его хроническую болезнь, от которой, как кажется, он и умер.

Это была полночь 6 ноября 1927 года. Я лежал без сна в водовороте гнетущих мыслей и, стараясь подумать о чем-нибудь, чтобы отвлечь себя немного от моих тягостных мыслей, вспомнил по ассоциа­ции, среди других вещей, об этом письме, получен­ном несколько дней назад.

Думая о его письме и считая его отношение доб­рожелательным, недавно доказанным мне, я, совер­шенно без жалости, разбудил моего секретаря, ко­торый спал в той же квартире, и продиктовал от­вет.

В то время мистер Оридж считался, и на самом деле был, наиболее важным лидером в распростра­нении моих идей во всей северной части Северной Америки.

Так как в те дни я был переполнен мыслями о моей собственной болезни и почти совершенно убежден в возможности поправления моего здоро­вья с помощью намеренного страдания, я, конечно, посоветовал ему делать то же самое, но в форме, соответствующей его индивидуальности и условиям его обычной жизни.

Я не буду рассказывать здесь о его последующих письмах и наших личных беседах в связи с его бо­лезнью и о моем совете; я только замечу, что сущ­ность причины неудачи моего совета может быть объяснена любому читателю словами, появляющи­мися в одной из глав этой третьей серки и исходя­щими из- его собственных уст.

Среди многих невыгодных последствий этого со­бытия, а именно смерти мистера Ориджа, невыгод­ных для меня и для моих писаний, было то, что с того дня, 6 ноября, в течение двух месяцев, несмот­ря на мое постоянное желание и постоянные уси­лия, я не был способен прибавить ни одного слова к тому, что я написал до половины двенадцатого в то утро.

И я не мог этого сделать вследствие пробужде­ния одного из тех факторов, который возникает непременно в психике современных людей, особен­но американцев, совокупность которого является причиной того, что в них даже зарождение различ­ных импульсов становится механическим.

В противоположность установившемуся обычаю моих прежних визитов в это мое пребывание я из­бегал всех встреч с моими тамошними знакомыми, кроме нескольких человек, необходимых для вы­полнения моей цели.

Но теперь каждый из огромного числа людей, знавших меня там, и кто узнал из газет или из теле­фонных разговоров — обычная привычка здесь — о смерти моего близкого друга, мистера Ориджа, вследствие упомянутого действия этого автомати­чески возникающего фактора, считали своим дол­гом разыскать меня, чтобы выразить свое так назы­ваемое «соболезнование».

И приходили, и звонили по телефону не только люди, которые были членами той группы, которую вел мистер Оридж, но также люди, о чьем суще­ствовании я не имел ни малейшего представления.

Среди этих последних было много знакомых, кого» как выяснилось, я встречал только однажды и только случайно в свой первый визит сюда один­надцать лет назад.

Даже по утрам, когда я приходил в кафе рабо­тать, какой-нибудь мистер или миссис или еще кто-нибудь уже сидели там и ждали меня.

И уходили Он или Она не раньше, чем другой или другая подходили к моему столу, и непременно с очевидно фальшивым, печальным лицом.

Каждый из этих визитеров сразу «разражался» своим «How do you do, Mr. Gurdjieff» и продолжал одной и той же неизбежной стереотипной фразой: «Ах, я очень сожалею о смерти мистера Ориджа!»

Что я мог ответить на это? Вопрос смерти — это тот вопрос, который отменяет все установленные и субъективные условия нашей жизни.

В данном случае, я не мог использовать свое обычное средство держания на расстоянии этих ви­зитеров, не дававших мне работать.

Это означало бы немедленное и бессмысленное порождение новых и усердных распространителей сплетен, подрывающих доверие ко мне.

Еще перед приездом в Америку у меня было на­мерение, как только я начну писать эту мою после­днюю книгу, вместе с этим совершать поездки, как можно чаще, в те штаты Северной Америки, в ко­торых были организованы группы последователей моих идей.

Так, я рассчитал, что одновременно с выполне­нием в назначенный срок всех задач, которые я себе поставил, я бы окончил эту последнюю книгу, а также организацию всего необходимого для рас­пространения первой серии моих писаний.

И поэтому, чтобы изменить возникшие обстоя­тельства, которые мешали моей работе, я как мож­но быстрее отправился в поездку сначала в Вашин­гтон, затем в Бостон, а оттуда в Чикаго.

Но ничего не помогало — та же самая вещь по­вторялась везде!

Вероятно, это в какой-то степени объяснимо, что люди, знавшие меня в этих городах, считали необ­ходимым выразить мне свое соболезнование, так как почти все они лично знали мистера Ориджа и имели отношения со мной.

Но то, что американские знакомые из некоторых далеких Южных штатов Северной Америки также начали делать это, — было уже настоящей «чу­шью».

Среди людей в Южных штатах, выражавших мне свое на весь мир знаменитое «соболезнование», были такие, кто не только никогда не видел мисте­ра Ориджа, но никогда даже не слышал о его суще­ствовании.

Они просто узнали несколько дней назад о том, что он умер и что он был одним из моих главных помощников.

И таким образом, среди множества неожиданно возникших обстоятельств, препятствовавших мне в этот период в выполнении «Бытие-задачи», кото­рую я сам себе поставил, вдруг неожиданно возникла и надолго установилась эта порочная сла­бость, получившая гражданство в общей психике современного человека, — «выражать соболезнова­ние».

Мне только что пришло в голову, что те мысли, которые я высказал на одной встрече с маленькой группой в пригороде в связи со смертью мистера Ориджа, могли бы помочь лучшему объяснению смысла и значения всего содержания этой главы, и я поэтому решил заново припомнить эти мысли и привести их здесь.

На этой встрече, за чашкой кофе, мы говорили о различных привычках, которые овладевают нами еще в детстве и которые порабощают нас в зрелом возрасте.

В этот момент пришел один из их товарищей, с веселым, жизнерадостным лицом. Опаздывая, он, вероятно, шел быстрее чем обычно и не ожидал наткнуться здесь на меня. Но как только он меня увидел, выражение его лица изменилось, и, подой­дя ко мне, он сразу же «разразился» своим велико­лепным изречением, выученным наизусть из како­го-нибудь списка «соболезнований».

В этот момент я уже не мог больше сдерживать себя и, повернувшись ко всем, сказал: «Вы слыша­ли эту особую интонацию, совершенно не свой­ственную ему, с которой ваш товарищ, только что пришедший, произнес свою напыщенную речь?

Вы слышали?.. Хорошо. В таком случае, теперь попросите его, то есть умолите его, пожалуйста, однажды в своей жизни сделать исключение и ска­зать честно, имеет ли его «внутреннее», то есть ре­альное существо хоть какую-то связь со словами, которые он произносит.

Конечно, никакой. И как может быть иначе, если, прежде всего умерший не был его «братом по крови», и, во-вторых, он никак не может ни знать, ни чувствовать отношения к этому событию челове­ка, которому он адресует свою цветистую речь.

Его слова были сказаны совершенно механично, без малейшего участия его сущности, и он сказал их только потому, что в его детстве его няня научи­ла его в таких случаях «поднимать правую ногу, а не левую».

Но почему нужно быть неискренним даже в тех случаях, когда нет абсолютно никакой пользы в этом для вашей сущности, даже для удовлетворе­ния вашего эгоизма?

Разве недостаточно того, что наша ежедневная жизнь и так переполнена неискренностью вслед­ствие установившихся ненормальных привычек на­ших взаимоотношений?

Непременно выражать соболезнование при смер­ти любого и каждого — это одна из таких пороч­ных привычек, воспитываемых в детстве, и из-за всей совокупности которых наши наполовину наме­ренные действия оканчиваются полностью автома­тически.

Выражать свое соболезнование кому-нибудь в случае смерти близкого человека считалось в древ­ние времена аморальным, даже преступным дей­ствием.

Вероятно, это считалось таковым потому, что легко может оказаться, что в сущности того челове­ка, к которому обращаются таким образом, мучи­тельное чувство потери близкого человека еще не улеглось, и этими пустыми словами соболезнования ему вновь напоминают об этом, и страдание его во­зобновляется.

От такой привычки, общепринятой в наше вре­мя в случае смерти любого человека, никто не по­лучает никакой пользы, а человек, к кому таким образом обращаются, только великий вред.

Такие привычки, установившиеся в современной жизни, особенно оскорбляют меня, вероятно, пото­му, что я имел возможность познакомиться с обы­чаями, принятыми в таких случаях в жизни лю­дей, живших много веков до нас.

Много тысяч лет назад, когда человек умирал, в первые три дня никого не должно было быть на месте этого печального события, кроме священни­ков и их помощников.

Только на второй день собирались все родствен­ники и родственники по мужу или жене, а также соседи, знакомые и даже незнакомые, которые хо­тели прийти.

В присутствии всех собравшихся священники сначала исполняли религиозные церемонии у две­рей дома, а затем, вместе со всеми, несли умершего на кладбище, где они снова исполняли особый ри­туал, а затем хоронили его.

После этого, если покойный был мужчина, все мужчины возвращались в его дом; если женщина, то все женщины. Все другие отделялись и возвра­щались домой.

Эти люди, которые возвращались в дом покойно­го, прежде всего ели и пили, но только ту еду, со­ставляющие части для которой сам умерший заго­товил еще при жизни для этой цели.

После этой трапезы они собирались в самой большой комнате дома, садились и начинали так называемый «Пир воспоминаний», вспоминая и рассказывая только плохие и злые дела умершего за всю его жизнь.

И это они делали ежедневно в течение трех дней. После этой своеобразной трехдневной процедуры, или, как теперь можно было бы это назвать, «не оставив живого волоса на его голове», или, как они сами называли это, «отмыв кости умершего до бе­лизны слоновой кости», все принимавшие в этом участие собирались в доме покойного ежедневно в течение семи дней, но на этот раз по вечерам после завершения своих дневных дел.

В эти семь дней еду уже не подавали, но в той комнате, в которой происходило собрание, постоян­но курились многие различные виды благовоний, приобретенных умершим или его наследниками.

Все присутствующие сидели или стояли на коле­нях и в хорошо известной атмосфере, создаваемой благовониями, они сначала выбирали своим веду­щим самого достойного по возрасту и репутации, а затем отдавались размышлениям о неизбежности своей собственной смерти.

В определенные интервалы ведущий говорил всем присутствующим следующее:

«Не забывайте, как он жил, тот, чье дыхание еще не совсем исчезло из этого места, как он вел себя недостойно человека и не принимал в расчет того, что ему, как и другим, придется умирать».

После этих слов ведущего все присутствующие должны были вместе петь следующее:

«О вы, святые высшие силы и бессмертные духи наших предков, помогите нам держать смерть все­гда перед своими глазами и не поддаваться соблаз­ну».

Я больше ничего не добавлю к рассказанному, но оставлю каждому из вас решать для себя, какая польза была бы в том, если бы такой «дикий» обы­чай установился в наше время.

Я надеюсь, что вы теперь частично понимаете, почему именно эти ваши «выражения соболезнова­ния» действуют на мое внутреннее существо почти таким же образом, как ваши американские «продук­ты» питания действуют на английское пищеварение.

Было бы желательно для всех, для Бога, для умершего, для вас, для меня и даже для всего чело­вечества, если бы при смерти любого человека вме­сто процесса произнесения бессмысленных слов в вас происходил процесс реального осознания вашей собственной грядущей смерти.

Только полное осознание человеком неотврати­мости своей собственной смерти может разрушить эти, внедренные в нас нашей ненормальной жиз­нью, факторы выражения различных аспектов на­шего эгоизма, этой главной причины всего зла в нашей общей жизни.

Только такое осознание может снова вызвать к жизни в человеке те ранее существовавшие, боже­ственные признаки подлинных импульсов — веру, любовь и надежду».

Когда я говорил все это, мне вспомнились, не знаю почему, слова одной старинной персидской песни и, совершенно непроизвольно, я сразу же их привел.

И вследствие этого непроизвольного срыва я был вынужден, чтобы скрыть в тот момент от сознания присутствующих степень моего автоматического мышления, волей-неволей взять на себя труд объяснения; на английском содержания текста этой песни.

Словами этих древних персидских стихов выра­жена одна научная мудрость, которую можно было бы выразить на вашем обычном языке примерно следующим образом:

 

Если бы человек имел душу,
Давным-давно уже бы на Земле
не осталось места
Для ядовитых растений или диких зверей,
И даже зло должно было бы перестать
существовать.

Душа — для ленивой фантазии,
Роскошь для не отказывающего себе
в страдании;
Это показатель личности,
Путь и связующее звено с Создателем
и ТворЦом.

Душа — это осадок образования,
Первый источник терпения;

Это также доказательство заслуживания
Сущностью вечного Бытия.

Руководитель воли,
Ее присутствие — это «Я есть».

Это часть Всего Сущего,
Это было так и всегда будет.

 

В общем, несмотря на мое неугасимое желание работать и несмотря на тот факт, что при любой подходящей или неподходящей возможности я пи­сал и писал, что бы закончить эту книгу и завер­шить все задачи, поставленные самому себе, я был тем не менее не в состоянии этого сделать.

Окончив наконец (9 апреля 1935 года) пролог, я в тот же самый день начал писать эту главу.

И именно в связи с изложением этой второй гла­вы, над которой я сейчас работаю, произошло то совпадение, с которым я решил познакомить чита­теля, как с полезным для этой главы.

Весь день и ночь 10 апреля, с необычайными усилиями, я делал и переделывал начало этой гла­вы, которое меня не удовлетворяло и только к ве­черу следующего дня мне начало казаться, что что-то начинает получаться и возникла уверенность, что теперь все пойдет легче.

Но после нескольких часов сна, когда я стал писать дальше и дошел до того места, где мне нуж­но было в первый раз употребить выражение «про­блема продления человеческой жизни», я снова за­стрял.

На этот раз я застрял потому, что мне вдруг ста­ло ясно, что для полного объяснения этого вопроса, который среди всех вопросов, поднимаемых мной в этой книге, я решил сделать основным вопросом или, как говорится, «ключевым», я должен непре­менно, прежде всего хотя бы кратко, информиро­вать читателя о том, какое место занимает этот воп­рос в современной науке и в мышлении современ­ных людей.

Я начал размышлять о том, как начать, чтобы объяснение этого вопроса было как можно более понятным, в то же время не слишком длинным.

Как я ни «вертел» факты, известные мне об этом, и с какой стороны я ни старался их описы­вать, все выходило слишком длинно.

Мои мысли об этой вступительной статье на­столько захватили меня, что я перестал замечать все остальное.

Кто бы ко мне ни приходил, что бы ни говорил или с какими бы ощущениями ни уходил от меня, я не замечал ничего; я не вспоминал уже даже о кофе и сигаретах.

Временами я чувствовал дурноту, голова моя раскалывалась, но я продолжал писать и писать, как если бы от этого зависело все остальное.

В воскресенье, 14 апреля, как только пробило полночь, я решил лечь в надежде заснуть, но все напрасно.

Все было так же, как и в другие дни. Мышле­ние, продолжая работать, приняло такие пропор­ции, что совершенно отогнало сов. Мне, стало абсо­лютно ясно, что без такой вступительной статьи все остальное не будет иметь никакой цены.

Было самое раннее утро, когда я, совершенно убежденный, что сна мне в тот; день уже даровано не будет, решил встать и прогуляться по улицам.

Так, как было воскресенье и очень раннее утро, на улицах, никого не было.

Я шел по первой улице, с которой начал, думая найти ночное кафе, куда я мог бы зайти и выпить чашку кофе.

Пройдя немного, я увидел что-то движущееся вдалеке на углу и, подойдя поближе, обнаружил, что это был продавец газет, раскладывавший свой утренний «товар».

Я решил купить газету, а затем идти домой и снова лечь в постель; может быть, чтение газеты сможет как-то отвлечь мои мысли, и мне удастся заснуть, хотя бы ненадолго.

Я взял «Нью-Йорк тайме», огромную, толстую газету, особенно по воскресеньям, но, платя за нее, я понял, что чтение английской газеты будет не совсем тем, что мне нужно, и не даст мне — так как я не владею этим языком автоматически, что приходит только с практикой, — желаемого эффек­та, на который я рассчитывал, чтобы суметь за­быться и заснуть.

Поэтому я спросил газетчика: есть ли у него или у кого-то другого поблизости, европейские газеты, например, греческие, армянские или русские.

Он ответил, что у него нет, но что через три ули­цы живет много русских евреев и у всех газетчиков там есть русские газеты.

Я пошел в направлении, которое он показал. Машин на улицах становилось больше.

На первом углу указанной улицы был газетный киоск, к которому я подошел и попросил какую-нибудь русскую газету.

Продавец сразу же спросил меня на русском: «Какую, земляк, "Русское слово" или "Русский го­лос"?»

И таким образом я в первый раз узнал, что в Нью-Йорке выходят две газеты с этими названиями.

Чтобы читатель мог установить необходимую связь с этим вторым совпадением, здесь описан­ным, я должен сказать заранее, что за последние десять лет, то есть с тех пор как я начал писать, я почти ничего не читал, не только газет и книг, но и ни писем, ни даже телеграмм.

Я взял обе русские газеты, пришел домой и сно­ва лег.

Одна из них была невероятно толстой для рус­ской газеты, и я начал с нее.

Просматривая ее, я скоро понял, что эта газета отмечала свое двадцатипятилетие, чем и объясня­лась ее толщина.

Все статьи в ней были такие «слащавые», что я отложил ее и взял вторую.

Как только я открыл ее, первое, что попалось мне на глаза, был заголовок — «Проблема старе­ния», то есть как раз тот вопрос, который три дня и три ночи не давал мне покоя.

Прочитав эту статью, я пришел в полный вос­торг и был изумлен найти в ней все, о чем я думал и что считал необходимым вступлением ко всему последующему.

И в то же время все было выражено очень сжа­то, хорошо сформулировано и, что самое главное, необычайно объективно.

Невольно я стал соображать, как можно исполь­зовать это случайное совпадение, и, подумав немно­го, я решил просто вставить всю статью в эту главу в нужном месте.

И кроме того, так как материал, представленный в этой статье, давался не мной, он должен будет быть воспринят читателями намного более объек­тивно и поэтому с лучшими результатами для них самих.

А чтобы цитирование этой статьи не посчиталось плагиатом, я вставляю ее полностью, с информаци­ей о том, где она была написана и кто ее написал, и в дополнение к этому я дважды подчеркиваю имя автора.

Эта статья так меня утешила и ободрила, что я решил в тот день уже не работать, а пойти посмот­реть знаменитый Кони-Айленд, куда мне хотелось сходить в каждый свой приезд в Нью-Йорк, но ни­как не удавалось.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

ПУТЕШЕСТВИЕ В НАСТОЯЩЕЕ

Результаты работы пропорцио­нальны сознательности в ней.

Г. И. Гурджиев

Тропою Гильгамеша

Загадочное появление Гурджиева на небосклоне исто­рических перипетий XX века — особый феномен, сопос­тавимый, возможно, с такими экстравагантными про­водниками эзотерических влияний на человечество, как Апполоний Тианский, живший в I веке н. э., прослыв­ший магом-чудотворцем и обучавшийся на Востоке, в Индии и других странах. Или, например, — Иоганн Фауст (1480—1540), владевший тайнами магии и послу­живший прототипом для героя бессмертной поэмы Гете. Некоторые исследователи жизни Георгия Ивановича Гурджиева (1877—1949) сравнивают его с Калиостро (Джузеппе Бальзаме), с удивительным «бессмертным» Сен-Жерменом (появился в Европе в 1735 г., умер — в 1784 г.), которого Елена Блаватская причисляла к «ве­ликим тибетским мастерам».

Интересно отметить, что Гурджиев произвел в Рос­сии более сильный «фурор», чем граф Сен-Жермен во времена Екатерины II, так как действовал скрытно и крайне эффективно, — может быть, более эффективно, чем многие из нас способны понять и оценить... Бросается в глаза закономерность: в периоды кризисов и ка­таклизмов на исторической арене появляются индиви­дуумы, которые создают особые школы и группы лю­дей, способные двигать человеческую духовность в на­правлении, перпендикулярном обычному течению вре­мени.

Именно Гурджиев донес до своих учеников тайну судьбоносных промежутков исторического времени: «В жизни человечества бывают периоды, когда массы на­рода начинают непоправимо уничтожать и разрушать все то, что создавалось веками и тысячелетиями куль­туры. Эти периоды, в общем, совпадают с началом упадка культуры и цивилизации; такие периоды массо­вого сумасшествия, нередко совпадающие с геологичес­кими катаклизмами, изменениями климата и тому по­добными явлениями планетарного характера, освобож­дают огромное количество знания. Это, в свою очередь, вызывает необходимость в работе по собиранию знания, которое иначе будет утеряно. Таким образом, работа по собиранию рассеянной материи знания часто совпадает с началом разрушения и крушения культур и цивили­заций».

Кроме Фауста, Сен-Жермена и Апполония Тианского уместно упомянуть и другую, почти мифическую фигу­ру, имеющую прямое отношение к Гурджиеву. Речь идет о Гильгамеше, герое самого древнего эпоса, известного истории культур, — герое, который отправился в путь за далекое море, чтобы достать «цветок как терн», даю­щий бессмертие. Именно такой цветок бессмертия (кото­рый в сказках и преданиях превратился в «аленький цветочек») Гильгамеш пожелал принести своему наро­ду...

Откуда возникла эта ассоциативная, на первый взгляд, — не более чем ассоциативная? — связь: Гур­джиев, легендарный учитель эзотерической школы «четвертого пути», живший в XX веке, и — с другой стороны — Гильгамеш, живший в конце XXVII — на­чале XXVI веков до н. э. (!) в городе Урук в Шумере.

Согласно современным научным данным, Гильгамеш был реальной исторической фигурой, пятым правите­лем I династии Урука. После смерти он был обожеств­лен, после чего его имя встречается в «царском списке» III династии Ура, где он превращается в мифического царя-героя. Уже со 2-го тысячелетия до н.э. Гильга­меш рассматривался как судья в загробном мире, за­щитник людей от демонов («защитник людей»— при­мечательный термин, к которому мы еще вернемся). Самая ранняя из версий аккадского эпоса о Гильгамеше (3—2-е тысячелетие до н.э.) приписывается урукскому заклинателю Синликеуннинни — это поэма «О все видавшем», одно из самых выдающихся поэтичес­ких произведений древневосточной литературы. Со своим другом Энкиду Гильгамеш совершает множество подвигов (древнеиндийский вариант: Рама и Хану-ман); Но Энкиду умирает, Гильгамеш, потрясенный смертью друга-побратима, убегает в пустыню, где впервые осознает, что и он, Гильгамеш, «великий царь», является смертным, является ничтожной пы­лью в глазах -вечности:

«...Как же смолчу я, как успокоюсь? Друг мой люби­мый стал землею. Энкиду, друг-мой любимый, стал зем­лею, прахом! Так, как и он, не паду ли и я, чтобы не встать никогда, во .веки веков?..»

Гильгамеш отправляется путем Шамаша, божества Солнца, сквозь горы, уходящие за горизонт, в подземе­лья, попадает в чудесный сед, переправляется через «воды смерти» на остров, где обитает Ут-напишти, един­ственный человек из людей, который обрел бессмертие. Ут-напишти (аналог библейского Ноя, спасшегося от потопа) рассказывает Гильгамешу историю всемирного потопа, после которого остался только он, Ной-Ут-напишти, так как совет богов решил даровать ему «вечную жизнь». По просьбе жены Ут-напишти, шумерский Ной, на прощанье раскрывает Гильгамешу тайну «цветка веч­ной молодости».

Цветок самовспоминания

Гильгамеш отправляется в путешествие и с большим трудом достает этот «цветок вечности». Но ему не удает­ся воспользоваться магией цветка: пока он купался, цве­ток утащила змея, которая сразу сбросила кожу и помо­лодела, обретая новую жизнь. Гильгамеш возвращается в Урук, утешаясь созерцанием неприступности стен вок­руг города... Что значит все это на тайном языке симво­лов? В конце повествования о Гильгамеше подчеркивает­ся мысль о том, что единственное доступное для челове­ка — это память о его славных делах, точнее — воспо­минание о собственных успехах и поражениях, мгновения «самовспомннания», которые человек уносит с собой в измерение Вечности. Именно эта идея — одна из основных в школе «Четвертого пути», хотя она мо­жет иметь различные аспекты понимания на уровне культурных традиций и мистических интерпретаций. Идея «самовспоминания» появляется позднее в антично­сти, в диалогах Платона, в афоризмах Эзопа и Сократа, в изречении Дельфийского оракула «Познай самого себя» и т. д.

Идея «самовспоминания» — важнейшая практичес­кая идея системы Гурджиева и его последователей. В завуалированном виде ее можно найти в различных мистических школах Востока и Запада. Например, в XIII главе «Бхагавадгиты», которая названа «Йога рас­познавания между Полем и Познающим Поле», т. ё. «различение», «разделение внимания» между созерцае­мым и созерцателем: «Те, кто очами мудрости прозрева­ют разницу между Полем и Познающим Поле и осво­бождение существ от Пракрити (материальности мира), те идут к Высшему».

Однако ясное изложение принципа «разделения вни­мания» на русском языке современный искатель истин может обнаружить в книге Петра Успенского «В поис­ках чудесного»: «Никто из вас не заметил самой важной вещи, на которую я обратил ваше внимание, — сказал он. — Иначе говоря, никто из вас не заметил, что вы не помните себя (эти слова он особо подчеркнул): Вы не чувствуете себя, вы не осознаете себя. В вас «что-то на­блюдает» — совершенно так же, как «что-то говорит», «думает», «смеется». Вы не чувствуете: «Я наблюдаю», «Я замечаю», «Я вижу». У вас по-прежнему что-то «за­метно», «видно»... Чтобы по настоящему наблюдать себя, человек, в первую очередь, должен помнить себя (эти слова он опять подчеркнул). Старайтесь вспомнить себя, когда вы наблюдаете за собой, и позднее расскажи­те мне о результатах. Только те результаты будут иметь какую-то ценность,, которые сопровождаются вспомина­нием себя. Иначе вы сами не существуете в своих наблю­дениях. А чего стоят в таком случае все ваши наблюде­ния?..

Все, что сказал Гурджиев, все, что я продумал сам, особенно то,, что показали мне попытки вспомнить себя, вскоре убедило меня в том, что столкнулся с совершенно новой проблемой, на которую не обратили пока внима­ния ни наука, ни философия». :;...,

Замечательные люди

Гурджиев родился в городе Александрополе (ныне город Гюмри, территория Армении) в 1877 году, когда эта местность входила в состав Российской империи. Буквально «Александр» — «защитник людей», «Александрополь» —- «город защитника людей»... Это на гре­ческом языке повторяет один из титулов легендарного Гильгамеша.

«Гюрджи» — по-турецки «грузин», житель Кавка­за. Фамилию Гюрджиев или Гюрджян носят многие греки, переселившиеся из Грузии и других областей по ту сторону гор Кавказа на территорию Армении. По сей день существует обширная колония греков в райо­не озера Халка (юг Грузии). Мать Гурджиева — ар­мянка, отец — малоазийский грек. Уже в раннем детстве отец, большой знаток сказаний и песен древнос­ти, спел Георгию историю о Гильгамеше. Позднее Гурджиев прочел содержание этой песни в одном из науч­ных журналов, где были Опубликованы данные архео­логических раскопок — клинописные таблицы, най­денные в Ниневии. Этот факт убедил Гурджиева в том, что существует «устная традиция», независимая от официальной науки, которая сохраняется не хуже официальных письмен и таблиц и делает более пра­вильные акценты на содержательных аспектах зна­ний. Яркие примеры подобного рода — певец древне­греческих сказаний Гомер, славянский Боян, автор «Слова о полку Игоревом» и др.

Ряд экстраординарных событий и влияний, произо­шедших с Гурджиевым в детстве и юности, послужили отправным толчком для его путешествий и странствий «в поисках чудесного». Сам Гурджиев упоминает влия­ние со стороны отца, бабки, первых учителей, среди ко­торых был русский священник, декан кафедрального собора отец Бош. Как отмечает Гурджиев в книге «Встречи с замечательными людьми», декан Бош был незаурядным человеком, увлекался наукой (химией, ас­трономией, археологией, историей культур), занимался музыкой, играл на скрипке, сочинял священные песно­пения, многие из которых стали популярны в России. Гурджиев пишет, что присутствовал при сочинении не­которых из них — таких, как «О Ты, Всемогущий Бог», «Мирный Свет», «Слава Тебе» и др. Именно Бош взялся быть попечителем в деле образования молодого Гурджиева. Гурджиев приводит основные принципы отца Боша, которые тот сформулировал для юноши: «Для того чтобы в ответственном возрасте (для муж­чин между 20-м и 23м годами? для женщин — между 15-м и 19-м годами) человек мог быть действительно человеком, а не паразитом, его образование дол­жно неизменно основываться на следующих десяти принципах:

Вера в получение наказания за неповиновение.

Надежда получения награды только за заслугу.

Любовь к Богу, но безразличие к святым.

Угрызение совести за дурное обращение с животными.

Страх огорчать родителей и учителей.

Неотвращение к червям, змеям и мышам.

Радость  довольствоваться только  тем,  что имеешь.

Печаль от  потери доброжелательности других

Терпеливая выносливость к боли и холоду. Старание рано зарабатывать свой хлеб».

Гурджиев восклицает: «К моему великому огорче­нию, мне не пришлось застать последние дни этого дос­тойного и замечательного человека, чтобы отдать ему последний долг земной жизни, моему незабвенному учи­телю, моему второму отцу... Покойся с миром, дорогой Учитель! Я не знаю, оправдал ли я и оправдываю ли ваши мечты, но заповеди, которые вы мне дали, я ни разу не нарушил за всю мою жизнь». Другим человеком, «замечательно» повлиявшим на Гурджиева, был Богачевский, отец Эвлисий, окончивший свои дни помощни­ком наместника монастыря Ессейского братства, находя­щегося вблизи Мертвого моря. Согласно преданию, в этом братстве «Иисус Христос получил благословение на свое подвижничество» (современные данные подтвержда­ют тесную связь первых общин Иисуса с Кумранскими школами эзотерического иудаизма). «Я встретил Бога-чевского первый раз, когда он был молодым человеком и,, окончив курс в русской богословской семинарии, ожидал рукоположения в священство и был дьяконом в военном соборе в Карсе».

Богачевский, обладал уникальным знанием различе­ния субъективной и объективной морали: «Объективная мораль, — говорил он, — установлена жизнью и запове­дями, данными нам самим Господом Богом через его пророков, она становится основанием для формирования в человеке того, что называется совестью. И этой совес­тью объективная мораль, в свою очередь, поддерживает­ся. Объективная мораль никогда не изменяется — она может только расширяться с течением времени. Что ка­сается субъективной морали, она изобретена человеком и потому является относительным понятием, различаясь для разных людей и разных мест и находясь в зависимо­сти от субъективного понимания добра и зла, господ­ствующего в данный период». Будущий отец Эвлисий наказал Гурджиеву жить и действовать согласно внут­реннему убеждению, не следуя ухищрениям «общепри­нятых условностей»:

«Вы должны знать не то, что ваше ближайшее окру­жение считает хорошим или плохим, а действовать в жизни, как ваша совесть приказывает вам. Неоспоримая совесть всегда будет знать больше, чем все книги и учи­теля вместе взятые. Но пока, до того, как сформируется ваша собственная совесть, живите согласно заповеди на­шего учителя Иисуса Христа: «Не делайте другим то, чего вы не хотели, чтобы они делали вам».

В этот период Гурджиев весьма серьезно заинтересо­вался сверхъестественными явлениями, но даже погру­зившись в книги и общаясь с учеными, ои не мог найти ответы на многие необъяснимые вещи, очевидцем кото­рых ему случалось быть. Он стал искать ответы в облас­ти, религии: «Я посещал различные монастыри и пови­дал людей, о чьей набожности я слышал, читал Священ­ное Писание и жития святых и был даже в течение трех месяцев прислужником известного отца Евплампия в монастыре Санаин. Также я совершил паломничества к большинству святых мест различных вер в Закавказье». На его глазах произошло исцеление паралитика на горе Дхаджур, где находился монастырь с чудотворной гроб­ницей святого. Другой феномен — действие молебна с иконами и хоругвями для испрошения дождя в период сильной засухи. Третий пример — спасение обреченной девушки необычным путем: к свекрови больной во сне явилась Мариар Ана (азербайджанская Дева Мария) и приказала собрать розовые ягоды, сварить их в молоке и дать выпить девушке.

В эти годы Гурджиев сблизился с армянским юно­шей, которого позднее назовет в своих мемуарах «Мистер Иск» или «капитан Погосян». Обсуждая многие про­блемы, они пришли к выводу, что существует «тайное знание», известное людям с древности, но к настоящему времени утерянное и забытое. Потеряв всякую надежду найти что-либо в современных источниках, Гурджиев и Погосян погрузились в изучение древней литературы. Они поселились среди руин древней армянской столицы Ани и однажды случайно (??) наткнулись на засыпан­ную монашескую келью, где обнаружили «в угловой нише груду пергаментов с письменами»...

Тайное братство «Сармунг»

Благодаря изучению свитков, стало известно: брат­ство (эрнос) «Сармунг» существовало близ города Синаруш, но ранее находилось «в долине Изрумин, недалеко от города Нивеси. Выяснилось, что город Мосул, близ которого находилась прежняя столица Ассирии Нине­вия, в VII веке назывался «Нивеси»...

Погосян и Гурджиев встретили описание братства «Сармунг» в печатном издании старинной мистической книги «Меркхават». Они решили найти следы пребыва­ния этой школы между озером Урмия и Курдистаном, в трех днях пути от Мосула. Преодолевая множество труд­ностей и опасностей, друзья случайно обнаружили «тай­ную карту древнего Египта» у одного из местных свя­щенников. Им удалось снять копию с карты, они напра­вились в Египет. Но Погосян решил остаться на кораб­ле, следующим курсом на Александрию. Позднее, получив образование в Ливерпуле, он стал квалифициро­ванным инженером-механиком. Погосян был одним из тех, кто научил Гурджиева многому, в особенности — умению сознательно делать вещи, достигать поставлен­ных целей. После 1908 года Погосян стал бизнесменом и превратился в одного из самых богатых людей на Земле. «Он был прав, когда сказал, что несознательная работа всегда теряется. Он действительно работал сознательно и добросовестно день и ночь, как вол, всю свою жизнь, во всех обстоятельствах и при всяких условиях».

Дальнейшие приключения Гурджиева, его встречи с удивительными людьми, разделившими с ним трудности поисков и усилий, можно найти в книге «Встречи с за­мечательными людьми» (Абрам Елов, Юрий Любоведский, Еким Бей, Петр Карпенко, профессор Скридлов и др.). В конце концов, Гурджиев нашел то, что он искал, хотя за это ему пришлось заплатить многим... Успенс­кий пишет в книге «В поисках чудесного»: «О школах, о том, где он нашел знание, которым, без сомнения, об­ладал, он говорил мало и всегда как-то вскользь. Он упоминал тибетские монастыри, Читрал, гору Афон, школы суфиев в Персии, Бухаре и Восточном Туркеста­не, а также дервишей различных орденов; но обо всем этом говорилось очень неопределенно». Во главе группы «Искатели истины» в возрасте 22-х лет Гурджиев от­правляется в экспедицию по странам Востока (Индия, Афганистан, Персия, Туркестан, Египет, Тибет, страны Ближнего Востока). Некоторое время он обучается в си­стеме, связанной с суфийским орденом Накшбанди. В Бухаре он встречается с членом Сармунгского братства, монастыри которого находятся в неприступных горах Средней Азии (на территории Афганистана). Здесь Гурджиев собирает воедино и синтезирует все, что он приоб­рел за годы обучения и странствий.

Гурджиев в России

В 1912 году Гурджиев появляется в Москве и Петер­бурге, выступая с лекциями и создавая группы людей, заинтересованных в работе над собой. Весной 1915 года

Гурджиев встречается с Успенским, который к тому вре­мени уже объездил многие страны мира, был в Индии, в Египте, наблюдал воочию Сфинкса, Тадж-Махал и собор Парижской Богоматери. Успенский увлекался теософи­ей, оккультизмом; он уже написал брошюру об Арканах таро и резюмировал свои изыскания в книге «TETRIUM ORGANUM». Позднее, уже в наше время Раджниш (Ошо) назовет эту книгу третьей по значимости после «Органона» Аристотеля и «Нового органона» Фрэнсиса Бэкона... Впоследствии Гурджиев призвался Успенско­му, что эти книги обратили его внимание к личности Успенского, и вовлечение его в школу Гурджиева было заранее продумано и запланировано.

Русское общество в период Первой мировой войны уже было пронизано исканиями мистических движений, школ и кружков, салонов и философских обществ. Экзо­тический Восток стал приоткрывать свои вуали перед взором русских интеллигентов, мечтателей, поэтов-сим­волистов. До встречи с Гурджиевым Успенский по-свое­му формировал свое мировоззрение. Он осознавал себя творцом «новой модели Вселенной»: мир представляется многомерным, а мистицизм — «познанием расширен­ным сознанием» того ноуменального мира «вещей в себе», о котором говорили философы и мистики различ­ных времен и культур. Его развитие было «стремитель­ным и вполне в духе прекрасного начала века», как от­мечает Аркадий Ровнер. В тринадцать лет он интересо­вался снами и психологией; в шестнадцать — открыл для себя Ницше, задумался серьезно над идеей «сверхче­ловека»; в восемнадцать лет он стал писать статьи и книги, пришел к исчерпанности рационализма и сделал шаги в поисках «неведомого знания». В двадцать девять лет он увлекся идеей «четвертого измерения», которая могла обосновать всякое «чудесное», «сходя из матема­тических моделей многомерного мира и перехода от обычного времени к измерению «вечности».

Школы, которые находил Успенский на Востоке, тре­бовали разрыва с культурой Запада, но Успенский верил в разум и интеллектуальную свободу, которой оставался чужд аморфный мистицизм Востока. Экстазы медитаций он сравнивал с «прелестью» необычных состояний, кото­рые посещают аскетов и монахов и хорошо известны старцам эзотерического христианства (последователям Григория Паламы, исихастам). В полной растерянности от неудачи своих поисков за границей, Успенский нео­жиданно для себя столкнулся с самым загадочным, по­жалуй, из людей нашего столетия. В лице Гурджиева Успенский встретился с совершенно новой формой мыш­ления. Система, которую он стал жадно изучать с помо­щью «человека с лицом индийского раджи или арабско­го шейха», оказалась способной сплавить, воссоединить все знание, которое было ему известно, включая религи­озные, философские, оккультные и научные формы и принципы. Теперь он мог избавиться от чувства досады, испытанного при чтении Е. П. Блаватской, Анни Бе-зант, Чарлза Летбиттера, Папюса и новомодных писате­лей «от йоги» профанических волн начала века.

Гурджиев за короткий срок дал такую мощную энер­гию знания, которая обрушилась на интеллектуальную остроту Успенского подобно лавине водопада. Целая сеть новых понятий, структур и практических упражнений ломала иллюзорные стереотипы обыденных, хотя и ква­зинаучных, представлений о мире, человеке и высших влияниях. Гурджиев обратил его внимание на трагичес­кий разрыв в европейском мире «сущности» (внутрен­ний человек) и «личности» (внешний человек, «персо­на», «маска», «имитатор», «приспособленец к окружаю­щей среде»). Сущность остается у взрослого человека, воспитанного в мире фальши и подражания, на уровне шестилетнего ребенка, в то время как личность его — множество мелких «я», спрессованных в рой или легион противоречивых мотивов и желаний, — гипертрофиро­ванно увеличивается, подчиняя сущность, превращая ее в раба, в «золушку». Идея развития сущности челове­ка, — переход на третью ступень, на которую не всту­пают обычные люди, — предстала перед учениками

Гурджиева как вполне конкретная и реально ощутимая задача. Гурджиев, в отличие от многих других, не про­сто нечто утверждал или провозглашал, — он давал яс­ные упражнения и методы, позволяющие изменить себя, совершить скачок в направлении роста сущности. Сущ­ность можно сравнить с забитым «гадким утенком», ко­торый не подозревает, что может стать «лебедем»...

Каждая из идей, — которая всегда в Системе «Чет­вертого пути» сопровождалась практическим аспектом понимания, была направлена на живого человека (по­знание мира соотносилось с познанием человека и на­оборот), — могла послужить темой для создания какой-либо новой философской системы, которыми был на­полнен спекулятивно-образованный Запад. Перечислим лишь несколько из таких идей, образующих взаимосвя­занное и согласованное целое: идея «разделения внима­ния» и «самовспоминания»; идея «четырех состояний»: сон; бодрствование; третье состояние, «самовспомина­ние»; четвертое состояние сознания, «объективное созна­ние», трансцендентное «озарение»; идея множества «я»; идея оппозиции «личности» и «сущности»; идея масш­таба, включенности одних уровней бытия в другие, бо­лее «вечные» и «свободные»; идея Луча творения и иерархии миров во Вселенной; идея закона «трех сил» и «семи нот» (принцип триады и октавы); идея меха­ничности людей, потери «самих себя»; идея ненаблюда­емости и скрытности «третьей силы»; идея четырех центров-умов, функционирующих в органической ма­шине человека и др.

Для усвоения идей и принципов школы «Четвертого пути» существовал специальный язык, который был ут­рачен когда-то очень давно, во времена строительства Вавилонской башни и так называемого переселения и смешения «народов» и культурных языков. Гурджиев утверждал, что осталось три проекции, три модифика­ции единого «универсального языка»: первая модифика­ция — «на первом из них можно говорить и писать, ос­таваясь в пределах своего собственного языка, с той лишь разницей, что, когда люди разговаривают на своем обычном языке, они не понимают друг друга, а на этом, ином языке — понимают» (в другой раз он назвал такой язык «философией» и сопоставил его с первым внутрен­ним кругом, «эзотерическим» слоем внутреннего челове­чества, указывая на Индию, где сохранилась эта форма изложения и общения); вторая модификация — «во вто­ром языке письмо одинаково для всех народов, как, ска­жем, цифры или математические обозначения; но люди все еще говорят на своих собственных языках; однако каждый из них понимает другого, хотя бы этот другой говорил на незнакомом языке» (иначе — это «наука», «мезотерический» слой внутреннего человечества, исто­рически такой язык сохранился в Египте, на Ближнем Востоке); «третий язык один и тот же для всех, как письменный, так и разговорный; на этом уровне разли­чия между языками совершенно исчезают» (это «прак­тика», «эзотерический», ядерный слой внутреннего че­ловечества, этот «язык» сохранился в Средней Азии, Туркестане, Месопотамии). «Внешнее человечество» — вне стен того «града» или «крепости», который постро­ил, возможно, еще Гильгамеш, когда создавал принци­пы эзотерических основ бытия, методов совершенствова­ния, достижения бессмертия, приближения к божествен­ному уровню.

Такое подразделение «языков» было известно, по всей видимости, Моисею, Пифагору, Платону, адептам каббалы, суфизма, эзотерического христианства и дру­гим, мистическим учениям, в основе которых можно проследить скрытый код Тетрады, или Тетраграммато-на — способа расчленения единого Логоса-Смысла на ступени или стадии постепенного соединения знания и бытия. Попытку сделать этот код более доступным для западной культуры предпринял Данте Алигьери, хотя его теория четырех смыслов (совпадающая с символикой Филона, Оригена, каббалы, суфийских мастеров и гнос­тиков) осталась непонятой и неразработанной европейс­кой традицией.

Интеллектуальные способности Успенского дали ему возможность в течение последующих лет описать Систе­му «Четвертого пути». Именно в его работах идеи и принципы Системы, которая немыслима без работы «над самим собой», выражены наиболее полно, лаконично и гармонично. Через Успенского возникла линия преем­ственности, которая идет через родни Коллина к Родни Бертону, в настоящее время возглавляющему школу Гурджиева — Успенского. Центры этой школы суще­ствуют в различных странах мира.

Новый период жизни Успенского начинается после революции 1917 года, когда по приглашению Гурджиева он приехал в Александрополь, а затем в Ессентуки, где поселился в доме на Пантелеймоновской улице. В это место постепенно съезжались другие ученики Гурджие­ва, образуя сплоченную группу, целиком отдававшуюся работе, общению. И обучению. Ложились спать поздно, вставали рано, с восходом солнца: «За шесть лет не наго­ворились столько, сколько мы наговорились за эти шесть недель». В самый разгар мировой и гражданских войн, среди террора и многочисленных банд, в Ессенту­ках, незаметно от влияний планетарных пожаров и кровопролитий, шла интенсивная, кропотливая работа по созданию пробужденного сознания... Такая особен­ность — свойство эзотерической школы, которая долж­на уметь извлекать «пользу» из любой ситуации, какой бы она ни была. Гурджиев продемонстрировал своим ученикам не на словах, а на деле, что он умеет и как он умеет делать в самой безвыходной и критической, на первый взгляд, обстановке. Он мог бы подписаться под афоризмом, восходящим к Лао-цзы: «Чем хуже — тем лучше». Если для Успенского события 1917 года в Рос­сии казались лишь «массовым безумием», то для Гурд­жиева они были побудительным мотивом и условием настоящей практики. Ведь Гурджиев всегда был «за» эк­стремальные ситуации, когда требуются «сверхусилия», без которых реальное преобразование себя невозможно: «Школы настоятельно необходимы... человек чересчур ленив... он боится сделать себе что-либо неприятное. Са­мостоятельно он никогда не достигнет необходимой ин­тенсивности».

Когда в Ессентуках появились красные, Гурджиев представил новым властям свою группу как ученых, ра­зыскивающих местонахождение золота в горах Кавказа. Он предложил план: официально снарядить экспедицию (якобы) для поисков и вывоза золота. Был собран рекви­зит из Кисловодска, Минеральных Вод, близлежащих станций: лошади, телеги, спирт для научных нужд, провианты, — хотя Успенский решил не участвовать в «пе­реходе Гурджиева через Кавказ». Он вскоре узнал, что группа добралась до Сочи, откуда прибыла в Тифлис: у всех участников исторического «перехода» этот опыт стал чуть ли не самым ярким мистическим впечатлени­ем и открытием «второго дыхания», преодолением своей механичности.

Летом 1919 года Успенский получил письмо от Гурд­жиева, приглашающего его в Тифлис для работы в но­вом «Институте гармонического развития человека»... В это время Успенский находится в состоянии неприятия личности Гурджиева. Принимая всю Систему «Четверто­го пути», он уже оценивал экстраординарную резкость и «неинтеллигентность» Гурджиева негативно, как «заг­рязненный источник». Существуют разные точки зрения по поводу конфликта между ними. Одна из них состоит в том, что Гурджиева не интересовали интеллектуаль­ные построения Успенского, его старания дать всему свое определение и правильную формулировку, — Ус­пенскому была предложена традиционная для Востока формула безусловной преданности учителю, без каких-либо уверток и своеволия. Но Успенский попытался со­хранить свою независимость — он даже начал вести кружки по собственному плану летом и осенью 1919 года в Екатеринодаре, Ростове и Новороссийске.

В январе 1920 года Успенский вместе с семьей (жена Софья Григорьевна и годовалый сын Леонид) покинул Россию и морем перебрался в Константинополь. Здесь, — среди турецких солдат, союзнических армий, десятков тысяч русских беженцев, — живя в маленькой комнате, он давал уроки английского языка и одновременно фор­мировал свою группу, читая лекции по психологии и знакомя людей с Системой «Четвертого пути». Здесь он встретился с молодым англичанином по фамилии Бен-нет, который напишет об Успенском, Гурджиеве и идеях этой школы около 44 книг, — до сих пор, кстати, не переведенных на русский язык, выдержавших многочис­ленные издания во всем мире: «Творческое мышление», «Глубочайший человек», «Драматическая Вселенная» (в 4-х томах), «Первая свобода», «Гурджиев: очень боль­шая Загадка», «Гурджиев: Делание Нового мира», «Азарт: риск реализации», «Как мы делаем вещи: роль внимания в духовной жизни», «Образ Бога в Работе», «Интернациональная Академия Сознательного Образова­ния», «Есть ли «жизнь» на Земле?», «Мастера Истины», «Нужды общества Новой эпохи», «Секретные влияния: духовные действия в человеческой жизни» и др.

В Константинополе Успенский читает лекции в кон­торе «Русский Маяк» для эмигрантов из России. В 1920 году сюда прибывает Гурджиев со своими ученика­ми, старыми и новыми. Центральным местом в работе Гурджиева становится специальный балет, в которым ученикам предоставлена тренировка выполнения «про­тивоестественных» движений, создающих такие усилия и нагрузки на мышцы и нервную систему, которые в обычных условиях, в механической жизни, невозмож­ны. Балет оказывался формой самопознания, ведущего к раскрытию высших форм сознания, пробуждению выс­ших центров. Успенский вспоминал об этом «интерес­ном времени» с особой теплотой: они с Гурджиевым вме­сте ходили к дервишам ордена «Мевлеви»; Гурджиев объяснял, что верчение дервишей вокруг собственной оси было основано на ритмическом счете для развития мозга. «Мне особенно запомнилась одна такая ночь. Мы переводили одну из песен дервишей для «Борьбы ма­гов». Я увидел Гурджиева-художннка, Гурджиева-поэта, которых он тщательно скрывал в себе, иногда повторяя их потихоньку про себя, а затем переводил их мне на русский язык. Через какие-нибудь четверть часа я был погребен под формами, символами и ассоциациями; тог­да он говорил: «Ну вот, а теперь сделайте из этого одну строчку!» Я и не пытался найти ритм или создать ка­кую-то меру; это было совершенно невозможно. Гурджиев продолжал работу; и еще через четверть часа говорил: «Это другая строчка». Мы просидели до самого утра. Дело происходило на улице Кумбарачи, неподалеку от бывшего русского консульства. Наконец город начал пробуждаться. Кажется, я остановился па пятой строч­ке. Никакими усилиями нельзя было заставить мой мозг продолжать работу. Гурджиев смеялся; однако и он ус­тал и не мог работать дальше. Стихотворение так и оста­лось незаконченным...»

Весной 1920 года Успенский читал лекции в Инсти­туте Гурджиева. Обычно Гурджиев дополнял объяснения Успенского ответами на вопросы. В 1921 году Успенский уехал в Лондон. Там, в атмосфере «послевикторианской Англии», которая оказалась благоприятной для восприя­тия идей Успенского (переработанных им идей Гурджие-ва школы «Четвертого пути»), книги Успенского начи­нают переводится на английский, французский и другие языки и издаваться во всем мире. Среди учеников Ус­пенского — теперь всемирно известные А. Р. Оридж, Морис Николл, Джон Беннет, Кеннет Волкер и др.

Для многих танцы Гурджиева были чисто экзотичес­кой стороной дела. Иногда эти танцы воспринимались как выражение «сатанизма», так как казались неесте­ственными и чересчур «противоречивыми». Жертвой та­кого впечатления оказался Василий Шульгин, который в 1920 году оказался с армией Врангеля в Стамбуле и попал через знакомого на «гурджиевские танцы» в Ин­ституте гармонического развития человека: «Человек, сидевший на низенькой экстраде, соблюдал неподвиж­ность, не делая никаких движений. Но он пристально смотрел на нас... Я увидел его глаза. Они незабываемы.

Горящие глаза... Как у богатых караимов, державших в Киеве табачные лавочки...» Люди, не имеющие магнети­ческого центра, который притягивает их к источнику В-влияния и затем, в случае правильного развития маг­нетического центра, — к источнику эзотерических зна­ний в лице конкретного учителя, выражающего С-влия-ния, — не могут правильно воспринимать священные танцы. Шульгин описывает свою негативную реакцию на «одиннадцать противоречивых движений», которые он увидел в Институте Гурджиева, и упражнение «стоп», когда танцующие фигуры замирают по команде учителя, чтобы ощутить и осознать самые непривычные состояния своего тела.

Гурджиев сознательно устраивая демонстрационные представления в виде танцев и различных психологичес­ких опытов, чтобы с помощью таких «сетей» выловить людей, реально интересующихся «чудесным» — тех, у кого магнетический центр достаточно развит, — и затем включить таких людей в работу над самим собой.

Успенский вспоминает в книге «В поисках чудесно­го» (первая глава), как однажды, работая редактором московской газеты в январе 1915 года, он наткнулся на заметку в «Голосе Москвы», где упоминалось о сценарии балета «Борьба магов», принадлежащем некоему «ин­дийцу» (этим «индийцем», как оказалось, был Гурджи­ев). Действие балета происходило в Индии, он должен был дать полную картину «восточной магии, включая чудеса факиров, священные пляски и тому подобное». Когда Успенский попал в одну из московских групп Гур­джиева, ему дали рукопись одного из учеников, который описывал свои впечатления от встречи с Гурджиевым. Повесть эта называлась «Проблески истины», и она на­чиналась с эпизода, когда в руки автора повести попала заметка о балете «Борьба магов»... Та самая, которую Успенский вырезал из газеты зимой 1915 года. Как по­зднее узнал Успенский, идея этой повести принадлежала самому Гурджиеву, который хотел предложить Успенскому напечатать ее в одном из журналов (зная, что Успенский работает журналистом и редактором, вращается в среде литераторов). Этот пример показывает, как Гурджиев умел вовлекать нужных ему людей в свою работу. Он ставил перед ними определенные практические зада­чи и одновременно выявлял их черты, особенности, по­тенциальные возможности, механику реагирования на те или иные вещи.

Успенский пишет далее: «Мой балет — не мисте­рия, — сказал Гурджиев. — Задача, которую я поста­вил, состояла в том, чтобы создать интересный и краси­вый спектакль. Конечно, за внешней формой там скрыт известный смысл; но я не преследовал цели показать и подчеркнуть именно это. Объясню вам вкратце, в чем дело. Вообразите, что, изучая движение небесных тел, скажем, планет Солнечной системы, вы построили осо­бый механизм, чтобы передать зрительное изображение законов этих движений и напомнить нам о них. В таком механизме каждая планета, изображаемая сферой соот­ветствующих размеров, помещается на определенном расстоянии от центральной сферы, изображающей Солн­це. Механизм приводится в движение, все сферы начи­нают вращаться и двигаться по заданным путям, воспро­изводя в зрительной форме законы, управляющие дви­жением планет. Этот механизм напоминает нам обо всем, что вы знаете о Солнечной системе. Нечто подоб­ное содержится и в ритме некоторых танцев. В строго определенных движениях и сочетаниях танцующих в видимой форме воспроизведены определенные законы, понятные тем, кто их знает. Такие пляски называются •«священными плясками». Во время моих странствий по Востоку я много раз был свидетелем того, как эти пляс­ки исполнялись во время священнослужений в древних храмах. Некоторые из них воспроизведены в «Борьбе магов». Кроме того, в основу балета положены три осо­бые идеи. Но если я поставлю балет на обычной сцене, публика никогда их не поймет».

Успенский выяснил, что важные сцены балета Гурджиева изображают школы «белого мага» и «черного мага», упражнения учеников обеих школ и борьбу меж­ду ними. Все события происходят на фоне жизни восточ­ного города и переплетены с любовной историей, кото­рая имеет аллегорический характер. По поводу «трех идей», заключенных в танцах Гурджиева, один из его последователей, Оридж (который создал центр этой шко­лы в США, куда в 20-х годах приезжал Гурджиев), свя­зывал их с задачей одновременного включения трех цен­тров человеческого организма: инстинктивно-двигатель­ного, эмоционального и интеллектуального. Таким обра­зом, танцы преследуют внешние, показательные цели символической космологии и, одновременно — внут­ренние, психологические цели самонаблюдения учени­ками себя в процессе действия. Понятия «ритма» и «ритуала» здесь совпадают не только этимологически, но и по содержанию — выражая единство космоса и че­ловека как микрокосма (малого космоса). Санскритское слово «рига» имеет глубокое значение: «Рита определяет преобразование неупорядоченного состояния в упорядо­ченное и обеспечивает сохранение основных условий су­ществования Вселенной, человека, нравственности. По­средством Риты достигается порядок круговращения Все­ленной. Поскольку этот порядок совпадает с истиной, то Рита толковалась в самом широком смысле» (немецкий индолог Г. Людерс). Противоположность Риты — Анрита, неупорядоченность как лишенность Риты. Всеобщий ха­рактер Риты проявляется в том, что она управляет и Все­ленной, и ритуалом; она определяет и физический, и нравственный аспект жизни. Рита была установлена Адитьями, которые и охраняют ее. Более всех богов свя­зан с Ритой Варуна (и Митра), именно он контролирует соответствие между Ритой и поступками людей. Рита невидима смертными: «Закон сокрыт законом» (Ригведа, V; 62, 1), т. е. Рита определяется не извне, а из самой себя; иначе говоря, она определяет все, включая и самое себя. Даже деятельность богов — не более чем частные проявления Риты. Посредством Риты регулируется дви­жение Солнца, дождь, жизнь растений, животных, людей, действия богов. Мы видим, что всякий священный ритуал, включая танцы, хороводы, символические пере­движения в пространстве, церковные праздники с выно­сом реликвий и т. п. — есть не просто мистерия, повто­ряющая мифические сюжеты, но и специальный способ соотражения космоса и микрокосма, который укрепляет противостояние между силами порядка и силами хаоса. В терминах гурджиевской Системы ритм и ритуал изоб­ражают столкновение «добра» (сознательных сил) и «зла» (механических сил), или школы «белого мага» и «черного мага». Каждое осознанное и намеренное дей­ствие увеличивает силы сознательности и порядка, каж­дое бессознательное, механическое действие — силы бес­порядка и утрату целостности.

К эзотерическому пониманию священнодействий и танцев как столкновения (битвы, войны, состязания, Апокалипсиса и т. п.) противоположных принципов, мировых начал, примыкает и идея противопоставления нисходящей и восходящей октав. Нисходящая октава — это ряд механических деградаций, при котором происхо­дит переход по ступеням или уровням бытия от высшего к низшему, от тонкого к грубому или от «светлого» к «темному». Восходящая октава — обратный процесс, восхождение, или, как говорил Данте, «анагогия» от низших ступеней к высшим, от грубой и плотной мате­рии — к тонкой и разряженной, более и более наполнен­ной духовностью. В иудаизме, каббале и христианстве нисходящий и восходящий ряды аллегорически изобра­жаются Лестницей между небом и землей, приснившей­ся Иакову, по которой ангелы спускались и поднима­лись. В эннеаграмме нисходящая октава соответствует движению против часовой стрелки, а восходящая — по часовой, при этом самая «высшая» точка «9» совпадает с самой «нижней» точкой «0», так как абсолютное Все и абсолютное Ничто есть одно и то же, представленное в двух противоположных аспектах. Гурджиев объяснял: «Вы знаете молитву: "Снятый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный"?» Эта молитва пришла из древнего знания. «Святый Боже» значит Абсолютное, или Все; «Снятый Крепкий» также означает Абсолютное, или Ничто; «Святый Бессмертный» означает то, что находит­ся между ними, т. е. шесть нот луча творения с органи­ческой жизнью. Все три, взятые вместе, составляют одно; это нераздельная и неслиянная Троица». Девятка, или эннеаграмма, выражает соединение шести нот творе­ния (Луч Творения) с Единым началом, «альфой и оме­гой» в точке начала и конца, точке «9».

В феврале 1922 года Гурджиев приехал в Лондон, где участвовал в лекциях Успенского. Последний помогает ему в организации Института и постановке давно заду­манного балета «Борьба магов». Здесь было подготовлено около двадцати человек, включая участие известного музыканта Т. Гартманна (один из первых учеников Гур-джиева), подготовившего аранжировку музыкальных тем Гурджиева. Успенский и остальные ученики собрали значительную сумму денег, на которую Гурджиев купил исторический замок «Аббатство» («Chateau du Priere») в Авоне, близ Фонтебло под Парижем. И осенью 1922 года здесь был открыт новый вариант Института, куда съеха­лась «пестрая компания» (по выражению Успенского) всех тех, кто знал Гурджиева и Успенского по Петербур­гу, Москве, Тифлису, Константинополю и Лондону.

В декабре 1923 года в театре на Елисейских Полях в Париже состоялось небывалое представление. Были по­казаны танцы и специальные упражнения. Были фоку­сы и «магические» эксперименты: чтение мыслей и пе­редача их на расстоянии; прятали предмет, и ученик с завязанными глазами, взяв за руку одного из зрителей, отыскивал спрятанное; человеку, сидящему в зале, пока­зывали предметы, и он телепатически передавал назва­ние и форму предмета людям, сидящим на сцене и т. д. Наиболее впечатляющим был номер, когда кто-либо из зала мысленно передавал пианисту Т. Гартманну, нахо­дящемуся на сцене у пианино, название любой оперы, написанное на бумажке зрителями, — и пианист испол­нял музыкальный отрывок из нее. Зрители заказывали какое-нибудь животное одному из учеников, сидящему в зале, — и другой ученик на сцене делал наброски имен­но того животного, которое заказывали изобразить.

Публика вовсе была шокирована, вплоть до недоуме­ния и ужаса, когда в кульминационный момент пред­ставления группа учеников разворачивалась лицом к сцене, резко бросалась к рампе и, перелетев через орке­стровую яму, падала в первые ряды партера, заставляя зрителей вскакивать с мест. Но странно перемешавшись между собой эти «летающие» фигуры, нагромоздившись друг на друга, моментально застывали в тишине и не­подвижности. Затем они по команде Гурджиева подни­мались, — и не было ни одного перелома, синяка или царапины.

В начале 1924 года Гурджиев организовал гастроль­ную поездку своей «труппы» по городам США. И там публика воспринимала фейерверк танцев и магических «чудес» как феномен безграничного господства учителя-мага над своими учениками. Известный писатель Виль­ям Сибрук охарактеризовал это зрелище как «удиви­тельное, яркое, автоматическое, нечеловеческое, почти невероятное послушание и роботоподобное подчинение учеников», превращенных в команду «натренированных зомби или цирковых животных». В действительности же Гурджиев стремился показать фантастические воз­можности человека в такой сфере, как танец, движение, владение своим телом. Это было подобно современным боевым искусствам, факирическим способностям в духе Гудини или фокусам Дэвида Копперфильда.

Представления должны были встряхнуть обывателей, заставить задуматься о своих возможностях, взглянуть на жизнь с другой точки зрения, открыть нечто новое в самом себе. Следует напомнить, что в группе Гурджиева работали не профессионалы, но молодые мужчины и женщины, — привлекательные, хорошо образованные, владеющие другими специальностями, но охваченные жаждой эзотерических знаний. Они были отнюдь не «зомби», — скорее нечто противоположное. «Зомби», как это ни странно, находились в момент выступлений в зале...

Тайна такого «послушания» учеников кроется в са­мой Системе и методах обучения по Гурджиеву. Он сам когда-то проходил все стадии послушания у шейхов и наставников монастырей Тибета, Афганистана и Ближ­него Востока. Он всегда повторял главный принцип ра­боты ученика с учителем: «Вы не сможете достичь на­стоящей воли, если не научитесь абсолютному послу­шанию». Это правило связано с тем, что человек посто­янно потакает своим прихотям, оставаясь в плену множества случайных влечений, бесполезных выбросов энергии, хаотического брожения мелких «я». Чтобы преодолеть беспорядок собственной неуправляемости, ученик первоначально тренируется подчиняться воле учителя, который уже достиг реального «я», целостно­го и нерушимого в своем действии. И только после на­копления опыта дисциплины и концентрации всех сил (на базе руководства истинно волевого «я») ученик смо­жет понять, что есть что, — и открыть аналогичное интегральное «я» внутри собственной природы. Однако обычные люди, не обладающие достаточной интуицией и чутьем в распознавании реального учителя, могут легко поддаться влиянию шарлатанов и всякого рода «экстрасенсов» доморощенного образца. Это подобно тому, как если бы человек, желающий овладеть мате­матикой, соглашался бы обучаться не у математика, а, например, у работника торговли, который быстро умеет считать и манипулировать цифрами.

Мастера всегда видно в мелочах и обыденной обста­новке. Вот как описывает один из учеников свои на­блюдения за Гурджиевым: «Меня поразило то, каким манером он пересекал улицу сквозь движущийся транс­порт, — без нервозности и спешки, свойственной боль­шинству людей, — а как будто он чувствовал всем своим существом, полностью осознавая, что он делает, подобно мудрому слону, которого я видел в Бирме, когда тот про­дирался сквозь чащу леса». Этот же ученик приводит пример того, как Гурджиев создает волю у своих учени­ков. История была такова.

Ученику дали задание носить воду за сотню ярдов из ручья, на что уходило целое утро. Однажды он заметил, что ручей протекал по ту сторону стены, ограждающей сад. Ему пришло в голову вырыть у стены яму и пустить воду сквозь стену. Этим каналом можно было сберечь огромное количество работы. Но стена могла обрушиться над проделанным отверстием. Тогда ученик предложил переливать воду через сифон, и, достав кусок шланга, два ученика заставили воду перетекать через десятифу­товую стену и набираться в яму, расположенную в саду. Некоторые жители «Аббатства» («Chateau du Priere» под Фонтебло) приходили смотреть на изобретение, с удивле­нием комментируя сообразительность этого ученика: «Забавно, что такие высокие умы, как Оридж, Николь, Юнг и Пиндер неделями таскали эту воду, и никому не пришла в голову такая простая идея». Наконец появил­ся Гурджиев, который до этого был в поездке. Пока «изобретатели» стояли рядом, потирая руки от удоволь­ствия, предвкушая похвалу «самого», Гурджиев, осмот­рев механизм, сказал следующее: «Очень хорошо, очень остроумно. А теперь у меня появилась другая мысль. Уберите шланг и заройте яму. Поищите родник здесь...» Ученик испытал множество отрицательных эмоций. Од­нако прошло пять лет, — и в один из прекрасных дней случилось так, что именно этот ученик раскопал источ­ник воды, расположенный в саду. Такие преодоления Гурджиев называл «сверхусилиями». После этого случая данный ученик стал совершенно другим человеком.

Эта поучительная история имеет и символическое из­мерение: каждый должен с помощью сверхусилий отыс­кать источник жизни внутри самого себя, а не пытаться упрощать задачу с помощью внешних приспособлений. Когда в июле 1924 года Гурджиев попал в автомобиль­ную катастрофу, ученики обратили внимание на то, что за ночь до своей поездки он вел себя необычно: попросил механика тщательно осмотреть машину; без всякой причины передал свои бумаги мадам Гартманн и уполномо­чил ее действовать от своего имени; перед возвращением из Парижа в Фонтебло он велел мадам Гартманн вер­нуться поездом и в ответ на ее недоумение просто мах­нул рукой... «Радиатор был раздавлен, двигатель смес­тился в сторону, рулевая колонка сломана, жалюзи, дверцы и окна разбиты, передняя ось и крылья вогнуты. Гурджиева нашли лежащим на траве, росшей по обочи­не дороги из Парижа в Фонтебло, и под головой у него было автомобильное сиденье. Как он выбрался из маши­ны, выбрался ли он сам или его вынесли, было неясно. Автомобиль врезался в дерево».

Примерно через месяц Гурджиев появился в саду. Го­лова была перевязана, глаза скрыты темными очками. Зрение фактически отсутствовало: он никого не узнавал. Но каждый день он вставал из кресла и делал несколько шагов, вопреки советам врачей. В октябре он, сидя в кресле, стал давать указания разводить под открытым небом большие костры, просиживая час или более у пла­мени. Считалось, что он набирается сил от огня. Это про­должалось до тех пор, пока чуть ли не половина парка не была вырублена для костров... Вскоре он начал руково­дить со своего кресла, и «мы стали работать как прежде, стремясь ощутить и вспомнить себя, работать вниматель­но и осознавать, что если будем работать сознательно, то поможем ему так же, как и себе». Гартманн признался Нотту, что еще в России, на Кавказе, когда он заболел тифом, приступ болезни был таким сильным, что его все считали безнадежным. Однажды ночью он вдруг пришел в сознание: Гурджиев склонился над ним, в по его лицу стекал пот... «Все силы его были направлены на меня. Он дал мне кусок хлеба и ушел. Я сел, стал есть и понял, что он спас мне жизнь». Таков был учитель «Четвертого пути», которого журналисты «желтой прессы» и по сей день называют шарлатаном и сомнительным сумасбро­дом. По всей видимости, балет «Борьба магов» продолжа­ется и по сей день. На разных сценах в разные времена силы сознательности и творчества находятся в борьбе с силами механических реакций и помутнения разума. Сценарий этого балета написан не нами. И этот сцена­рий — не поэтическая гипербола, но подлинная драма, которая совершается здесь и сейчас, в настоящем.

А вот и другие «аналогии» из области «тайных лож» и «исторических заговоров»: летом 1921 года Гурджиев с группой учеников через Румынию и Венгрию прибыл в Германию, появляясь в предместьях Берлина. Здесь он якобы встретился с рядом последователей теософии и ариософии, которые мечтали о «сверхчеловеке»... Есть легенда о том, что Гурджиев давал уроки гипноза буду­щему «фюреру Третьего рейха» Адольфу Шикльгруберу. Но все это непроверенные факты. Из работ Успенского и других учеников можно сделать однозначный вывод о том, как именно Гурджиев относился к таким людям, как Наполеон, Гитлер и вообще политикам, обуревае­мым жаждой власти: он называл такую породу «хасна-мус», человек без совести, безнадежный с точки зрения эволюции. Однако Гурджиев обучал, как можно исполь­зовать таких людей в своих целях.

К серии знакомств Гурджиева с «историческими фи­гурами» относятся и легенды о его контактах с Иосифом Джугашвили: Сталин учился в семинарии приблизи­тельно в то же время, что и Гурджиев, с октября 1894 по май 1899 года; существует версия, что они были зна­комы, что Сталин жил на квартире у Гурджиевых и даже задолжал им определенную сумму (Дж. Мур. Гурд­жиев и Мэнсфилд. — Лондон, 1980). Есть версия, что Гурджиев в молодости имел какое-то отношение к анти­монархическим группировкам Закавказья и был ранен пулей в конце 1904 года в районе Чиатурского тоннеля. Известно, что Сталин в 1904 году имел встречи в Чиату-рах с эсерами и анархистами. В 1908 году Сталин был арестован в Баку и выслан в Сольвычегодск под именем «князя Гайоза Нижарадзе». Именно это имя — «князь Нижарадзе» — появляется в специальной главе книги «Встречи с замечательными людьми» (написана Гурджиевым в 1927 году), которая затем была уничтожена (но

сохранилась в армянских версиях книги). В утраченной главе «Князь Нижарадзе» самым ярким эпизодом явля­ется, по словам Беннета, описание человека, который просыпается после физической смерти и понимает, что потерял самый главный инструмент своей жизни — фи­зическое тело. Некоторые упоминают, что в 1935 году Гурджиев вел переговоры о возможности переезда из США в СССР... Вероятно, он уже «видел» последствия грядущих событий, видел 1937 год и пытался повлиять на это со своей стороны, — может быть, через прямое воздействие на Сталина.

В ворохе сплетен и «точек зрения», напоминающих мусорник, желающие могут отыскать все что угодно, как это обычно бывает вокруг и около тех, жизнь кото­рых обрастает легендами. Но, в отличие от «гиен, пита­ющихся падалью», львы идут дальше, через пустыню, оставляя отбросы и гниющий шлак тем, кто привлекает­ся к такой «еде» по закону симпатических влечений («подобное влечется к подобному»). Многие современные книги по оккультизму, магии, псевдогерметизму пестрят подобным мусором. Такие вещи всегда должны суще­ствовать, чтобы производить надлежащий отбор и чтобы один сорт людей не мешал другому, способному найти более сокровенное и качественное. Существует суфийская притча о том, как один шейх, после домогательств нерадивой группы учеников, требующих сенсаций и точ­ных инструкций, в которых все просто и ясно, написал специально для них книги по гаданию, астрологии, хи­романтии и тому подобном, — и в результате плохие ученики перестали мешать достойным, соблазнившись вторичным знанием. Такова премудрость эзотерических школ. Имеющий уши да услышит! Вот мнения авторите­тов массовой культуры: «В высшей степени сомнитель­ное учение» (Анна Катарина Портер); «шарлатан» (Франсуа Мориак); «не один человек, а миллион человек в одном» (Маргарет Андерсон); «блестящий и порази­тельный психолог, не уступающий Ницше» (Колин Уилсон); «один из великих инспираторов шестидесятых годов» (Сергиус Головин); «Это либо отличная и тонкая шутка... либо полный вздор!» (Дж. Б. Уотсон, основа­тель бихевиоризма в психологии, после чтения книги «Все и вся, или рассказы Вельзевула своему внуку»).

«Четвертый путь», путь «мудреца» или «хитреца» можно понять лучше, если мы попытаемся выяснить множество оттенков значения греческого слова «софист» или «искусный человек». «София» значит — мудрость, знание, сметливость, хитрость, ловкость, мастерство, умелость, способность делать вещи, искусно придумы­вать, быть ухищренным, испытанным человеком, быть знатоком, наставником и т. д. В греческой традиции «софистом» называли Солона, Пифагора, известных фи­лософов, поэтов и мудрецов, — и только во времена Со­крата и Платона, по причине распространения профанических школ обучения молодежи искусству успеха в жизни (подобно современным курсам психологии и праг­матизма, дающим рецепты «успеха в бизнесе, жизни и сексе»), термин «софист» приобрел негативный смысл, равный слову «шарлатан» или «обманщик».

Искусный человек, как считал Гурджиев, не позволя­ет своему прошлому стать будущим, он пытается капля за каплей отыскать в себе божественную искру, освобож­даясь от груза ложных «я», сковывающих его движение подобно множеству лишних одежд. В Книге «Агенты разведки» Тимоти Лири приводит ряд правил, которые применял Гурджиев для повышения уровня сознания человека:

1.    Попытайся добраться до сути событий, от которых остальные люди отмахиваются, как от таинствен­ных и загадочных.

2.    Никогда не делай чего-то только потому, что это делают другие.

3.    Никогда не думай так же, как думают другие.

4.    Доверяй только собственному виденью мира, а не тому, как видят его другие, да и собственному мнению доверяй не очень надолго.

Известно, что сам Гурджиев, увлекшись в молодости книгами мадам Блаватской и западной литературой о Востоке, решил проверить все досконально, — как он говорил, на проверку всего этого у него ушло несколько лет жизни: с 1890 по 1898 год он посещает Багдад, Аф­ганистан, Кашгарию, проникает в Тибет, устраивается сборщиком податей у тибетских лам, что дает ему дос­туп во все монастыри; позднее он учится в Кабуле и дру­гих центрах суфийской науки. Очевидным является факт, что он преодолел множество невзгод и испытаний. Это подтверждают его собственные слова: «Вы хотите знать? В действительности, чтобы знать, вам нужно пройти через страдание. Вы должны научиться страдать не так, как вы сейчас страдаете, а осознанно. В настоя­щее время вы не умеете страдать ни на один франк, а чтобы понимать, вам нужно страдать на миллион фран­ков». Гурджиев был вне национальных вопросов и пре­зирал всякого рода шовинизм: «Здесь нет ни англичан, ни русских, ни евреев, ни христиан, а есть только стре­мящиеся к общей цели — стать способным делать». Что­бы научиться реально делать вещи, необходимо взять какую-либо малую вещь и забыть о больших делах: «По­ставьте себе целью избавиться от какой-нибудь мелкой привычки». Искусство шаг за шагом освобождаться от механических привычек и представлений дает человеку знание о том, как и почему он подчинялся до этого пле­ну фантазий и наваждений, — в том числе, откуда воз­никают различные псевдоучения и мистические течения, 99 процентов которых основаны на субъективном вос­приятии. О сторонниках теософии Гурджиев говорил, как о тех, кто «слышал, где звон, да не знает, где он». И такая оценка касается многих «искателей истины». Один из учеников Гурджиева передавал его точку зрения о человечестве: «Девяносто шесть процентов нашей ци­вилизации определяется инстинктивно-двигательным центром, физическим телом; три процента — это реаль­ная культура, связанная с эмоциональным центром; лишь один процент задается вопросом «Почему?» и зависит от действия реального разума. Инстинктивно-дви­гательный центр, которому следует быть пассивной час­тью, стал в нашей цивилизации активной, положитель­ной силой. Мы — перевернутые люди, вывернутые ши­ворот-навыворот».

Рафаэль Лефорт в книге «Учителя Гурджиева» пока­зывает, — если верить его путешествиям в поисках «чу­десных» первоистоков школы «Четвертого пути», — це­лую систему суфийских центров, которые принимают учеников, двигающихся от одной ступени к другой. Со­гласно Лефорту, через такую цепь посвящений прошел в свое время Даурджиадзе, т. е. Гурджиев: «Кто это «они», которые послали его? — спросил я, допытываясь даль­ше. — Это не секрет, — ответил он (Хаджи Абдул Ка-дер). — Та Ложа, что возле мыса Каратас на юге. Они были учениками Бахаудина, известного как Накшбанди, или «художники». Их там уже нет, но он (Гурджиев), должно быть, был послан туда откуда-то еще, так как я довольно часто заходил туда и никогда не видел его». На вопрос Лефорта «Откуда его могли послать» Хаджи рас­смеялся: «С севера или с юга, с востока или с запада, из тысячи мест. Или с другого места обучения от другого учителя. Кто знает, что он изучил прежде, чем пришел ко мне? Быть может, соколиную охоту, музыку, танцы, плотничье дело?..» В конце концов, отыскав Шейха Ул Машейха в Афганистане, Лефорт возвращается в Европу, в тайную группу для «искателей истины» на Западе. Круг замыкается, словно гностический змей, кусающий соб­ственный хвост.

Сравнивая учение Гурджиева со школами гностиков, трубадуров, алхимиков и герметистов, можно прийти к заключению, что в Европе во все времена существовала система знаний, которая была завезена либо с Востока, либо корни которой скрыто существовали на Западе, прикрываясь листвой различных внешних форм. Сами последователи суфизма понимают под последним не чис­то исламскую эзотерику, как полагают некоторые, но нечто изначально свойственное древним эзотерическим школам разных культур и эпох. «Истина едина», хотя пути к ней утрачены. Гурджиев был тем, кто указал подступы к нахождению реального Пути к реальной Истине. Он обращал внимание на самосотворение чело­веком самого себя: «Я никак не могу продвинуть вас дальше, я могу только создать условия, в которых вы сможете продвинуться». В этом же кроется назначение его книг, которые первоначально служили пособием для узкого круга учеников и без специальных комментариев к ним могут вызвать неправильные оценки и ассоциа­ции. Вариант комментария к «Вельзевулу» можно найти в книге Нотта «Учение Гурджиева». Особенностью пос­ледней книги «Жизнь реальна только тогда, когда "Я есть"» является ее недостроенность, точнее — полное отсутствие законченной книги. На самом деле это не книга, а лишь серия набросков, замечаний и тезисов, которые Гурджиев обозначил для самого себя в качестве «стропил» для возможного построения будущей книги. С другой стороны, тезисы книги «Жизни реальна только тогда, когда "Я есть"» открывают перед нами психологи­ческий мир Гурджиева, его внутренний диалог, стиль работы с самим собой. Скорее всего, если бы Гурджиеву сейчас был задан вопрос о том, стоит или нет опублико­вать эти наброски, — он бы ответил лаконично: «Идио­ты!»... И был бы, несомненно, прав.

Говорят, что во время церемонии похорон Гурджиева в 1949 году устроитель церемонии, который не знал Гур­джиева при жизни, был настолько поражен достоин­ством и благородством, которое излучало тело и лицо усопшего, что не смог сдержать рыданий у открытой могилы Георгия Ивановича.

В «Архи-Абсурде» Баал-Зебуб качает головой над су­ществами этой планеты: «Наше солнце не светит, не гре­ет». Когда мы получаем высокие идеи, такие как в этой Книге, и делаем усилие для понимания, — в результате появляется истинный Свет.

В. Алексахин



[1] Сеть магазинов, в которых цена на любой товар — пять или десять центов. — Здесь и далее прим. пер.

[2] Закуска — фр.

[3] Сомнительно, слабо — англ.

[4] Закон, гарантирующий возмещение государством банков­ских вкладов в случае несостоятельности банка.

Яндекс.Метрика