Регистрация  |  

 

 

Алан Уотс
Книга о табу на знание о том, кто ты есть

 

 


 

Оглавление

Моим детям и внукам.

Предисловие.

Глава 1 Тайные сведения.

Глава 2 Игра в Черное-и-Белое.

Гпава 3  Как быть искусным притворщиком.

Глава 4 Весь мир — твое тело.

Глава 5 И что же теперь?

Глава 6 ЭТО.

Литература.

 


 

Моим детям и внукам

Джоанне, Дейвиду, Элизабет, Кристоферу, Типе, Марку, Ричарду, Лиле, Диане, Анне, Майре, Майклу

 

Предисловие

Эта книга исследует не признаваемое, но довольно сильное табу — наш заговор молчания вокруг знаний о том, кем или чем мы в дейст­вительности являемся. Кратко содержание книги можно выразить так: ощущение нами себя в виде отдельного эго в мешке из кожи яв­ляется галлюцинацией, которая не соответствует ни последним от­крытиям западной науки, ни экспериментальной философии-религии Востока, в частности, учению веданты — центральной философской системе индуизма. Эта галлюцинация лежит в основе неправильного использования технических средств, в результате чего необратимо изменяется естественное окружение человека.

В сложившейся ситуации очень важно, чтобы у нас выработа­лось новое отношение к жизни, которое будет лучше соответство­вать физическим фактам и поможет нам преодолеть чувство отчу­ждения от Вселенной. Чтобы показать возможность такого нового взгляда на жизнь, я воспользовался интуитивными прозрениями ведан-тистов, но изложил их на современном, понятном для западного чита­теля языке. Поэтому моя книга не претендует на роль учебника по философии веданты и не является популярным введением в эту систе­му. Скорее она является результатом взаимного обогащения западной науки и восточной интуиции.

Здесь также уместно выразить благодарность моей жене Мэри Джейн за внимательное редактирование рукописи и замечания по ее содержанию. Я также признателен Организации Боллингена за фи­нансовую поддержку проекта, который предусматривал написание этой книги.

Сосалито, Калифорния

Январь 1966

Алан Уотс

 

Глава 1
Тайные сведения

Что следует молодому человеку или девушке знать для того, чтобы их можно было причислить к «сведу­щим»? Другими словами, существуют ли в нашем обществе табу на какие-то знания о жизни человека и существовании мира? Есть ли какие-то тайные сведения, которые либо неиз­вестны большинству родителей и учителей, либо никогда от­крыто не высказываются?

В Японии когда-то был распространен обычай давать мо­лодым людям, которые собирались пожениться, «постельную книжечку». Это был маленький томик отпечатанных с ксило­графических клише цветных картинок, изображающих все по­дробности полового сношения. Такой обычай существовал не только потому, что, как говорят китайцы, «один рисунок сто­ит тысячи слов». Давая книжечку своим взрослым детям, ро­дители получали возможность избежать неловкой ситуации, в которой им пришлось бы объяснять своим детям интимные подробности с глазу на глаз. Между тем в наши дни на Запа­де подобную информацию можно найти на любом книжном лотке. Секс больше не является серьезным табу. Подростки нередко знают о нем не меньше взрослых.

Но если секс теперь не является табу, на какие сведения, в таком случае, наложен запрет? Ведь в обществе всегда су­ществует что-то запретное, подавленное и не признаваемое всеми. Речь идет о сведениях, открытое обсуждение которых вызывает у людей сильное беспокойство, и поэтому они, как правило, закрывают на них глаза. Табу окружают табу, слов­но слои луковицы. О чем же тогда должна быть Книга, кото­рую отцы могли бы исподтишка — не признавая открыто ее существования — подсунуть своим сыновьям, а матери своим дочерям?

В некоторых кругах запрет наложен на все, что связано с религией. Так зачастую принято даже среди тех, кто ходит в церковь и читает Библию. Здесь религия является личным делом каждого. Разговаривать о ней, задавать вопросы или, что еще хуже, открыто демонстрировать свою набожность в обществе таких людей считается признаком плохого тона и даже неприличным. Но если тебе все же удастся проникнуть в святая святых одной из бесчисленных современных религий, ты будешь озадачен, вокруг чего вообще разыгрывается все это представление. Очевидно, что Книга, которую я имею в виду, не может быть Библией, или «Благой Вестью». Ведь с этой антологией древней мудрости, исторических преданий и мифов так долго обращались как со священной коровой, что было бы нелишним подержать ее пару столетий под замком для того, чтобы потом люди смогли взглянуть на нее свежим взглядом. В Библии, действительно, иногда речь идет о тай­нах, среди которых есть такие, разглашение которых связано с некоторым риском, однако все они изложены с помощью архаичных символов и упрятаны за традиционными интерпре­тациями. Потому объяснить людям суть христианства с каж­дым веком становится все труднее, если, конечно, не сводить это объяснение к проповеди хорошего поведения и агитации подражать Христу, — однако ни один проповедник не объяс­няет, как научиться поступать так, как он. Говорят только, что для этого ты должен обладать даром Божьим, который назы­вают «милостью». Между тем о милости мы по существу зна­ем лишь то, что одни получают ее, а другие нет.

Стандартные современные религии — такие, как иудаизм, христианство, ислам, индуизм и буддизм — в своем нынеш­нем виде напоминают отработанные рудники: здесь очень трудно что-то найти. За некоторыми исключениями, обнару­жить которые не так-то легко, их идеи о человеке и мире, их образы, обряды и представления о хорошей жизни не со­гласуются с современными научными знаниями о Вселенной. Ведь в наши дни окружающий мир изменяется так быстро, что почти все изученное человеком в школе устаревает еще до того, как он успевает ее окончить.

Книга, которую я задумал написать, не будет религиоз­ной в обычном смысле, и тем не менее в ней найдется место для обсуждения многих вопросов, которыми занимаются рели­гии. На ее страницах мы поговорим о Вселенной и месте в ней человека, о таинственном средоточии жизненного опыта, назы­ваемом нами «я», о проблемах жизни и любви, страдания и смерти, а также обо всем, что связано со смыслом жизни в любом понимании этого слова. Ведь с каждым годом все боль­ше людей убеждаются в том, что существование — это беско­нечная и бессмысленная гонка, напоминающая вращение бел­ки в колесе.

Живые организмы, в том числе и людей, можно уподо­бить трубкам, которые поглощают вещество с одной стороны, а затем выделяют с другой. Благодаря этому они могут суще­ствовать, однако не очень долго, потому что через некоторое время изнашиваются. Чтобы продолжать этот фарс, трубки научились производить на свет новые трубки, которые тоже умеют поглощать с одной стороны, а затем выделять с другой. С того конца, который поглощает, они развили у себя нерв­ный узел, называемый мозгом. К нему с помощью нервов под­ключены глаза и уши, благодаря чему трубкам легче удается преодолевать препятствия, отделяющие их от пищи. Еще одна особенность трубок состоит в том, что, наевшись, они начина­ют использовать избыток энергии для ползания по поверхно­сти земли по хитроумным траекториям. При этом они издают всевозможные звуки с помощью отверстия для заглатывания пищи и собираются в группы для борьбы с другими трубка­ми. Со временем трубки научились наращивать вокруг себя так много различных приспособлений, что их бывает трудно узнать, причем делать это они умудряются с потрясающей изо­бретательностью. Кроме того, среди них действует какая-то не до конца ясная договоренность не пожирать трубки своего вида, которая тем не менее не мешает им упорно соревновать­ся в том, кто станет трубкой высшего разряда. Вся их деятель­ность кажется забавной суетой, и чем дольше ты думаешь об этом, тем очевиднее тебе становится, что забавы здесь больше, чем суеты. В любом случае, все это необычайно странно.

Своеобразным просветлением можно назвать чувство, ко­торое говорит нам, что обычное и обыденное странно, неверо­ятно и даже как-то жутко. Г.К. Честертон когда-то заметил, что одно дело удивляться горгоне или грифону — существам, которых в природе не существует, — а другое дело удивлять­ся носорогу или жирафу, которые встречаются в природе, но выглядят так, словно попали в наш мир из сказки. Чувство­вать странность всего, что нас окружает, означает каждый раз по-новому видеть самые обычные вещи. Почему из всех воз­можных миров существует лишь этот один с таинственно ис­кривленным пространством-временем? Почему в пространстве разбросаны колоссальные и на первый взгляд никому не нужные скопления галактик, в одной из которых живые трубки самостоятельно развлекаются игрой в «кто кого съест»? Откуда это неописуемое разнообразие форм, наблю­даемое нами в мире, в котором можно встретить все — от утонченной структуры снежинки и молекулы до поразитель­ного великолепия птицы-лиры и фазана?

Людвиг Виттгенштейн и другие современные «логиче­ские» философы попытались подавить подобные вопросы, ут­верждая, что они бессмысленны, и поэтому их не следует за­давать. Они утверждают, что большинство философских про­блем решаются осознанием того, что этих проблем не сущест­вует. Это осознание подразумевает ясное понимание того, что вопросы типа «Почему существует Вселенная?» возникают вследствие предрасположенности человека к особого рода ин­теллектуальному неврозу. Эта болезнь ума проявляется в не­правильном использовании слов, которые хотя и звучат ос­мысленно, однако фактически являются такими же бессмыс­ленными, как вопрос «Где находится Вселенная?». Ведь сама постановка этого вопроса свидетельствует о непонимании, ведь где-то может находиться только вещь, пребывающая внутри

Вселенной. Таким образом, задача философии сводится к тому, чтобы вылечить людей от привычки задавать бессмыс­ленные вопросы. Виттгенштейн, как мы увидим позже, в чем-то был прав. Однако удивление это не болезнь. Способ­ность удивляться и выражать свои чувства в поэзии и искус­стве относится к числу самых существенных качеств, которые отличают человека от других животных, а разумных и прони­цательных людей — от идиотов.

Существует ли, в таком случае, во всей этой восхититель­ной картине мироздания какая-то «недосказанность» нечто никогда не сообщаемое в виде Ответа традиционными рели­гиями и философскими системами? Существует. Знающие го­ворили о нем неоднократно, но таким образом, что мы, жите­ли этой конкретной цивилизации, сейчас не понимаем, о чем идет речь. Мы не представляем себе, какие серьезные и даже пагубные последствия может повлечь за собой разглашение этих сведений. Дело в том, что оно не только даст толчок к изменениям в политической и моральной сферах, но и повлия­ет на наше мировоззрение: наш здравый смысл может оказать­ся вывернутым наизнанку и поставленным с ног на голову. В настоящее время мы еще не имеем четкого представления о том, какими могут быть эти изменения в политике и морали. Ведь до сих пор подобная внутренняя революция была уделом лишь небольшого числа индивидов. Насколько я знаю, она никогда не затрагивала большие группы и сообщества людей. Поэтому не удивительно, что она считается опасной. Отсюда необходимость запрета.

Однако сегодня наш мир находится в чрезвычайно опас­ной ситуации, а для лечения серьезных болезней, как извест­но, зачастую требуется принимать решительные и рискован­ные меры. Примером может служить использование при бе­шенстве сыворотки Пастсра. Ведь опасность нашего положе­ния не исчерпывается тем, что мы можем просто взорвать пла­нету с помощью ядерных бомб, задохнуться от перенаселенно­сти и погубить почву вместе со всем растительным миром в ре­зультате использования химических удобрений и пестицидов. Ведь, кроме того, возможно, что наша цивилизация сможет

достичь огромных успехов в развитии технологии, однако при этом большинство людей потеряют покой, будут введены в заблуждение и разочарованы — в частности потому, что наш образ жизни будет постоянно изменяться. Ситуация напоми­нает игру, правила которой постоянно изменяются, так что игрокам никогда не удается понять их до конца. Не совершив самоубийства, никто не может выйти из этой игры, равно как никто не может вернуться к старым правилам или предложить свои собственные.

Однако проблемы человека и технологической цивилиза­ции почти всегда рассматриваются неверно. Говорят, что че­ловечество развивается односторонне — только экономически, без аналогичного роста в моральной сфере. Или, как говорят другие, при всех технических достижениях нет прогресса в образовании и рациональном мышлении. В действительности же проблема здесь более глобальна. Причина всех наших за­труднений кроется в том, как мы чувствуем себя по отноше­нию к остальному миру, что думаем о себе, своей жизни и ее источниках. Мы страдаем потому, что подвержены иллюзии — ложному и искаженному представлению о себе как об от­дельных живых организмах. Большинство из нас ощущает, что «я» — это отдельный центр чувств и поступков, обитаю­щий внутри физического тела и ограниченный его рамками. Этот центр «сталкивается» с «внешним» миром других людей и объектов, взаимодействуя с помощью органов чувств со всей остальной Вселенной, которая представляется ему чуждой и враждебной. Обороты нашей повседневной речи отражают эту иллюзию. «Я пришел в этот мир». «Ты должен противостоять реальности». «Покорение природы».

Однако то, что человек ощущает себя временным одино­ким пришельцем в этот мир, находится в явном противоречии со всем, что говорит о человеке (и других организмах) совре­менная наука. Мы не приходим в этот мир, мы появляемся из него, как листья на дереве. Вселенная «человечится» точно так же, как океан волнуется. Каждый индивид представляет собой целое измерение мира природы, уникальное действие всей Вселенной. Однако большинство из нас если и осознает эту истину непосредственно, то случается это крайне редко. Даже человек, который знает, что это верно теоретически, не чувст­вует и не переживает этого в жизни, продолжая осознавать себя отдельным «эго» в мешке из кожи.

Первым следствием иллюзии отделенности является то, что мы чаще всего относимся к «внешнему» миру враждебно. Мы не перестаем «покорять» природу, пространство, горы, пустыни, бактерий и насекомых вместо того, чтобы научиться жить в гармонии и сотрудничестве с ними. В Америке велики­ми символами этого поколения являются бульдозер и ракета. Первый представляет собой приспособление, с помощью кото­рого холмы превращаются в асфальтированные площадки и маленькие жилые ящички, построенные из всякого мусора, тогда как ракета — это большой фаллический снаряд, кото­рый с ревом продирается сквозь небо. Тем не менее среди нас есть талантливые архитекторы, которые знают, как строить на холмах дома и не вносить при этом диссонанс в пейзаж, а так­же астрономы, которые поняли, что земля уже сама по себе летает в космическом пространстве и что для исследования других миров нам прежде всего нужны чувствительные элек­тронные приборы, которые, подобно глазам, сделают достоя­нием нашего мозга самые удаленные объекты.[1] В основе нашего враждебного отношения в миру, проявляющегося в стремлении покорять природу, лежит непонимание глобальной взаимосвязи всех вещей и явлений — неведение того, что мир вне нашей кожи на самом деле является продолжением наших тел. Если мы не изменим своего отношения к внешнему миру, окружающая среда, которая породила и питает нас, вскоре может исчезнуть с лица земли навсегда.

Еще одним следствием того, что мы чувствуем себя неза­висимыми субъектами во враждебной и большей частью неразумной Вселенной, является отсутствие у нас подлинной чело­веческой системы ценностей — мировоззрения, которое было бы естественным для людей. Все сводится к противоборству. Наши отношения построены на борьбе мнений — «мое» все­гда лучше, чем «твое», — и поэтому верх всегда одерживает мнение более агрессивного и настойчивого (а значит, менее чувствительного) человека. Хаос противоречивых мнений, в котором все решает сила пропаганды, не может быть надеж­ным средством контроля мощных технологических средств, как бы мы ни пытались убедить себя в обратном.

Поэтому может показаться, что человечество нуждатся в гении для того, чтобы изобрести новую религию, жизенную философию или мировоззрение, которое в конце двадцатого века будет убедительным для всех и поэтому станет общепри­нятым. Таким образом каждый индивид сможет приблизиться к целостному видению мира, и его жизнь обретет смысл. По­добные надежды не имеют под собой оснований — и история неоднократно подтверждала это. Религии борются за сферы влияния и конфликтуют друг с другом. С их помощью одни люди стремятся возвыситься над другими. Каждая религиоз­ная система противопоставляет «спасенных» обреченным на «вечное проклятие», подлинно верующих — еретикам, а сво­их сторонников — своим противникам. Даже религиозные ли­бералы играют в игру «Мы более терпимы, чем вы».

Более того, как совокупность догматических взглядов, символических образов и моральных норм религия вскоре пос­ле своего возникновения превращается в организацию, кото­рая ставит своей целью управлять массами. Поэтому ее пред­ставители начинают обосновывать истинность своих убежде­ний и добиваться «чистоты» традиции. Но, как известно, уве­ренность в чем-то всегда основывается на надежде и, следова­тельно, является прикрытием для сомнений и неуверенности в себе. Теперь понятно, почему глашатаи всех религий стре­мятся завербовать себе побольше последователей. Чем больше тех, кто соглашается с нами, тем увереннее мы себя чувству­ем. В конце концов все сводится к тому, чтобы человек счи­тал себя христианином или буддистом, какие бы взгляды он при этом ни исповедовал. Поэтому к традиционному религи­озному учению зачастую насильственно прибавляют новые идеи, которые несовместимы с ним. Это делается исключи­тельно для того, чтобы любой человек мог с чистой совестью сказать: «Я прежде всего являюсь последователем Христа, Будды, Магомета или кого-то еще». Безусловная привержен­ность какой-либо религии — это не просто интеллектуальное самоубийство, это положительное проявление неверия, потому что ум фанатика полностью закрыт для новых возможностей видения мира, тогда как подлинная вера прежде всего подра­зумевает доверие, открытость неизвестному.

Ревностный последователь Свидетелей Иеговы однажды пытался убедить меня в том, что если бы Бог действительно любил человечество, Он бы обязательно дал ему книгу, кото­рая могла бы стать для него надежным и незыблемым руково­дством. Я ответил ему, что ни один здравомыслящий Бог не стал бы наносить такой сокрушительный удар по человеческо­му разуму. Ведь в этом случае жизнь человека стала бы одно­образной — ему не нужно было бы ни о чем думать, доста­точно было бы лишь заглядывать в одну книгу, Библию, ко­торая дает ответы на все вопросы. Между тем использование слов, а следовательно и книги, предполагает, что они указы­вают на что-то отличное от себя — на мир жизненного опыта, который включает в себя не только слова или идеи. Книги — это не реальная жизнь точно так же, как деньги — это не на­стоящее, потребляемое богатство. Слепое преклонение перед писаниями подобно употреблению в пищу бумажных денег.

Поэтому я хочу, чтобы книга, которая украдкой про­скользнет из моих рук в руки моих детей, сама была скольз­кой. Читая ее, они должны поскользнуться и попасть в новое измерение — царство чувств и ощущений, а не одних только идей. Она должна стать временно принимаемым лекарством, а не постоянной диетой; исходным пунктом, из которого на­чинается путешествие, а не абсолютным авторитетом на все времена. Они прочтут ее, и этого уже будет достаточно, пото­му что если она будет написана хорошо и понятно, им не нужно будет возвращаться к ней снова и снова в поисках скрыто­го смысла и для прояснения туманных идей.

Нам не нужна новая религия или новая Библия. Нам нужно новое переживание — новое осознание того, что значит «быть собой». Великая тайна жизни (которая, конечно же, и является тем глобальным и секретным знанием) состоит в том, что наше обычное ощущение «я» — это иллюзия или, по край­ней мере, временная роль. Мы играем ее потому, что в детст­ве нам ее навязали — при нашем молчаливом согласии. Нам некого обвинять в этом, потому что, как и в случае гипноза, мы подверглись этому влиянию по сути добровольно. Итак, наиболее тщательно охраняемое из всех существующих на се­годняшний день табу — это табу на знание о том, кто ты та­кой или что такое в действительности, под маской своей от­дельной, независимой и самостоятельной личности. Я не имею здесь в виду дикое фрейдовское «Id» («Оно»), или подсозна­ние, которое якобы скрывается за фасадом нашего эго. Как мы увидим, Фрейд находился под влиянием интеллектуальной моды, которая существовала в девятнадцатом веке и известна нынче под названием «редукционизм». В наши дни так обо­значают странную традицию унижать достоинство человече­ской культуры и разума, сводя ее к случайным и второстепен­ным проявлениям слепых иррациональных сил. Но тогда мно­гим пришлось хорошенько потрудиться, чтобы доказать, что виноград может расти на колючем кустарнике

Как всегда бывает в подобных случаях, мы подавили и не заметили то, что очевиднее всего. Трудность здесь в том, что речь идет о чем-то настолько очевидном и широкодоступном, что для него почти невозможно подыскать подходящие слова. Немцы называют это Hintergedankc — представление, которое лежит так незаметно на заднем плане нашего ума, что мы даже себе не признаемся в его существовании. Ощущение себя в качестве одинокого и изолированного центра сознания на­столько убедительно и общепринято, гак глубоко вошло в наш язык и мышление, в наши законы и общественные традиции, что мы ни при каких условиях не чувствуем себя кем-то от­личным от этого поверхностного «я» на фоне всей остальной Вселенной. Я кажусь самому себе короткой вспышкой света, которая загорается лишь один раз в течение миллиардов лет. Этот свет появляется вместе с редким, сложным и слишком уж беззащитным организмом, возникшим на гребне биологиче­ской эволюции, где волна жизни разбрызгивается на мириады отдельных, сверкающих всеми цветами радуги капелек, кото­рые существуют лишь на миг, чтобы потом исчезнуть навсе­гда. Находясь под гипнозом подобных идей, я считаю невоз­можными и даже абсурдными всякие попытки осознать, что я живу не в одной лишь капельке, а во всем этом море энергии, которое простирается от галактик до ядерных полей в атомах моего тела. На этом глубинном уровне бытия я невообразимо стар, количество моих проявлений бесконечно, а их приход и уход — это просто пульсации и вибрации одного вечного по­тока энергии.

Трудность осознания всего этого заключается в невозмож­ное! и глубоко понять происходящее с помощью концептуаль­ного мышления. Попытки рационально истолковать истину на­поминают желание заглянуть в свои собственные глаза без всяких вспомогательных приспособлений или стремление опи­сать цвет зеркала с помощью цветов всего того, что отражает­ся в нем. Основание, или «фундамент» нашего существования и восприятия не может быть понят в терминах известных ве­щей точно так же, как видимая картина — это нечто большее, чем совокупность всех объектов, попавших в поле зрения. По­лому мы вынуждены говорить о нем с помощью мифов — то есть с помощью особых метафор, аналогий и образов. Таким образом мы получаем отдаленное представление о том, на что реальность похожа, не указывая при этом, чем конкретно она является. С этой стороны миф — это выдумка, обман, пред­рассудок. Однако с другой стороны «миф» — это полезный и плодотворный образ, с помощью которого мы можем объяс­нить смысл жизни подобно тому, как мы иллюстрируем пове­дение электрических сил, сравнивая их со свойствами воды и ноздуха. Однако, если мы пользуемся «мифом» в этом втором смысле, мы не должны принимать его буквально, точно так же, как мы не путаем электричество с воздухом или водой.

Таким образом, пользуясь мифами, важно научиться за обра­зом чувствовать реальность. В противном случае наше пони­мание будет подобно влезанию на столб, на котором укреплен указательный знак, вместо того, чтобы продолжать путешест­вие в указанном направлении.

Поэтому, когда дети задают мне фундаментальные мета­физические вопросы, которые иногда естественно возникают у них, я пытаюсь давать им ответы в виде мифа. Отвечая на вопросы типа «Откуда взялся мир?», «Почему Бог его соз­дал?», «Куда уходят люди, когда умирают?», я снова и снова убеждаюсь, что мой простой рассказ вполне удовлетворяет их. Он звучит приблизительно так:

Нельзя указать время возникновения мира, потому что он повторяет­ся снова и снова подобно тому, как двигаясь по кругу, мы будем снова и снова возвращаться в одно и тоже место. Ведь окружность нигде не начинается и нигде не заканчивается Посмотри на мои часы, по которым я узнаю время, стрелки часов движутся по кругу, и точ­но так же мир повторяется снова и снова. Смотри, часовая стрелка поднимается по циферблату вверх от шести до двенадцати, а затем опускается вниз от двенадцати до шести Подобно этому есть день и есть ночь, можно бодрствовать, а можно спать, люди живут и умира­ют, приходит лето, а затем зима Ты не можешь жить так, чтобы у тебя все время было только что-то одно и не было другого Ведь ты не мог бы знать, что такое черный цвет, если бы ты никогда не видел его рядом с белым

Подобно этому бывает так, что мир есть, но бывает и так, что его нет. Ведь если бы мир шел все время только вперед и вперед, он бы ужасно наскучил себе. Поэтому он появляется, а затем исчезает. Ты то видишь его, то не видишь. После ис­чезновения он всегда возвращается снова, потому что он ни­когда не успевает окончательно надоесть самому себе. Это напоминает твое дыхание: ты делаешь вдох, а затем выдох, снова вдох и снова выдох, но если ты попытаешься один раз вдохнуть и больше никогда не выдыхать, тебе вскоре станет плохо. Еще это похоже на игру в прятки, потому что интерес­но всегда находить новое место для того, чтобы спрятаться. Вспомни о том, что тебе не нравится играть с друзьями, кото­рые прячутся всегда в одном и том же месте.

Бог тоже любит играть в прятки, но Ему не с кем играть, кроме Самого Себя, потому что кроме Бога в мире никого больше нет. Однако для того, чтобы выйти из этого затрудне­ния, Он притворяется, что не является Собой. Таким образом Ему удается спрятаться от Себя. Бог притворяется, что Он — это ты и я, и все люди в мире, все животные, все растения, все камни и все звезды. Когда Он играет Сам с Собой таким образом, у Него бывают необыкновенные и удивительные при­ключения, среди которых есть страшные и даже ужасные. Однако все они просто напоминают плохие сны, потому что когда Бог просыпается, все, что Ему снилось, исчезает.

Вот и получается, что когда Бог прячется и притворяется тобой или мной, Он делает это очень ловко. Поэтому для того чтобы найти Себя, Ему может потребоваться довольно продол­жительное время. Но этот долгий поиск очень интересен — именно на него Бог рассчитывал, когда начинал игру. Он не хочет найти Себя слишком быстро, ведь так играть было бы не интересно. Вот почему тебе и мне так трудно обнаружить, что на самом деле мы — это Бог в маске, играющий наши роли. Но после того, как игра закончится, все мы проснемся, перестанем притворяться и вспомним, что мы — одно Я — Бог, являющийся всем тем, что есть в мире, и живущий веки вечные.

Тебе, конечно, следует помнить, что Бог не похож на че­ловека. У человека есть тело, и поэтому всегда существует что-то снаружи тела. Если бы снаружи ничего не было, мы бы не смогли заметить различие между тем, что снаружи, и тем, что внутри. Но у Бога нет тела, потому что он охватывает Собой все и ничто не лежит вне Его. (Если ребенок уже достаточно смышленый, то в этом месте рассказа я показываю ему ленту Мёбиуса — полоску бумаги, склеенную в колечко так, что у него есть только одна сторона и один край). Для Бога внут­реннее и внешнее — это одно и то же. И хотя я говорил о Боге «Он», а не «Она», в действительности Бог — это не мужчина и не женщина. Я не говорю о Боге «Оно», потому что в анг­лийском языке так называют лишь неживые веши.

Бог — это Я целого мира, но ты не можешь видеть Его по той же самой причине, по которой без зеркала ты не мо­жешь заглянуть в собственные глаза. Ты не можешь видеть свои глаза точно так же, как ты не в состоянии укусить свои зубы или посмотреть, что творится внутри твоей головы. Твое «я» спрятано так искусно потому, что в тебе прячется Сам Бог.

Ты можешь спросить, почему Бог иногда прячется в об­лике ужасных людей и почему Он иногда притворяется теми, кто страдает от страшных болезней и несчастий. Чтобы понять это, вспомни прежде всего о том, что Он фактически не под­вергает опасности никого, кроме Себя. Вспомни также и о том, что почти во всех сказках, которые тебе нравятся, кроме хо­роших героев есть еще и плохие. И вся увлекательность пове­ствования в том и состоит, чтобы узнать, как добрые герои победят злых. То же самое получается, когда мы играем в карты. В начале игры мы хорошенько перетасовываем их, что соответствует поступкам плохих людей. Но смысл игры в кар­ты в том, чтобы привести в порядок всю эту путаницу. Тот, кто сделает это лучше других, становится победителем. Затем мы перетасовываем карты еще раз и начинаем игру сначала. Точно так же обстоят дела с миром, в котором мы живем».

Эта история по сути своей — миф, она не претендует на то, чтобы быть научным описанием происходящего в действи­тельности. Она уподобляет мир игре или драме, называет Иг­рока затасканным словом «Бог» и пригодна лишь для получе­ния общего представления о том, на что похоже реальное положение вещей. Я использую этот миф точно так же, как астрономы для объяснения расширения Вселенной надувают черный воздушный шарик с белыми точками, обозначающими галактики. Но для большинства детей и многих взрослых этот миф оказывается простым, понятным и увлекательным. По сравнению с ним другие символические описания мира вы­глядят грубыми, запутанными и невразумительными. Однако многие люди считают, что безоговорочное принятие в качест­ве истины тех туманных утверждений и неочевидных анало­гий, которые предлагают им религии, является испытанием глубины их веры. «Я верю, — сказал христианин Тертуллиан, — потому что это абсурдно».

Но самостоятельно мыслящие люди не принимают на веру идеи лишь на том основании, что они абсурдны. Они не чув­ствуют себя обязанными верить в чудеса и непонятные утвер­ждения. В этом они отличаются от Авраама, который почув­ствовал долг перед Богом, состоящий в необходимости принес­ти в жертву своего сына Исаака. Т.Джордж Харрис говорит об этом так:

В прошлом процветали социальные иерархии, в которых повелитель всегда наказывал своих подчиненных за малейшую ошибку. Поэтому люди привыкли чувствовать присутствие суровых авторитетов на ка­ждом этапе «пути вверх» Однако в наши дни всеобщей свободы мы не чувствуем больше этого бремени. Со времени появления книг док­тора Спока в семьях почти не осталось отцов, которые бы напомина­ли Бога Иегову. Поэтому в наше время подсознание большинства людей не стремится завоевать снисхождение гневного Бога на небе­сах.

Однако он продолжает:

Наше поколение познало холод ада и одиночество заточения в этой жизни без Бога, Который мог бы проклясть или даровать спасение. До тех пор пока человек не обнаружит, что он находится в ловушке, и собственными силами не достигнет. . «Первоосновы Бытия», у него полностью отсутствует понимание смысла своего существования. Ог­раниченный, пустой человек знает лишь то, что вскоре его не станет Поскольку эта жизнь бессмысленна, а будущей жизни он не видит, он не является полноценным живым гуществом и обречен на одино­чество и смерть.[2]

Поль Тиллих обезвредил слово «Бог», назвав его «Пер­воосновой Бытия» (Ultimate Ground of Being). Это понятие имеет тот же смысл, что и «высшее Я этого мира» — термин, который я использовал в своей сказочке для детей. Однако особенность моей истории в том, что она незаметно создаст у ребенка впечатление, что Первооснова Бытия — это он сам.

Речь, конечно же, идет не о той личности, которую Первоос­нова принимает или которой она притворяется, а о том глу­бинном Я, которое невозможно наблюдать в себе, потому что оно-то как раз и является наблюдателем. Итак, вот тайна тайн и запрет всех запретов: ты есть ЭТО!

Однако признавать это в нашей культурной среде означа­ет дать повод для подозрений в сумасшествии, сказать самое страшное из богохульств и продемонстрировать свое глубочай­шее невежество. Мы верим, что подобные заключения пред­ставляют собой предел мегаломании — раздувания своего эго до полной абсурдности. Мы развиваем эго с одной стороны, но ограничиваем его с другой. Из поколения в поколение мы выбиваем дурь из наших детей, приучая их «знать свое место» — вести себя, мыслить и чувствовать так, чтобы их скром­ность соответствовала их положению маленьких эго среди многих других маленьких эго. Моя мать часто повторяла: «Не думай, что на тебе свет клином сошелся!» Каждый, кто в сво­ем здравом уме верит, что он — Бог, должен быть распят на кресте или сожжен на костре. Однако теперь мы, как прави­ло, поступаем с такими людьми более гуманно, потому что убеждены, что в своем здравом уме никто не может верить в такую бессмыслицу. Только несчастный идиот может считать себя всемогущим властителем мира и ожидать, что все будут падать ниц перед ним и поклоняться ему.

Но мы убеждены в этом потому, что считаем Бога Царем Вселенной, Абсолютным Технократом, который лично и соз­нательно контролирует каждую деталь своего космоса, — но в моей истории речь шла не о таком Боге. На самом деле это вовсе не моя история, потому что каждый, кто знаком с вос­точными религиями, знает, что она происходит из древней Индии и является мифом о сотворении мира в философии веданты. Веданта — это учение «Упанишад», сборника диа­логов, историй и стихов, среди которых есть и тс, что восхо­дят по крайней мере к VIII в. до н.э. Проницательные индусы не считают Бога своеобразной, независимой ни от кого сверх­личностью, которая управляет миром как монарх. Их Бог ско­рее находится «под» всем, а не «над» всем, играя мир изнутри. Если считать, что религия — это опиум народа, то в таком случае можно сказать, что индусы принимают его внутрь Более того, ни один индус не думает, что только он является замаскированным Богом, а все остальные и все ос­тальное нет. С точки зрения философии веданты кроме Бога ничего вообще не существует. Реальность объектов, отличных от Бога, только кажется, потому что они Ему снятся, и под их прикрытием Он может спрятаться для того, чтобы поиграть с Собой в прятки. Поэтому Вселенная отдельных вещей ка­жется реальной не вечно, а лишь в течение некоторого време­ни. Она появляется, когда Я прячется, и исчезает, когда Я вновь находит себя.

Но веданта — это намного больше, чем идея об этом или нсра в то, что все это реально имеет место. Ведь ее смысл в том, чтобы привести человека к переживанию, к непосредст­венному постижению того, как все есть. .Именно поэтому она может так решительно изменить наше видение мира. Она его выворачивает внешним внутрь, а изнанкой наружу. Сходным образом звучит высказывание, приписываемое Христу:

Когда ты сделаешь двоих одним,

когда внешнее для тебя станет внутренним,

а внутреннее внешним,

когда то, что сверху, окажется внизу...

тогда ты войдешь [в Царство]...

Я — свет, который сияет над всеми,

Я — все, и все исходит из Меня и

Возвращается в Меня. Расколи кусок дерева,

и Я буду там; подними камень, и в нем

Ты найдешь Меня.[3]

Учение веданты в том виде, в котором мы его знаем сего­дня, пришло к нам через столетия. В течение веков оно взаи­модействовало с различными ритуалами, традициями и симво­лами индийской культуры, которая переживает взлеты и упад­ки уже более чем 2 800 лет Все это время она страдала от мусульманского фанатизма и подвергалась разлагающему влиянию британского пуританства. В изложении многих со­временных учителей, работающих на Западе, она не оправды­вает возлагаемых на нее надежд. Ведь увлекаются ею, как правило, только утонченно духовные и до прозрачности интел­лектуальные люди, для которых воплощение в этом физиче­ском теле кажется таким отвратительным, что, если бы мог­ли, они предпочли бы вообще не рождаться.[4] Однако сущ­ность веданты может быть выражена на понятном для совре­менных людей языке, и если это сделать без хитроумных уло­вок, санскритской терминологии и высокопарных намеков на какую-то заоблачную духовность, веданта становится понят­ной даже тем, кто никогда не интересовался «восточными ре­лигиями». И оказывается, что подобное учение является как раз тем толчком, который может вышибить из ловушки от­дельного эго всех, кто чувствуют себя в нее пойманными.

Однако освобождение от иллюзий эго не следует путать с обычными идеями о «неэгоистичности», которые предлагают отождествление себя с другими людьми и их нуждами. Ведь в этом случае человек по-прежнему непоколебимо убежден в том, что сам он — это лишь одно эго, заключенное в его соб­ственном теле. Такая «неэгоистичность» на поверку оказыва­ется сильно утонченным эгоизмом, который можно соотнести с психологической игрой тех, кто говорит: «А мы более тер­пимы, чем вы!» Веданта не является но своей сути системой моральных норм. Она не заставляет людей подражать святым, если они не пережили того, что является уделом святых. Бо­лее того, она утверждает, что достичь подобных переживаний человек может лишь с помощью глубинного осознания основ собственного бытия.

По этой причине книга, которую я бы хотел передать сво­им детям, не будет содержать проповедей о том, что они долж­ны и чего не должны делать Подлинная любовь является следствием понимания, а не чувства долга или вины. Как бы ты чувствовал себя, если бы был больной женщиной, дочь которой не может выйти замуж, потому что чувствует себя обязанной ухаживать за матерью, но в то же время втайне ненавидит ее за это? Поэтому я хотел бы писать не о том, как все должно быть, а о том, как оно действительно есть, и о том, почему мы не видим этого реального положения вещей. Ты не можешь заставить эго быть не эгоистичным, хотя оно умеет очень ловко притворяться, убеждая других в том, что его очень легко изменить. Следовательно, наша задача сводится к тому, чтобы методом проб и ошибок осознать иллюзорность эго, а не пытаться его преобразить. В результате может слу­читься так, что поведение человека, освобожденного от эго, не будет вписываться в общепринятые нормы морали. Но не будем забывать то, что фарисеи говорили об Иисусе: «Посмот­рите на него! Это бездельник и пьяница, друг мытарей и греш­ников!»

Более того, когда видишь насквозь иллюзорность эго, не­возможно считать себя лучшим или более продвинутым, чем другие люди, которые по-прежнему заблуждаются. Птенцы не лучше, чем яйца, из которых они вылупились. Можно даже сказать, что птенец — это способ, с помощью которого одно яйцо становится другим яйцом. Яйцо — это эго, а птенец — освобожденное Я. У индусов есть миф о Я в образе божест­венного лебедя, снесшего яйцо, из которого потом вылупился мир. Таким образом, я не настаиваю даже на том, что ты «дол­жен» вырваться из своей скорлупы. Когда-нибудь, каким-то образом ты (подлинный ты, высшее Я) обязательно сделаешь .что. Однако не исключена и такая возможность, что на нашей планете игра Я состоит в том, чтобы оставаться непробужденным в большинстве своих масок, а затем закончить драму на Земле громадным ядерным взрывом. Еще один индийский миф говорит, что по мере того, как идет время, жизнь в мире становится все хуже и хуже. Процесс ухудшения продолжается до тех пор, пока в конце концов разрушающий аспект Я — бог Шива - не станцует свой ужасный танец, в результате чего все поглощает огонь. Затем, утверждает миф, последует 4 320 000 лет полного спокойствия, на протяжении которых Я будет просто оставаться собой, не играя в прятки. А затем игра начнется снова: вначале Вселенная в непревзойденном велико­лепии просуществует 1 728 000 лет, после чего она вновь нач­нет постепенно вырождаться. Каждый раунд игры устроен так, что силы тьмы заявляют о себе только в последнюю треть периода существования мира, одерживая в конце внезапную, но довольно иллюзорную победу.

Сегодня мы исчисляем продолжительность существования ' одной только нашей планеты намного большими промежутка­ми времени, чем упомянутые в этом мифе Но следует при­знать, что среди всех древних цивилизаций индусы самые реа­листичные в своих представлениях о космических промежут­ках времени. И все же не забывай о том, что эта история о периодически возникающем мире является мифом, а не науч­ным наблюдением, скорее притчей, нежели предсказанием. Этот миф просто иллюстрирует идею о гом, что Вселенная похожа па игру в прятки.

Итак, я не утверждаю, что ты обязательно должен оч­нуться от иллюзии эго и начать помогать спасать мир от гря­дущей катастрофы. Теперь ты можешь спросить, зачем в та­ком случае вообще нужна эта Книга? Почему бы не сесть себе спокойно и не предоставить всему возможность идти своим чередом? А дело просто в том, что мое написание этой Книги и является частью этой «возможности всего идти своим чере­дом». Как человек, я по своей природе получаю удовольствие от философствования и обмена мыслями с другими людьми. Я делаю это точно так же, как одни птицы являются орлами, а другие — голубями, одни цветы являются лилиями, а дру­гие — розами. Я понимаю также и то, что чем меньше я буду проповедовать, тем скорее меня услышат.

Глава 2
Игра в Черное-и-Белое

Когда нас учили считать на пальцах и читать по сло­гам, едва ли нам рассказывали об Игре в Черное-и-Белос. Идея этой Игры очень проста, но относится к той сто­роне вещей, которая обычно замалчивается. Прежде всего об­рати внимание на то, что все твои пять органов чувств явля­ются различными формами одного и того же чувства — в чем-то подобного осязанию. Зрение — это чувствительное прикос­новение. Глаза касаются волн света и поэтому воспринимают их. В результате мы можем прикасаться к вещам, находящим­ся далеко за пределами досягаемости наших рук. По аналогии с этим можно сказать, что уши касаются звуковых волн, кото­рые распространяются в воздухе, а нос — крошечных части­чек пыли и газа. Но сложные структуры и цепи нейронов, ле­жащие в основе этих органов чувств, представляют собой со­вокупность нейронных клеток, каждая из которых может на­ходиться в одном из двух состояний: есть сигнал или нет сиг­нала. В центральный мозг каждый конкретный нейрон пере­дает информацию либо «да», и ибо «нет» — и больше ничего Как мы знаем, эта двоичная система исчисления использована в компьютерах. В них вся информация представлена с помощью 0 и 1, и при этом из таких простых элементов удастся построить очень сложные и крайне удивительные наборы.

В этом отношении наша нервная система и двоичные ком­пьютеры очень похожи на все остальное, потому что физичсский мир построен из вибраций. Как бы мы ни представляли себе эти вибрации - в виде волн, частиц или, возможно, волночастиц — мы нигде не встречаем гребней волн без впадин между ними, а частиц — без разделяющих их промежутков пустого пространства. Другими словами, не существует такой вещи как волна или частица сама по себе, без окружающего пространства. Не может быть ни «да» без «нет», ни верха без низа.

Хотя звуки высокой частоты могут длиться долго и ка­заться нам непрерывными, в действительности в их основе лежит колебание, фаза которого постоянно изменяется. Каж­дый звук фактически представляет собой последовательность импульсов и промежутков тишины между ними. Однако наши уши не замечают промежутков тишины, если они чередуются с импульсами слишком быстро. Мы замечаем интервалы меж­ду импульсами только в звуках нижних регистров органа, ко­гда частота колебаний настолько низка, что слух может уло­вить неоднородность звука. Свет также представляет собой не постоянный чистый свет, а чередование промежутков света и темноты. Он тоже приходит к нам в виде волн, которые име­ют структуру импульсов с интервалами отсутствия сигнала между ними. При некоторых условиях частоту световых виб­раций можно так синхронизировать с движением освещаемых объектов, что последние будут выглядеть неподвижными. Те­перь понятно почему обычные электрические лампочки не ис­пользуются в пилорамах. Ведь излучаемый ими свет представ­ляет собой колебание, которое можно легко синхронизировать со скоростью вращения дисковой пилы, в результате чего ее зубцы будут выглядеть неподвижными.

Хотя глаза и уши фактически регистрируют и максимум, и минимум во всех этих вибрациях, этого нельзя сказать об уме человека. Ведь наше сознательное внимание замечает только максимум. Темный, беззвучный интервал отсутствия сигнала игнорируется им. Это почти общий принцип: сознание не принимает во внимание интервалы, хотя без них оно не смогло бы зарегистрировать никаких сигналов. Если ты поло­жишь руку на колено привлекательной девушки и оставишь ее там неподвижной, девушка вскоре забудет о ней. Но если ты будешь поглаживать ее колено, она будет все время помнить, что ты рядом и интересуешься ею. Таким образом девушка замечает и, ты надеешься, предпочитает наличие твоей руки, а не ее отсутствие. Как бы то ни было, все вещи, которые со­гласно нашим убеждениям существуют в мире, всегда являют­ся чередованием наличия/отсутствия. Одно только наличие или одно только отсутствие сами по себе невозможны.

Многие люди думают, что, слушая музыку, они просто слышат последовательность нот различной высоты, которые звучат по одной или аккордами — по несколько сразу. Если бы это действительно было так — как это бывает в исключи­тельных случаях, когда человек совсем не воспринимает вы­соту звука, — они бы услышали не мелодию, а лишь последо­вательность бессвязных звуков. Слышание мелодии подразу­мевает различение интервалов между тонами, даже если соз­нательно не думаешь об этом. В этом случае интервалы пред­ставляют собой не промежутки тишины, а «ступени» различ­ной высоты между звуками музыкальной гаммы. Эти ступени или промежутки являются звуковыми «интервалами», кото­рые по своей природе отличаются от пространственных интервалов между телами и временных интервалом между события­ми.

Однако сознательное внимание, как правило, склонно к тому, чтобы под любым предлогом игнорировать эти интерва­лы. Большинство людей, например, думают, что пространст­во — это «просто ничто», если временно не принимать во внимание тот факт, что оно может быть заполнено воздухом. Поэтому они удивляются, когда слышат, как художники или архитекторы рассуждают о свойствах пространства. Они недо­умевают еще больше, когда узнают, что астрономы и физики говорят об искривленном пространстве, конечном пространст­ве или влиянии пространства на распространяющийся в нем свет и находящиеся в нем звезды. Из-за этой привмчки не замечать пространственные интервалы мы не осознаем, что вся Вселенная (то есть все существование) является громадной вибрацией вещества/пространства. Ведь объекты и окружающее их пустое место так же неотделимы друг от друга, как внутренняя и внешняя стороны одной поверхности. Простран­ство — это отношение между телами, и без него не могло бы быть ни энергии, ни движения.

Если бы существовал только один какой-то объект, напри­мер, изолированный шар без всякого окружающего простран­ства, у нас не было бы никакой возможности ни увидеть его, ни понять, шар ли это или что-нибудь другое. Ведь если бы вокруг него ничего не было, у него не было бы поверхности. Это уже скорее был бы Бог, но не объект! По аналогии с этим можно сказать, что если бы существовало лишь одно про­странство без чего-нибудь находящегося в нем, это было бы вовсе не пространство. Ведь нет другого пространства, кроме пространства между вещами, внутри них или вокруг них. Вот почему можно утверждать, что пространство — это отношение между объектами.

Можем ли мы вообразить себе одно-единственное тело, один шар, например, среди пустого пространства? Наверное, можем. Но этот шар не будет обладать энергией и не сможет двигаться. Ведь по отношению к чему он будет двигаться? Мы говорим, что объект движется только в том случае, когда мы сравниваем его местонахождение с другими объектами, кото­рые относительно неподвижны. Ведь движение — это в дейст­вительности движение/покой. Давай теперь понаблюдаем за двумя шарами, как они приближаются друг к другу или раз­летаются в разные стороны. Несомненно, что в этом случае присутствует движение, но какой из шаров движется? Шар номер один, шар номер два, или оба? У нас нет возможности судить об этом. Все ответы являются в одинаковой мере пра­вильными и неправильными. Добавь теперь к ним еще один шар. Шары один и два покоятся на некотором расстоянии друг от друга, а шар номер три подлетает к ним или удаляет­ся от них. Это можно описать и по-другому. Можно сказать, что шары один и два движутся вместе по направлению к треть­ему или от него. А можно представить все так: все три шара движутся навстречу друг другу одновременно. На основании чего нам следует предпочесть одно описание другому? Можно ответить так: поскольку шары номер один и два находятся рядом, они составляют группу, в которую входит большинст­во шаров. Поэтому их голос имеет решающее значение в том, кто движется, а кто нет. Но если шар номер три присоединит­ся к ним и хорошенько толкнет их, все они начнут двигаться, а о группе в целом снова ничего нельзя будет сказать. Ни один из шаров не сможет уверенно сказать двум другим: «Почему вы улетаете от меня?!» Ведь у нас нет точки отсчета для того, чтобы сделать вывод о движении всей группы в целом.

Обрати внимание, что тогда как два шара могут двигать­ся только по прямой, три шара могут двигаться по поверхно­сти, но не в пространстве. Но как только мы добавляем к ним четвертый шар, мы получаем трехмерную картину движения. Теперь может создаться впечатление, что наш четвертый шар находится в стороне от трех остальных шаров, наблюдает объ­ективно за всем происходящим и действует как рефери. Но предположим, что добавляя четвертый шар, мы забыли его пометить. Где теперь он? Каждый из четырех шаров может находиться в третьем измерении по отношению к остальным. Все это можно назвать «первым уроком по теории относитель­ности», ведь принцип остается один и тот же, сколько бы ша­ров мы ни добавили. Поэтому наши рассуждения могут отно­ситься ко всем астрономическим объектам в этой Вселенной и ко всем наблюдателям их движения, где бы последние ни на­ходились. Любая галактика, звезда или планета может быть принята за начало отсчета. Таким образом, мы получаем, что каждая вещь находится в центре по отношению ко всем ос­тальным!

Но, рассматривая шары, мы упустили из виду одну воз­можность. Предположим, что шары не движутся, а движется пространство между ними. Ведь мы говорили об увеличении или уменьшении расстояния (то есть интервала пространства) так, будто оно является самостоятельным объектом, с которым может что-то происходить. Мы пришли к проблеме расши­ряющейся Вселенной. Действительно ли другие галактики движутся от нашей, как нам кажется, или наша движется от них, или, быть может, все они разлетаются в разные стороны?

Но при этом они сталкиваются с гем же затруднением: кому решать? Что движется, галактики или пространство? Тот факт, что ни одно решение не может быть окончательным, сам по себе является ключом к ответу на вопрос. И дело не в том, что расширяются и галактики, и пространство, можно поду­мать, они представляют собой два независимых действующих лица. Правильный ответ звучит так: расширяется то, что мы можем неуклюже назвать галактики/пространство или веще­ство/пространство.

Эта проблема возникла потому, что мы задали вопрос не­правильно. Мы исходили из предположения, что вещество — это одно, а пространство, или пустота, — другое. Затем ока­залось, что пространство — это не просто отсутствие вещей, потому что вещи вообще не могут существовать без него. Та­ким образом, наша ошибка в самом начале состояла в том,-что мы начали представлять себе вещество и пространство как две различные сущности, вместо того, чтобы думать о них как о двух аспектах одного и того же. Смысл в том, что они отлича­ются друг от друга, но не отделимы, как голова и хвост кош­ки. Раздели их, и кошка погибнет. Устрани гребень волны и подошвы тоже не останется.

Аналогично можно подойти и к древней задаче о причине и следствии. Мы верим в то, что каждая вещь и каждое собы­тие должны иметь причину — то есть другие вещи и события, которые в свою очередь являются следствиями чего-то иного. Но как причина приводит к следствию? Положение осложня­ется еще и тем, что если предположить, что все мои действия представляют собой последовательность обусловленных собы­тий, тогда их причина теряется где-то в неизмеримом про­шлом. Если это все в действительности так и есть, я не могу ничего изменить, потому что все мои поступки обусловлены прошлым. Я просто являюсь марионеткой, которую дергают за веревочки, уходящие далеко в те времена, о которых я не имею ни малейшего представления.

И снова, как и в предыдущий раз, проблема возникает в результате того, что мы неправильно задали вопрос. Предпо­ложим, что есть где-то человек, который никогда в своей жизни не видел кошки. Но вот он получил возможность понаблю­дать через щелочку в заборе, как она проходит по другую сто­рону от забора. Вначале он видит голову, затем не так отчет­ливо очерченное туловище и наконец хвост. Поразительно! Кошка поворачивается и проходит мимо щелочки снова, и опять наблюдатель видит вначале голову, а затем хвост. В результате своих наблюдений он приходит к выводу, что со­бытие, называемое «голова», является неизменной и обяза­тельной причиной события, называемого «хвостом», которое таким образом оказывается следствием «головы». Это бес­смысленное и запутанное описание появляется тогда, когда мы не видим, что голова и хвост существуют вместе и составляют вместе с туловищем одну целую кошку.

Кошка не появилась на свет в виде головы, которая впо­следствии стала причиной своего хвоста. Она родилась вся од­новременно в виде одного животного с головой и хвостом. Наш наблюдатель испытал затруднение при описании кошки, потому что он рассматривал ее через узенькую щелочку, ши­рина которой не дает возможности видеть все животное сразу.

Эта щелочка в заборе очень напоминает то, как мы обо­зреваем мир с помощью сознательного внимания, потому что когда мы сосредоточиваемся на чем-то одном, мы игнорируем все остальное. Внимание — это ограничение диапазона вос­приятия. Это способ рассмотрения жизни по кусочкам, ис­пользуя при этом память для того, чтобы соединить эти кусоч­ки вместе. Изучение мира с помощью сознательного внимания похоже на то, как темную комнату обследуют при помощи фонарика с очень узким лучом света. Восприятие, ограничен­ное таким образом, имеет одно преимущество: оно ярко и точ­но фокусируется. Но за это приходится платить тем, что оно может обозревать мир только по частям, переходя последова­тельно от одной детали к другой. А там, где не оказывается никаких деталей — в пустом пространстве на гладкой поверх­ности — оно почему-то начинает скучать и искать какие-то примечательные особенности. Следовательно, внимание пред­ставляет собой нечто подобное сканирующему механизму ра­дара или развертке на телеэкране. Исследования Норбсрта

Винера и его коллег дают некоторые подтверждения того, что мозг действительно опирается в своей работе на похожие про­цессы.

Сканирующий метод наблюдения мира по частям убежда­ет того, кто им пользуется, в том, что мир является огромной коллекцией отдельных объектов, которые называют вещами или событиями. Мы часто говорим, что человек может мыс­лить только об одном предмете в каждый конкретный момент времени. Дело в том, что, глядя на мир по кусочкам, мы при­выкли считать, что он состоит из отдельных объектов. Тем самым мы поставили себя перед необходимостью решать зада­чу о том, как эти объекты связаны друг с другом и каковы между ними причинно-следственные отношения. Но эта про­блема не возникла бы вообще, если бы с самого начала пом­нили, что разделение мира на независимые части, вещи и со­бытия, причины и следствия — это просто способ его описа­ния. Мы не видим мир целостно, как кошку, которая облада­ет одновременно и хвостом и головой.

Мы говорим также о внимании как о выделении. Выде­лить означает заметить и начать рассматривать какой-то один аспект восприятия или какую-то одну черту мира, как что-то более примечательное и важное, чем все остальное. Эти аспек­ты восприятия и черты мира приковывают к себе наше внима­ние, а все остальное мы игнорируем — вот почему сознатель­ное внимание является не-видением (то есть неведением), хотя оно и дает нам ясную картину того, к чему мы решили обра­титься. Физически мы видим, слышим, обоняем, пробуем на вкус и осязаем множество деталей, которые никогда не заме­чаем. Ты можешь проехать в автомобиле тридцать миль, раз­говаривая все это время с другом. При этом ты замечал и за­поминал только содержание вашей беседы, но каким-то обра­зом тебе все это время удавалось реагировать на окружающую обстановку: обгонять другие машины, останавливаться на све­тофорах и делать много других действий, не замечая их, или, другими словами, не фиксируя на них луч своего сознатель­ного внимания. Подобно этому ты можешь поговорить с кем-нибудь на вечеринке и совсем не запомнить, во что он или она были одеты, потому что этот человек ничем не заинтересовал те6я и не показался тебе важной персоной. Однако не вызывает сомнений тот факт, что твои глаза и нервы реагировали как-то на его внешний вид. Ты смотрел, но фактически не видел.

Создается впечатление, что мы замечаем что-то только тогда, когда одновременно проявляются два фактора, одним из которых является требование, чтобы деталь была интерес­ной и важной. Второй фактор, который должен присутство­вать параллельно с первым, состоит в том, что объект, на ко­торый мы обращаем внимание, должен обладать названием. Название дается с помощью системы характеристик — слов, чисел, знаков, простых образов (таких как квадратики и тре­угольнички), музыкальных нот, букв, иероглифов (как в ки­тайском языке) и других наборов отличительных особенностей — таких, например, как палитра цветов и оттенков. Все эти символы дают нам возможность классифицировать наши от­дельные частички восприятия. Это ярлычки на тех полочках, где все эти вещи хранятся в нашей памяти. Вот почему очень трудно бывает заметить то, для чего у нас нет обозначения. У эскимосов есть пять слов для обозначения различных типов снега, потому что они живут в той местности, где эти разли­чия заметны и важны. Но в языке ацтеков для снега, дождя и града используется лишь одно слово.

Так что же управляет нашим выбором замечать или не за­мечать какую-то деталь? Во-первых, ее значимость для выжи­вания, благоприятность для социального статуса и выгодность для наших личных интересов (о чем у нас будет возможность поговорить позже). И во-вторых, необходимо еще присутствие этой детали в описательной структуре и логической системе представления, которую мы унаследовали от людей нашего общества и культурной среды. Ведь очень трудно заметить что-то такое, для чего в нашем языке нет какого-нибудь обо­значения — словесного, математического или музыкального. Вот почему мы заимствуем слова из других языков. В англий­ском языке, например, нет обозначения для переживания, ко­торое японцы называют югэн. Поэтому понять то, что они описывают этим словом, мы сможем только тогда, когда сами откроемся для подобных переживаний.[5]

Таким образом есть все основания полагать, что сущест­вует бесчисленное множество аспектов и измерений мира, на которые нагни органы чувств реагируют без привлечения соз­нательного внимания. Кроме того, в природе существуют виб­рации (подобные космическим лучам), длины волн которых таковы, что органы чувств человека вообще не могут их вос­принять. Если бы кто-то осознал все эти вибрации сразу же, он бы оказался в сущем аду. Ведь это было бы подобно такой игре на фортепиано, при которой музыкант постоянно стучит по всем клавишам сразу. Однако можно выделить два факто­ра, которые нам совсем не помешало бы осознать. Ведь под­верженность иллюзии коренится именно в том, что мы игно­рируем эти факторы. Речь здесь идет об иллюзии эго, о не­способности видеть, что каждый из нас представляет собой замаскированное Я.

Первый фактор, который ускользает от нашего сознания, состоит в том, что так называемые противоположности — свет и тьма, звучание и тишина, объекты и пространство, наличие и отсутствие, внешнее и внутреннее, появление и исчезнове­ние, причина и следствие — суть взаимосвязанные полюса или аспекты одного и того же. Однако для обозначения этой сущ­ности у нас нет более подходящего слова, чем такие туманные понятия, как Существование, Бытие, Бог или Первооснова Бытия. По большей части все эти концепции остаются рас­плывчатыми идеями, которые не соответствуют у человека никаким ярким переживаниям.

Вторым фактором, который тесно связан с первым, явля­ется то, что мы настолько поглощены сознательным внимани­ем и так убеждены в реальности наблюдаемого, что этот поверхностныи тип восприятия кажется нам единственным ре­альным способом наблюдения мира. При этом у нас возника­ет настолько удивительное представление о себе как о созна­тельном существе, что мы оказываемся полностью загипноти­зированными этим нецелостным видением Вселенной. Мы дей­ствительно считаем, что этот мир представляет собой скопле­ние отдельных вещей, которые каким-то непонятным образом оказались собранными вместе или, возможно, когда-то состав­ляли нечто целое, развалившееся затем на куски. И при этом мы верим, что сами представляем один из таких объектов. Мы смотрим на каждую деталь мира в отрыве от всех остальных - как он сам по себе рождается и умирает. Поэтому мы в лучшем случае видим в нем лишь фрагмент чего-то целого или заменимую деталь какой-то большой машины. Крайне редко мы ясно видим, что так называемые веши и события «идут вместе», как голова и хвост кошки, как отдельные звуки и интонации — нарастающие и угасающие, высокие и низкие — одного поющего голоса.

Другими словами, мы не играем в Игру в Чсрное-и-Белое — великую вселенскую игру в верх-и-низ, наличие-и-отсутст-вие, объекты-и-пространство, каждый-и-все. В противополож­ность этому мы играем в Игру Черное-против-Белого, или как чаще бывает, в Игру Белое-против-Черного. Ведь когда ско­рость чередования противоположностей незначительна, как бывает в случае дня и ночи или жизни и смерти,, у нас созда­стся впечатление, что темный или отрицательный аспект мира нам навязывается вопреки нашей воле. А затем, не понимая того, что положительный полюс и отрицательный полюс взаи­мосвязаны, мы начинаем опасаться, что Черное может побе­дить в Игре. Однако Игра Белое-должно-победить — это уже не игра. Это борьба, которой сопутствует чувство хроническо­го разочарования, потому что в ходе борьбы мы стараемся сделать что-то столь же бессмысленное, как попытки сохра­нить горы, но избавиться от долин.

Основная форма этой борьбы называется Жизнь-против-Смерти. Это так называемая борьба за выживание, которая, как предполагается, является реальной, серьезной задачей всех живых существ. В данном случае иллюзия держится на том, что (а) эта борьба временно успешна (мы продолжаем жить до тех пор, пока не умрем) и что (б) жизнь требует от живущих усилий и изобретательности. Последнее, впрочем, верно и в отношении игр, которые не подразумевают серьез­ной борьбы. Насколько мы знаем, животные не одержимы постоянным беспокойством о болезнях и смерти так, как мы, потому что они живут настоящим. Тем не менее они вступают в борьбу, когда ощущают голод или подвергаются нападению. Однако мы должны быть внимательными, когда говорим о животных в качестве модели «совершенно естественного» по­ведения. Ведь если «естественным» называть «доброе» или «мудрое», несомненно, что люди могут проявлять себя лучше, чем животные, хотя так случается далеко не всегда.

Люди относятся к смерти как к большому пугалу, и осо­бенно это характерно для представителей Западного мира. Причина этого, вероятно, кроется в том, что не так давно по­всеместно было распространено христианское поверье, соглас­но которому за смертью последует ужасный Страшный Суд, на котором будут решать, куда приписать грешника — на вре­менные муки в Чистилище или на вечную агонию в Ад. Сего­дня же более популярно мнение о том, что после смерти мы попадаем в вечную пустоту. Пытаясь вообразить себе это свое­образное переживание, мы прежде всего думаем о человеке, которого заживо похоронили и держат под землей вечно. Нет больше друзей, солнечного света и пения птиц — только тьма и тьма без конца.

Не уходи по своей воле в эту ночь, что тьмою манит... До последнего борись за свою жизнь и света танец.

С помощью воображения невозможно представить себе абсолютную пустоту, и потому этот пробел заполняют наши фантазии. Нечто подобное происходит в экспериментах по изоляции органон чувств (experiments with sensory depriva­tion), участников которых погружают и поду в звуко- и свето­непроницаемых помещениях. Поэтому когда смерть рассматривается как окончательная победа Черного над Белым в чрез­вычайно серьезной Игре Белое-должно-победить, фантазии, которые заполняют этот пробел, становятся довольно непри­ятными. Даже популярные образы Небес у нас довольно су­ровы, потому что Бога, как правило, воображают себе в виде очень серьезного и грозного Дедушки, восседающего на троне в громадной церкви а в церкви, как известно, человек мо­жет благопристойно «возрадоваться», но не может от души, раскатисто рассмеяться.

О как велика их радость и слава, Вечное счастье блаженных в Раю!

Кто желает, чтобы его нарядили в стихарь и навсегда за­перли в церкви, где ничего нельзя делать, а можно только петь «Аллилуйя!»? Эти образы, разумеется, являются исключи­тельно символическими, но ведь все мы знаем, как дети отно­сятся к Божьей Доброй Книге в черном переплете и с совер­шенно непонятным шрифтом, а также к традиционным протес­тантским праздникам. Мыслящие христиане перерастают эти ужасные образы, но в детстве страх уходит глубоко в подсоз­нание и оттуда продолжает определять наше отношение к смерти.

Есть все основания полагать, что представления о смерти человек получает в ходе воспитания в обществе, потому что на сегодняшний день наука не даст убедительных доказательств в пользу того, что существуют какие-то врожденные при­родные эмоции, связанные с умиранием. В качестве примера представлений, формируемых у человека обществом, можно привести широко распространенное мнение о том, что рожде­ние ребенка должно быть болезненным. Христианство утвер­ждает, что страдания в данном случае являются наказанием за Первородный Грех или массу приятных переживаний при его зачатии. Ведь Бог сказал Еве и всем ее дочерям: «В болезни будешь рожать детей» (Быт. 3 — 16). Итак, все верили, что давая жизнь ребенку, женщина обязательно должна мучиться, и они выполняли этот долг, а многие продолжают это делать и по сей день. В то же время мы были немало удивлены, ко­гда обнаружили, что в «первобытных» обществах женщины рожают детей, работая в поле. Они просто приседают, произ­водят дитё на свет, перекусывают пуповину, кормят ребенка, пеленают его и продолжают работу. Дело не в том, что эти женщины так разительно отличаются от наших, - у них про­сто другое отношение к родам. И вот наши гинекологи недав­но обнаружили, что многих женщин не так уж трудно подго­товить к естественным и легким родам. «Родовые муки» для этого переименовывают в «напряжения», после чего будущие матери регулярно проделывают ряд подготовительных упраж­нений, смысл которых в том, чтобы научиться расслабляться под это напряжение и содействовать ему. Роды — это не бо­лезнь, говорят им. Женщину забирают в роддом только для перестраховки на тот случай, если что-то пойдет не так как нужно. А в последнее время становится все более популярной традиция принимать роды на дому.

Понятно, что преждевременная смерть может наступить в результате болезни, но — как и рождение — смерть как тако­вая совсем не является болезнью. Это естественный и необхо­димый конец человеческой жизни — такой же естественный, как опадание желтых листьев осенью. (Неопадающие листья, как известно, делают из пластика, и поэтому не будет ничего удивительного, если когда-нибудь хирурги смогут заменить все наши органы пластиковыми устройствами, в результате чего человек станет бессмертным, превратившись в пластико­вую модель себя.) Поэтому врачам следует рассмотреть воз­можность подготовки человека к смерти и связанными с ней переживаниями по аналогии с тем, как они готовят беремен­ных женщин к родам.

Ведь по большому счету смерть - это великое событие. До тех пор пока она не довлеет над нами, мы привязываемся к себе и всему, что окружает нас в жизни, проводя день за днем в привычном безысходном беспокойстве. При этом все, что связано со смертью, мы сознательно отодвигаем в самые отдаленные уголки ума. Но наступает время, когда мы узна­ем, что наши дни сочтены. В этой ситуации у нас появляются идеальные условия для того, чтобы полностью отпустить себя (to let go of oneself). Если это происходит, человек оказыва­ется освобожденным из тюрьмы своего эго. Поэтому вполне естественно, что смерть представляет собой уникальную воз­можность пробудиться к знанию своего подлинного Я, которое исполняет на космической сцене нашу Вселенную. А значит, смерть может быть поводом для большей радости. Однако в наши дни распространен обычай, который требует от врачей, медсестер и родственников умирающего, чтобы они обманыва­ли его. Все эти люди должны ходить вокруг него с улыбками на липах и уверять его, что он все-таки выздоровеет, что че­рез неделю он вернется домой и тогда вся семья поедет отды­хать на море. Хуже всего то, что врачей никогда не учат, как нужно вести себя с безнадежно больными. В этом отношении католический священник находится в гораздо более выгодном положении: как правило, он знает, что нужно делать в при­сутствии умирающего. Поэтому он действует без слез, нелов­кости и невнятного бормотания. Однако врач должен, соглас­но всеобщему мнению, стараться любой ценой продлить жизнь — для этого он вправе распоряжаться всеми сбережениями больного и его семьи.

Ананда Кумарасвами[6] однажды сказал мне, что предпо­чел бы умереть на десять лет раньше, но не на десять минут позже — когда старость или отравление лекарствами не дадут ему отпустить себя, «лечь в могилу по своей доброй воле».[7] «Я молюсь, — часто говорил он, — чтобы смерть не застала меня врасплох и я успел выйти из игры». Речь идет о том, чтобы успеть отпустить себя. Вот почему Г.И. Гурджиев, этот восхитительный плут-мудрец, писал в книге «Все и вся» («All and Everything»):

В настоящее время единственная возможность спасти жителей пла­неты Земля состоит в том, чтобы внедрить в их сознание новый механизм... Его свойства должны быть таковы, чтобы каждый из этих несчастных в своей жизни постоянно осознавал и чувствовал неизбеж­ность своей смерти, равно как и смерти каждого, на ком останавли­вается его взгляд или внимание. Только такое осознание и такое чув­ство смогут в наши дни уничтожить эгоизм, который кристаллизовал­ся в людях

Принимая во внимание наши сегодняшние воззрения от­носительно смерти, слова Гурджиева выглядят как рекомен­дация жить в кошмарном сне. Однако постоянное осознание смерти до неузнаваемости преображает мир в глазах челове­ка. Он начинает видеть его медленно проплывающим мимо и почти прозрачным, подобным тонкой струйке голубого дыма, растворяющейся в воздухе. И при этом ему становится очевидно, что не за что цепляться, да и некому. Это наводит грусть только до тех пор, пока остается хотя бы малейшая надежда на то, что существует какой-то выход из сложивше­гося положения — что мы можем еще ненадолго продлить жизнь или что существует какая-то призрачная душа, с помо­щью которой наше эго выживет после смерти тела. (Этим я не хочу сказать, что не существует никакой жизни личности по­сле смерти, - я говорю только, что вера в эту жизнь продол­жает держать нас в рабстве).

Сказанное вовсе не означает, что мы не должны бояться смерти. Мы уже встречались с похожей ситуацией, когда я говорил о том, что нам вовсе не следует стремиться не быть эгоистичными. Подавление страха смерти еще больше усили­вает его. Весь смысл здесь в том, чтобы знать — вне всяких сомнений — что «я» и все другие «вещи» и «личности», кото­рые сегодня присутствуют, рано или поздно исчезнут. В кон­це концов это знание заставит тебя отпустить их, — но для этого ты должен чувствовать быстротечность жизни уже сей­час и так же ясно, как было бы в том случае, если бы ты толь­ко что свалился с обрыва в Большой Каньон. В действитель­ности ты сорвался в пропасть еще тогда, когда родился, и поэтому цепляться за камни и людей, которые падают вместе с тобой, — совершенно бессмысленное занятие. Итак, если ты боишься смерти — бойся ее. Идея в том, чтобы отождествить­ся с этим страхом, дать возможность всему одержать верх — ужасам, привидениям, страданиям, мимолетности, разруше­нию. И тут ты открываешь нечто удивительное и до сих пор невообразимое: ты никогда не умрешь, потому что ты никогда не рождался. Ты просто забыл, кто ты.

Присутствие друзей может помочь случиться всему этому. Когда мы были детьми, наши другие «я» — родные, знакомые и учителя — сделали все, что от них зависело, для того, что­бы мы поверили в иллюзию собственной независимости. Они помогли нам стать искусными притворщиками, ведь именно в этом смысл высказывания: «Нужно быть настоящей лично­стью». Обратим внимание на то, что английское слово person (личность) происходит от латинского слова persona, которое вначале означало маску с рупором у рта. Такими масками пользовались актеры, выступавшие на сценах открытых ам­фитеатров в Древней Греции и Риме. Это были маски, через (per) которые до зрителей доходил звук (sonus). Смерть от­рывает нас от persona точно так же, как актеры снимают мас­ки и костюмы в гримерной, которая находится за сценой. И подобно тому как друзья актеров идут за сцену для того, что­бы поблагодарить их за хорошее представление, друзья уми­рающего должны собраться для того, чтобы помочь ему вый­ти из своей смертной роли. Им следует отдать ему должное за участие в представлении и, даже более того, отметить с шам­панским или с помощью каких-то других ритуалов (которые умирающий выбирает по своему вкусу) великое пробуждение смерти.

Можно привести много других примеров того, как Игра в Черное-и-Белое переходит в Игру Белое-должно-победить. Подобно представлению о борьбе за выживание, этот переход основывается на несознательности, не принятии во внимание взаимозависимости обеих сторон. Любопытно отметить, что эго неведение является неотъемлемой часть самой Игры в Чер­ное-и-Белое, потому что забывание или нсосознавание взаимо­связи противоположностей являются «прятанием» в Игре в Прятки. Но ведь Игра в Прятки — это в свою очередь Игра в Черное-и-Белое!

В качестве иллюстрации мы можем предпринять экскурс в сферу научной фантастики, которая очень быстро становит­ся нашей действительностью. Прикладная наука может рас­сматриваться как Игра в Порядок-против-Хаоса (или Игра в Порядок-против-Случайности). Это особенно справедливо в области кибернетики — науки об автоматическом управлении. С помощью научных предсказаний и технических приспособ­лений мы пытаемся в максимальной степени подчинить себе окружающую среду и наши собственные организмы. В меди­цине, информатике, производстве, транспорте, финансы , ком­мерции, строительстве, образовании, психиатрии, криминалистике и юриспруденции мы создаем всевозможные системы «защиты от дурака» для того, чтобы исключить появление случайных ошибок. Чем более мощной становится технология, тем больше мы нуждаемся в средствах контроля. В качестве примеров можно привести системы гарантии безопасности на реактивных авиалайнерах и, конечно же, верхом такого под­хода являются устройства, которые разрабатывают специали­сты по ядерному оружию для того, чтобы исключить возмож­ность несанкционированного нажатия кнопки. Использование могущественных средств, которые могут изменять организм человека и его окружение, требуют соблюдения многих зако­нов, получения официальных разрешений и учета большого числа разнообразных мнений, что приводит к необходимости создавать нее более сложные процедуры получения и хране­ния информации. В больших университетах, например, есть должности вицеректоров, в обязанности которых входит рабо­та по поддержанию связи с правительством и целыми армия­ми секретарей, переворачивающими тонны бумаги. По време­нам создается впечатление, что сами эти бумаги и необходи­мость поддерживать их в порядке намного более важны неже­ли то, что в них написано. Документы с данными о студентах зачастую хранятся в огромных административных помещени­ях в сейфах, тогда как с книгами в библиотеках обращаются далеко не так бережно — если, конечно, они не крайне редки и опасны. Таким образом, административное здание становит­ся самым большим и впечатляющим строением во всем студгородке, а преподавателям кафедр все чаще приходится проводить время на длительных служебных совещаниях. Вместо того чтобы проводить научную работу и обучать студентов, они вынуждены заполнять бланки и писать отчеты, без кото­рых работа современного учебного заведения просто немысли­ма.

По той же причине становится все труднее заниматься не­зависимой трудовой деятельностью. Ведь при этом очень мно­го времени и усилий уходит на то, чтобы подавать во все инстанции финансовые и юридические документы. Без этого нынче не может обойтись ни одно даже самое скромное начи­нание. Повсеместное распространение средств передачи ин­формации — таких как телевидение, радиовещание, книги и периодические издания — дает возможность одному красно­баю высказываться перед миллионной аудиторией. В то же время с помощью телефона и почты практически каждый жи­тель страны может выразить выступившему свои мнения, сре­ди которых бывают очень лестные и приятные. Однако нет никакой возможности давать миллионам отозвавшихся инди­видуальные ответы — особенно в том случае, когда человек просит посоветовать ему лично либо когда речь идет об очень специфических проблемах. Только президент, премьер-ми­нистр или директор крупной корпорации может позволить себе содержать достаточно большое количество служащих для того, чтобы справляться со всей этой лавиной информации.

Скорость и объем перевозки пассажиров на далекие рас­стояния по автомагистралям и по воздуху достигли таких мас­штабов, что человек не может больше путешествовать по соб­ственному маршруту. С каждым днем все труднее найти ме­сто для обычной прогулки, если, конечно, не принимать во внимание существования специальных «резерваций для отды­хающих», называемых государственными парками. Но бли­жайший к моему дому парк обнесен оградой, а у входных ворот на заборе висит длинный ряд плакатов. Они гласят: ЖЕЧЬ КОСТРЫ НЕЛЬЗЯ! ВЫГУЛИВАТЬ СОБАК НЕЛЬ­ЗЯ! ОХОТИТЬСЯ НЕЛЬЗЯ! СТАВИТЬ ПАЛАТКИ НЕЛЬ­ЗЯ! КУРИТЬ НА ТЕРРИТОРИИ ПАРКА ЗАПРЕЩЕНО! НА ЛОШАДЯХ НЕ ЕЗДИТЬ! НЕ КУПАТЬСЯ! НЕ МЫТЬ (я никогда не мог понять, что означает эта последняя над­пись.), ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА ПИКНИК ТОЛЬКО В УКАЗАННЫХ МЕСТАХ! Целые мили побережья океана, ко­торое когда-то было зоной свободного отдыха, теперь превра­тились в государственные парки, закрывающиеся в шесть ча­сов вечера. Поэтому никто больше не может устроить здесь пиршество при лунном свете. Никто теперь не имеет права заплывать дальше положенной стоярдовой зоны, которая ох­раняется спасателями. Все это потому, что «меры безопасно­сти должны соблюдаться прежде всего», а жизнь в наши дни «защищена от дураков» практически во всех отношениях.

Попробуй только прогуляться после наступления сумерек по американскому пригороду. Если тебе удастся проникнуть через заборы из сеток на ухоженную зеленую полосу, тяну­щуюся вдоль шоссе, через несколько минут возле тебя, так и знай, остановится полицейская машина. «Что вы здесь делае­те?» Бесцельное гуляние кажется странным и подозритель­ным. Ты, наверное, «без определенного места жительства» или вор. Ты даже не выгуливаешь собаку! «Сколько у вас с собой денег?» Ты выглядишь еще более подозрительным, если у тебя их достаточно для того, чтобы оплатить проезд в автобусе. А если у тебя их нет или очень мало, тогда и подавно ясно, что ты бродяга и нарушитель общественного порядка. Посему любой опытный взломщик выезжает «на дело» в «Кадилла­ке».

Правильное путешествие в наше время означает переме­щение с максимальной скоростью по безопасному шоссе из одного пункта в другой. Но в самых доступных местах с каж­дым годом собираются все большие толпы туристов, занимая все свободное место автомобилями, так что скоро начинаешь чувствовать, что здесь не на что смотреть. По той же причине становится все более неудобно вести дела в центрах больших городов. Ведь подлинное путешествие должно включать в себя максимум незапланированного странствия, потому что иначе невозможно открывать для себя чудеса и неожиданности — одни только они, как мне кажется, могут быть поводом для того, чтобы не оставаться дома. Как уже говорилось, возможность быстрого перемещения из одного места в другое делает все эти места одним местом. В наши дни Вайкики-Бич являет­ся всего лишь смесью Атлантик-Сити, Брайтона и Майами.

Несмотря на то что дома происходит больше неожидан­ностей, чем в других местах, повышение эффективности ком­муникаций и уровня контроля человеческого поведения могут не оправдать возлагаемых на них надежд. Вместо того чтобы сделать нас свободными как птицы в воздухе, может случить­ся, что мы окажемся прикованными к земле, как грибы. Вся информация будет поступать к нам по сверх реалистическому телевидению и другим электронным приспособлениям, одни из которых уже сейчас разрабатываются, тогда как другие пока еще никому и не снились. С одной стороны это даст человеку возможность пребывать где угодно, не перемещая никуда сво­его тела. Вероятно, тогда каждый сможет посетить самые от­даленные уголки пространства. Но это уже будет другой тип индивида — существо с колоссальной нервной системой, ко­торая простирается далеко-далеко в бесконечность. Более того, эта электронная нервная система будет такой разветвленной, что все подключенные к ней люди будут разделять одни и те же мысли, чувства и переживания. Возможно, тогда будут существовать какие-то особые типы людей, чем-то напоминаю­щие разные виды клеток и органов, которые составляют наши тела. Ведь при этом будет наблюдаться тенденция всех инди­видов образовывать в совокупности одно биоэлектронное тело.

Давай рассмотрим удивительные технические средства, которые в наши дни используются для незаметного сбора ин­формации. Речь идет об устройствах слежения, которые уже сейчас широко используются в государственных учреждениях, на фабриках и в крупных магазинах, а также на различных линиях передачи сообщений, таких как, почта и телефон. Изо­бретение транзисторов и дальнейшие успехи в миниатюриза­ции технических средств дают возможность сделать эти уст­ройства с каждым годом все более незаметными и чувствитель­ными ко все более слабым электрическим сигналам. Все это рано или поздно приведет к тому, что индивид ничего не смо­жет держать в тайне от других. Вполне может быть и так, что он не сможет даже скрывать свои мысли. В конце концов ни у кого не останется собственного ума — будет существовать лишь один огромный и сверхсложный ум общества. Не исклю­чено, что этот коллективный разум будет наделен такими фан­тастическими средствами контроля и предвидения будущего, что сможет предсказывать свою судьбу на многие годы вперед.

Однако чем точнее и полнее ты знаешь свое будущее, тем больше у тебя оснований считать, что ты его уже прожил. Когда исход игры становится ясен, мы утрачиваем к ней ин­терес и начинаем новую партию. Вот почему многие люди не желают, чтобы им предсказывали судьбу: дело не в том, что, по их мнению, все это предрассудки, и не в том, что они боят­ся, как бы им не напророчили нечто ужасное. Все просто сво­дится к тому, что чем более Определено наше будущее, тем меньше в нем неожиданностей и тем скучнее в нем жить.

Пофантазируем еще в том же духе. Технология должна будет поддерживать равновесие между численностью населе­ния и наличными продовольственными ресурсами. А это по­влечет за собой с одной стороны строгий контроль рождаемо­сти, а с другой — поиски новых видов пищи, источником ко­торых будет не только почва, океан и воздух, но и химические процессы получения питательных веществ из экскрементов и других отходов. Однако в любой замкнутой системе такого рода наблюдается постепенная потеря энергии. По мере исчер­пания ресурсов численность населения должна будет сокра­щаться пропорционально их убыванию. Если к этому времени цивилизация уже будет чувствовать себя как единая система ум-тело, этот супер-индивид увидит, что с течением времени он становится все меньше и меньше. Так будет продолжаться до тех пор, пока последний рот не съест последний кусочек еды. Однако может случиться и так, что задолго до этого люди научатся производить себе подобных из пластика, а им не нужна будет пища. Но разве это не будет равносильно выми­ранию всех представителей цивилизации? Ведь в таком слу­чае от последних останутся лишь их пустые пластиковые эхо, продолжающие звучать и дальше во времени.

Для большинства ныне живущих людей эти фантазии ка­жутся очень зловещими. Подумать только, тогда не будет ни­какой уединенности и свободы личности, мы не сможем путе­шествовать, куда захотим, а наша плоть и кость, дерево и ка­мень, фрукты и рыба — все это будет постепенно превращать­ся в пластик, синтетику и электронные приспособления. При этом художник и музыкант рано или поздно окажутся без дела, потому что компьютеры научатся так хорошо им подра­жать, что никто не сможет отличить произведение человека от творения компьютера. Теперь напрашивается вопрос о том, сменится ли когда-нибудь биологическое воспроизведение че­ловека с помощью слияния клеток и полового акта каким-то другим типом технологического воспроизведения. Короче го­воря, не будет ли следующим шагом эволюции преображение человека в электронную структуру?

Все эти перспективы могут казаться столь отдаленными, что многие не захотят тратить времени на их обсуждение. За­метим однако, что новые веяния уже вошли в нашу жизнь в очень многих отношениях, и поэтому их нельзя просто так сбросить со счетов. К тому же, как мы видели, скорость тех­нологических и социальных изменений возрастает даже быст­рее, чем нам бы этого хотелось. Популярность научной фан­тастики также свидетельствует об очень глубоком интересе к подобным вопросам. Ведь большая часть произведений этого жанра являются в действительности комментарием к тому, что уже существует. Бывает, что для лучшего понимания про­исходящего достаточно просто представить себе его будущие последствия. В чем различие между тем, что реально сущест­вует сейчас, с одной стороны, и направлением развития с дру­гой? Ведь если я лечу из Лондона в Нью-Йорк, мое движение на запад уже началось, даже если мой самолет еще не выле­тел за пределы Британских островов.

Научная фантастика, которой мы здесь развлекались, приводит нас к двум важным выводам. Первый из них состо­ит в том, что если Игра в Порядок-против-Хаоса будет про­должаться как игра, порядок не должен победить. Ведь по мере того как предвидение дает нам возможность все лучше знать будущее, а средства контроля становятся все более со­вершенными, игра перестает стоить свеч. Другими словами, мы оказываемся в ситуации, когда нам снова нужно спрятать­ся, возможно, на этот раз как-то по-другому, чтобы появилась необходимость искать себя каким-то иным способом. Ведь пря­тание и поиск вместе образуют один удивительный танец бы­тия. Аналогично можно сказать, что хаос не должен — и ско­рее всего не может — победить, потому что полярность поря­док/хаос так же характерна для мироздания, как и поляр­ность наличие/отсутствие или верх/низ. Некоторые астроно­мы считают, что наша Вселенная начала свое существование' со взрыва, который разметал галактики в пространстве. Опи­раясь на физический факт возрастания энтропии Вселенной, они заключают, что когда-то в ней останется лишь равномер­ное излучение. Но я не могу мыслить подобным образом. На­верное, это моя основная метафизическая аксиома, мой «ска­чок веры»: то, что однажды случилось, может повториться. Это не означает, что до взрыва или после взрыва время суще­ствовало или будет существовать в его обычном смысле. Ско­рее речь идет о том, что время (как и пространство) обладает кривизной и может образовывать циклы.

Это предположение прозвучит еще более убедительно, если мы сформулируем второй вывод, который можно сделать на основе наших фантазий. Для этой цели нам пригодится французская пословица plus ca change, plus c'est la meme chose — чем больше что-то меняется, тем больше оно стано­вится тем же самым. Изменение — это в каком-то смысле ил­люзия, потому что мы всегда находимся в ситуации, когда любое будущее может подхватить нас! Если случится так, что человечество разовьет у себя новую электронную нервную сис­тему, которая будет простираться далеко за пределы тел ин­дивидов, и при этом все получат возможность пользоваться этими общими электронными умом и телом, то это будет поч­ти в точности то же, что произошло с клетками, которые те­перь составляют наши тела. Это нам уже знакомо.

Более того, клетки наших тел и их микроскопические эле­менты появляются и исчезают во многом подобно тому, как в пространстве распространяются световые волны, или подобно тому, как люди живут от рождения до смерти. Тело человека напоминает вихрь: он характеризуется определенными более или менее постоянными очертаниями, но вихрь этот кружится лишь до тех пор, пока в нем есть вода. Даже сами молекулы и атомы, из которых состоит вода, также являются «вихрями» — структурами движения, в которых нет постоянного и ни к чему не сводимого вещества. Каждый человек — это форма, которую принимает поток, чудесным образом объединяющий в себе молоко, воду, хлеб, бифштексы, фрукты, овощи, воз­дух, свет, тепло. Хотя все это в свою очередь тоже представ­ляет собой потоки. Так же точно обстоит дело и с учреждени­ями. Нечто постоянное, называемое нами Калифорнийским университетом, в действительности не содержит в себе ни од­ного неизменного элемента: студенты, преподаватели, админи­страторы и даже здания приходят и уходят. Поэтому сам уни­верситет по сути представляет собой продолжающийся про­цесс, структуру поведения людей и вещей.

О способностях предсказания и контроля тоже можно сказать, что они не новы. Ведь у нас есть все основания ут­верждать, что каждый человеческий организм уже развил их в себе в такой степени, которая бы, несомненно, удивила от­дельные нейроны тогда, когда они только начинали образовы­вать между собой отдельные связи. Поэтому если нам удастся воспроизвести себя в виде механических, пластиковых и элек­тронных структур, это на самом деле случится не впервые. Представители любого эволюционирующего вида, должно быть, смотрят с опаской на тех своих собратьев, у которых появляются первые признаки чего-то нового. Вес нормальные существа, конечно, будут считать этих выскочек опасными или сумасшедшими. Более того, этот новый и неожиданный вид воспроизведения является, вообще говоря, таким же диковин­ным, как и многие другие методы размножения, уже сущест­вующие на сегодняшний день в биологическом мире. Мы зна­ем об удивительном преображении гусеницы в бабочку, о сим­биозе пчел и цветов и о необычайно сложном — хотя и малоприятном для нас — процессе размножения малярийного ко­мара.

Если все это закончится тем, что человечество оставит после себя во Вселенной не что иное, как систему электрон­ных структур, почему это должно нас беспокоить? Ведь сей­час мы уже существуем в точности в таком виде! Органическое вещество и пластик, разум и механизм, нервные волокна и провода, биология и физика — все это, как мы теперь знаем, представляет собой один и тот же сказочный танец элементар­ных частиц. Наблюдая за ним на макроскопическом уровне, мы не видим этих частиц, но зато замечаем целую гамму форм и «субстанций».

Основная проблема кибернетики, из-за которой эта наука переживает бесконечную последовательность удач/неудач, со­стоит в необходимости управлять самим процессом управле­ния. Власть — еще не обязательно мудрость. Я могу достичь почти абсолютного всемогущества в управлении своим телом и окружающей средой, но как мне научиться так управлять собой, чтобы исключить возможность их нерационального и неправильного использования? Генетики и нейрофизиологи скоро, наверное, научатся воспроизводить людей с любым нужным типом характера. Но откуда же они смогут узнать, какие типы характеров будут нам тогда нужнее всего? Бурно развивающейся культуре требуются настойчивые и агрес­сивные индивиды, тогда как урбанистически-индустриальная культура нуждается прежде всего в общительных и трудолю­бивых коллективистах. Принимая во внимание возрастание скорости социальных изменений, следует задаться вопросом, как смогут генетики предвидеть развитие вкусов, темперамен­тов и мотивов поведения вперед на двадцать-тридцать лет? Кроме того, нельзя забывать, что любое вмешательство в ес­тественное развитие изменяет жизнь самым непредсказуемым образом. Человеческий организм, подвергшийся воздействию антибиотиков, — это уже не тот организм, который был пре­жде, потому что поведение микроорганизмов в нем после это­го вмешательства существенно изменяется. И чем больше че­ловек вмешивается в природу, тем детальнее он должен анализировать постоянно возрастающий объем информации о по­следствиях своего вмешательства. Ведь мы живем в мире, бес­конечное число аспектов которого переплетено между собой невообразимо сложно. Уже в наши дни количество подобной информации даже в наиболее систематизированных отраслях научных знаний так огромно, что ни один человек в течение всей своей жизни не может полностью ознакомиться с ней — не говоря уже о том, чтобы переработать ее.

Решая одни проблемы, технология порождает другие, и мы убеждаемся, что находимся в положении, о котором Крас­ная Королева из «Алисы в Зазеркалье» говорит, что мы долж­ны бежать все быстрее и быстрее лишь для того, чтобы оста­ваться на месте. Таким образом, ты вправе поставить вопрос о том, дает ли технический прогресс возможность «куда-ни­будь прийти» в смысле улучшения жизни и достижения жи­вущими счастья. Несомненно, что в момент появления чего-то нового нас охватывает восторг, и мы чувствуем некоторое об­легчение. Так было тогда, когда впервые появились телефон, радио, телевидение, реактивные самолеты, волшебные лекар­ства и вычислительные машины. Но слишком уж скоро эти новые приспособления становятся привычными, и мы сталки­ваемся с проблемами, которые приходят в нашу жизнь вместе с ними. Один преуспевающий ректор университета как-то по­жаловался мне: «Я так загружен работой, что вынужден буду скоро приобрести вертолет!» «Что ж, — ответил я ему, — в таком случае ты будешь на коне только до тех пор, пока дру­гие ректоры тоже не обзаведутся вертолетами. Но лучше не покупай вертолет. Ведь тогда каждый будет ожидать от тебя еще большего».

Технический прогресс больше всего впечатляет тогда, ко­гда сравнивают отдельные достижения наших дней с тем, что было когда-то. Один пожилой человек, сэр Седрик Хардвик, сказал в середине 60-ых, что он сожалеет о том, что ему не пришлось пожить в эпоху королевы Виктории — но с пени­циллином. Мне тоже очень приятно, что сейчас я не должен пользоваться услугами медицины и зубоврачевания времен моего детства. Однако я понимаю, что достижения в одной области тесно связаны с изменениями, происходящими во всех остальных. Поэтому я не могу пользоваться пенициллином или современными средствами анестезии без того, чтобы в моем мире не было авиации, электроники, средств массовой информации, скоростных автострад и индустриализованного сельского хозяйства — не говоря уже об атомных бомбах и биологическом оружии.

Поэтому если мы взглянем на происходящее с более об­щей и последовательной точки зрения, весь проект покорения природы покажется довольно иллюзорным. С помощью техни­ческих средств мы просто увеличили темп жизни, не изменив своего отношения к ней — все случилось как раз так, как го­ворила Красная Королева. Однако постоянное увеличение ско­рости топтания на месте вследствие технического развития обусловлено иллюзией — мы верим, что человек и природа, организм и его окружение, управляющий и объект управления принципиально различны. Мы «покорили» бы внешнюю при­роду, если бы вначале — или наряду с этим — покорили свою собственную природу. Однако мы не видим природу человека и «внешнего» мира целостно. Подобно этому мы не чувству­ем, что «я» как знающий и управляющий — это тот же самый парень, которого я считаю «собой», когда говорю, что знаю нечто о себе или контролирую себя. Осознающий себя меха­низм обратной связи, появляющийся у человека в результате эволюции коры головного мозга, позволяет нам пребывать под впечатлением, что каждый из нас — это две души в одном теле. Мы считаем себя одновременно рациональным сущест­вом и животным, наездником и лошадью, хорошим парнем с полезными инстинктами и утонченными переживаниями и в то же время — негодяем со всевозможными ненасытными жела­ниями и неуправляемыми эмоциями. Отсюда все изощренные уловки лицемерия: чувство вины и раскаяния, ужасы наказа­ний и пыток, гонка вооружений и даже благородное стремле­ние творить добро и бороться со злом. Но чем больше человек отождествляется со своей доброй душей, тем яснее проступает в нем неотъемлемая тень этой души, и чем больше человек отгораживается от этой тени, тем более зловещей она стано­вится.

Таким образом, в течение тысячелетий история человече­ства является удивительно бессмысленным конфликтом. Ведь как бы люди ни старались, их жизнь остается великолепно поставленной драмой, в которой триумфы чередуются с пора­жениями. И все это потому, что здравый смысл упорно отка­зывается признать, что Черное не может существовать без Бе­лого. Возможно, никогда еще в истории мира ничто не шло в никуда с таким обилием восхитительной суеты. Как и в том случае, когда Труляля и Траляля согласились соперничать друг с другом, существенной деталью Игры в Черное-и-Белое остается тщательно скрываемый заговор между противополож­ностями, согласно которому они прячут свое единство и ста­раются выглядеть как можно более различными. Это напоми­нает настолько хорошую постановку поединка на сцене, что зрители невольно начинают верить в то, что видят реальную схватку. За кажущимися различиями всегда сокрыто их глу­бинное единство, которое Веданта называет Абсолют — которо-му-нет-равных. В этом учении Высшая Реальность является одновременно тем, что есть, и всем, что есть. Более того — Она спряталась в тебе так, что ты ее пока не видишь. Но если это фундаментальное единство индивидуального «я» и всего мира человека и Вселенной реально, как могло случиться, что наше поверхностное сознание даже не догадывается об этом?

Гпава 3
  Как быть искусным притворщиком

И так, кот уже выпущен из мешка  Тайные сведения оглашены во всеуслышание, и ты теперь знаешь, что тебя разы фал и   Тебе сказали   что ты «пришел в этот мир» для того, чтобы некоторое время пожить в нем в мешке из кожи   И гы настолько поверил в „эту мистификацию, что до сих пор притворяешься «всего лишь маленьким я»   Но в дей ствительности ни одна из вещей во Вселенной и ни одно из событий, происходящих в ней, неотделимы от всего сущего Таким образом, единственно реальные Ты и Я  -   это Целое По этой причине оставшаяся часть книги будет попыткой сде­лать это столь очевидным, что ты не просто поймешь это на словах, но и почувствуешь, что так оно и есть  Первым шагом к такому осознанию является как можно более ясное понима­ние того, как вся эта мистификация началась.

Прежде всею мы должны разобраться с особенностями и характером самого розыгрыша  Я уже не один год пытаюсь выяснить, как люди чувствуют и осознают существование сво ей личности — какие конкретные переживания они ассоции­руют со своим «я»

Лишь некоторые люди, по-видимому, пользуются этим словом для обозначения своею физическою организма Выска зывание «Я обладаю этим тeлом» распространено гораздо ши ре, нежели высказывание «Я являюсь этим телом»   Мы гово рим о «своих» ногах точно так же   как и о «своей» одежде ведь мы убеждены, что «я» не претерпевает никаких измене­ний даже в том случае, когда ноги приходится ампутировать. Мы говорим: «Я разговариваю, я иду, я думаю и (даже!) я дышу». Но мы не говорим: «Я формирую свой скелет, я отра­щиваю ногти или я обращаю кровь». Мы склонны использо­вать слово «я» для обозначения чего-то внутри тела, но, по существу, к телу не относящегося. Ведь большая часть процес­сов, протекающих в теле, происходит так же независимо от «я», как и внешние события. Таким образом, получается, что слово «я» мы используем для обозначения центра волевого поведения и сознательного внимания, хотя при этом мы не всегда последовательны. Дыхание, например, лишь отчасти подчинено нашей воле. Кроме того, мы говорим: «Я болел, я видел сон и я уснул» так, будто в этих случаях речь идет о наших собственных действиях. Однако никто не сомневается в том, что все это в действительности случается с нами непро­извольно.

И в то же время «я» обычно связывают с каким-то местом в теле, хотя разные люди говорят при этом о разных местах. В некоторых культурах принято считать, что «я» локализова­но в области солнечного сплетения. Среди китайцев, напри­мер, распространено мнение, что син — ум-сердце или душа — находятся в центре груди. Но большинство людей Запада склонны считать, что их эго живет в голове, тогда как все другие члены тела болтаются в пространстве вокруг этого цен­тра. Им кажется, что эго пребывает внутри головы сразу же за глазами и где-то между ушами. Это можно себе представить следующим образом: под сводом черепа сидит оператор в на­ушниках и наблюдает за телеэкранами, которые подключены к глазам. Перед ним находится огромная панель с приборами и переключателями, с помощью которых можно приводить в действие различные части тела. Информация со всего тела поступает на эту панель управления. Глядя на нее, оператор судит о том, ведет ли тело себя так, как он хочет.

Этот человечек «видит» то, что открывается нашим гла­зам, «слышит» звуки, «чувствует» наши настроения и «пере­живает» события, в которых мы участвуем. Но это описание явно содержит избыточные детали, потому что видение того, что открывается нашим глазам, — это просто видение, слыша­ние звуков — это просто слышание и т.д. Очень частое ис­пользование подобных многословных конструкций в нашей повседневной речи свидетельствует о том, что большинство людей отделяют себя от своих мыслей и переживаний. Все это становится еще увлекательнее и запутаннее, когда мы задаем­ся вопросом, имеет ли наш человечек у себя в голове еще од­ного оператора, и так до бесконечности!

Жил да был молодой человек. Он сказал:

«Хотя кажется мне, что я знаю, что знаю,

Весьма бы недурственно было увидеть

То самое «я», что находит «меня», Когда знаю я то, что я знаю, что знаю».

Одной из самых важных частей оборудования, которым пользуется человечек, являются средства запоминания и хра­нения информации. Речь идет о тех сведениях, с которыми он постоянно «сверяется», чтобы знать, как правильно интерпре­тировать сигналы, поступающие от органов чувств, и как сле­дует реагировать на них. Без этой части оборудования у него не было бы чувства постоянства он не мог бы знать, что является тем же самым оператором, которым был несколько секунд назад. Хотя воспоминания и являются гораздо более изменчивыми и ненадежными источниками информации, не­жели фотоснимки или магнитные ленты, их наполнение со­ставляет неотъемлемую часть деятельности эго. Благодаря вос­поминаниям нам кажется, что «я» — то есть мой человечек внутри головы — представляет собой нечто намного более постоянное, чем окружающая обстановка. Может показаться, что сознательная личность — это раз и навсегда установлен­ное зеркало, которое отражает происходящие с человеком со­бытия. Это в свою очередь усиливает чувство изолированно­сти человека и его убежденность в том, что личность меняется намного медленнее, чем внешние события и внутренние эмо­ции. В результате создается устойчивое впечатление, что «я» — это независимый наблюдатель происходящего. Однако не следует забывать, воспоминания во многом подобны вихрям. Нам кажется, что сознательное внимание считывает их точно так же, как компьютеры считывают данные магнитных дисков или других носителей информации. Но в действительности память — это устойчивая структура движения, скорее напоми­нающая вихрь, а не какую-то неизменную сущность — подоб­ную зеркалу, восковой дощечке или листу бумаги. Если вос­поминания хранятся в нейронах, у нас нет никакой возмож­ности стоять в стороне от потока событий, потому что сами нейроны являются неотъемлемой частью этого потока, кото­рый охватывает все происходящее вне и внутри тела. В конце концов твои нейроны — это часть моего внешнего мира, а мои — часть твоего! Все наше внутреннее является внешним, ча­стью этого физического мира. Но в свою очередь все внешнее не обладает цветом, формой, весом, температурой и движени­ем без наших «внутренностей», которыми являются мозг и нервная система. Мир наделен всеми этими качествами толь­ко в связи с мозгом, который в свою очередь является его ча­стью.

Куда бы люди ни помещали свое эго и в какой бы мере они ни отождествляли его со своим физическим телом, почти всегда их мнения сходны в том, что «я» человека не выходит за пределы его кожи. У Шекспира король Джон говорит о себе Губерту: «В стенах этой плоти пребывает душа, почитаю­щая себя твоим должником» («Король Джон», 3.3). Кожа всегда рассматривается как стена или грань, которая явно от­деляет человека от окружающего мира. И это несмотря на то, что она пронизана микроскопическими порами, поглощающи­ми воздух, и многочисленными нервными окончаниями, даю­щими нам сведения о происходящем вокруг. Кожа не только информирует нас о мире, но и дает миру сведения о нас: это не просто барьер, это еще и мост. Тем не менее мы глубоко убеждены в том, что за пределами «стен этой плоти» находит­ся враждебный мир, которому почти нет до нас дела. И по­этому мы вынуждены тратить огромные усилия на то, чтобы влиять на него, привлекать его внимание либо добиваться изменения его отношения к нам. Мы знаем, что мир был до на­шего рождения и будет продолжать существовать после нашей смерти. И поэтому нам кажется, что мы живем в нем времен­но, в роли его незначительных фрагментов, в полном одино­честве и отрыве от других.

Эта иллюзия имеет свою историю в традициях нашего мышления — в образах, стереотипах, мифах и языке, кото­рым пользуется человечество в течение тысячелетий для того, чтобы описывать происходящее. Влияние, которое все эти средства оказывают на наше восприятие, может быть по пра­ву названо гипнотическим. Заметим, что именно благодаря словам гипнотизер создает у испытуемых иллюзию и по своей воле изменяет их поведение. Для этого, прежде чем им что-либо внушать, он требует, чтобы они глубоко расслабились и сосредоточили на его словах свое сознательное внимание. Цир­ковой фокусник также проделывает большинство своих трю­ков, отвлекая внимание публики быстрой болтовней. Иллю­зорные переживания под гипнозом могут быть очень яркими и казаться реальными человеку даже после того, как он уже вышел из состояния так называемого «гипнотического тран­са».

Все обстоит так, как если бы человечество договорилось до того, что ввело себя в гипнотическое состояние, в котором иллюзия его кажется совершенно реальной. И нам некого в этом обвинить, кроме самих себя. Мы не пали жертвой заго­вора, организованного каким-то далеким Богом или тайным обществом злоумышленников. Если и есть какая-то биологи­ческая причина возникновения этого заблуждения, то она кро­ется в способности человеческого мозга быть сознательно внимательным. Эта способность идет рука об руку с умением осознавать себя — знать о собственных знаниях и думать о собственном мышлении с помощью слов и образов. Как писа­тель, я сталкиваюсь с затруднением, которое возникает, когда с помощью слов пытаешься развеять иллюзии, возникшие вследствие неправильного обращения со словами того же язы­ка. Успех мне обеспечен только в том случае, когда я смогу «вылечить подобное подобным».

Если не принимать во внимание такие человеческие вы­думки как здания и дороги (особенно римские и американские дороги), наша Вселенная, частью которой являемся мы сами, чрезвычайно извилиста. Отдельные ее части нелинейны как по форме, так и по содержанию. Облака, горы, растения, реки, животные и береговые линии — везде извилистость. Окру­жающий мир является таким хитросплетением извивающихся очертаний, что мы испытываем затруднения с тем, чтобы оп­ределить, где в пространстве и времени заканчивается одна извилина и начинается другая. Какой-то французский класси­фикатор восемнадцатого века пожаловался на то, что Творец сильно сплоховал, когда не удосужился разместить звезды на небесной сфере так, чтобы они образовывали какие-то симмет­ричные рисунки. Ведь когда мы смотрим на звездное небо, у нас создается впечатление, что мы видим капельки волны раз­бившейся о прибрежные скалы. Зададимся теперь вопросом о том, одна ли вещь извивается в целом мире, или существует много вещей, каждая их которых извивается по-своему? Дей­ствительно ли существуют «вещи», которые извиваются, или эти извивания и являются на самом деле вещами? Все зависит от того, как мы посмотрим на мир.

Многие тысячелетия назад некий гений обнаружил, что такие извилины, как рыбы и кролики, могут быть пойманы с помощью сети. Намного позже какой-то другой гений задумал поймать в сеть целый мир. Сам по себе мир развивается как-то так:

А теперь взгляни, как выглядит эта извилина через сеть, накинутую на нее:

Сеточка «разбила» большую извилину на множество ма­леньких, каждая из которых оказалась в квадратике одного и того же размера. Хаос подчинился порядку. Теперь мы уже можем сказать, что эта извилистая вещь проходит через столь­ко-то квадратиков в горизонтальном направлении и столько-то — в вертикальном. Мы можем также сосчитать, сколько всего квадратиков она занимает. Ушли столетия на то, чтобы похожую сеть наложить на наблюдаемый мир. И вот теперь мы имеем разбиение небесной и земной сфер по долготе и широте, миллиметровую бумагу для вычерчивания математи­ческих кривых, названия предметов, их определения в толко­вом словаре и туристические карты исторических мест. Таким образом, сеть стала одним из неотъемлемых атрибутов чело­веческой мысли. Но при этом она остается образом, сущест­вующим лишь в нашем сознании. Ведь точно так же, как не­возможно воспользоваться линией экватора, чтобы увязать сверток, точно так же реальный извилистый мир протекает, как вода, через наши воображаемые сети. Как бы детально мы ни разделяли, пересчитывали и классифицировали все состав­ляющие этот мир вещи и события, наш труд будет всего лишь одним из способов описания мира — мира, который реально неделим.

Еще одним впечатляющим образом, который владеет ума­ми многих людей, является Керамическая Модель Вселенной. Она дает нам возможность считать, что все вещи созданы из одной или нескольких фундаментальных субстанций подобно тому, как все горшки делаются из глины. В Библии ведь ска­зано, что Бог сотворил Адама из пыли. Особенно много сумя­тицы Керамическая Модель внесла в умы философов и уче­ных, которые в течение столетий ломали себе голову над та­кими идиотскими вопросами: «Как форма (или энергия) влия­ет на материю?», «Что такое материя?», «Что происходит с формой (душой), когда она покидает материю (тело)?», «Как случилось так, что «простая» материя приняла столь сложные очертания?», «Как связаны ум и тело?» и т.д.

Вопросы, на которые слишком долго не удается найти от­веты, нужно всегда проверять на предмет того, правильно ли они поставлены. Хорошим примером в данном случае служит проблема причины и следствия. Не задумываясь раздели про­цесс на две части, забудь, что ты сделал, а затем столетиями решай головоломку о том, как эти части связаны между собой. То же самое можно сказать и о «форме» и «материи». По­скольку никому до сих пор не посчастливилось обнаружить бесформенный кусок материи или нематериальную форму, уже давно должно быть очевидно, что с Керамической Моде­лью что-то не ладится. Мир не создан из материи точно так же, как деревья не «сделаны» из дерева. Мир — это не фор­ма и не материя, потому что эти два слова используются для грубого описания одного и того же процесса, о котором мы получаем смутное представление, произнося слова «мир» или «существование». Однако в наш здравый смысл очень глубо­ко внедрилась одна иллюзия — мы верим, что каждая форма наполнена какой-то фундаментальной «субстанцией» или сде­лана кем-то из нес. Но при этом мы полностью забываем о том, что и слово «материя», и слово «мера» происходят от одного санскритского корня матр — «измерять» и что поня­тие «материальный мир» означает не что иное, как измеримый или измеренный мир. При этом в качестве единиц измерения используются такие абстрактные сети или матрицы[8], как дюй­мы, секунды, граммы, децибелы. Понятие «материальный» часто используется как синоним понятия «физический», кото­рое происходит от греческого слова phisis (природа) и древ­него индо-европейского bheu (становиться). Происхождение этих слов никак не наводит нас на мысль о том, что матери­альный или физический мир сделан из какой-то субстанции. Только обнаружение этой субстанции могло бы как-то оправ­дать Керамическую Модель, которую, начиная с этого момен­та, мы будем называть Моделью Разбитого Горшка.

Однако подход к миру с точки зрения Модели Разбитого Горшка ввел в заблуждение не только философов и ученых. Он лежит в основе двух главных мифов, которые уже не одну сотню лет владеют умами представителей западной цивилиза­ции. Именно эти мифы, появившись друг за другом, сыграли и продолжают играть существенную роль в формировании иллюзии «реальной личности».

Если мир по существу представляет собой «всего лишь ве­щество», подобное глине, очень трудно вообразить себе, как это инертное тесто может двигаться и изменять свои очерта­ния. Таким образом, следует ожидать, что энергия, форма и разум пришли в мир откуда-то извне. Тесто кто-то должен был замесить. Поэтому считается, что мир является творени­ем чьих-то рук, напоминая чем-то кувшин, статую, стол или колокольчик. А это значит, что есть кто-то, кто его сделал и, кроме того, создал исходное вещество. Ведь глину тоже как-то нужно было «сделать». В Книге Бытия первичная субстан­ция, которая «была бсзвидна и пуста», уподобляется воде (Быт. 3 — 2). И точно так же, как в безветренную погоду на поверхности воды не может быть волн, ничего не могло про­изойти до тех пор, пока «Дух Божий не пронесся над водою». Поэтому движение материи и придание ей формы приписыва­ется разумному Духу — сознательной силе и энергии, воздей­ствующей на материю так, что ее очертания возникают и ис­чезают, рождаются и умирают.

Однако ни у кого не возникает сомнений по поводу того, что в мире, каким мы его знаем, не все в порядке. Поэтому люди задаются естественным вопросом о том, можно ли свя­зывать появление зла в этом мире с тем Разумом, который оказался в состоянии сотворить все в самом начале. Мы ни­как не можем поверить в то, что жестокость, страдания и зло появились в мире непосредственно из Источника и Основы Бытия. Мы упрямо надеемся, что по крайней мере Бог явля­ется воплощением нашего идеала мудрости и справедливости. (Здесь мы не будем вдаваться в детальный анализ этой ска­зочной и неразрешимой Проблемы Зла, которая порождена Моделью Разбитого Горшка. Достаточно лишь отметить, что Проблема возникает при использовании только этой модели). Народами, которые изобрели этот миф, управляли патриархи и цари. Видя перед собой таких супервладык, как монархи древнего Египта, Халдеи или Персии, люди вполне естествен­но начинали думать, что Бог — это Монарх Вселенной, наде­ленный совершенной мудростью и справедливостью, любовью и милостью, но в то же время строгостью и взыскательностью. Сейчас я, разумеется, говорю о том, как представляли себе Бога простые люди, а не самые проницательные иудейские, христианские или мусульманские теологи. Ведь на здравый смысл оказывал влияние скорее яркий и широко распростра­ненный образ, нежели утонченная метафизическая концепция, известная немногим.

Представление о Боге как о Существе, подобном челове­ку, находящемся за пределами мира и существующем отдель­но о него, дало возможность людям развить эти идеи дальше. Они начали считать, что жизнь основана на разуме и что за­коны природы везде одни и тс же, потому что являются волей одного творца. К тому же теперь у них появился повод для того, чтобы сколько угодно изощряться, пытаясь вообразить себе возвышенные качества этого совершенного верховного Существа. Это представление дало также каждому возмож­ность чувствовать себя важным и нужным. Ведь этот Бог не­посредственно осознает все, что происходит даже с самыми мельчайшими пылинками и вибрациями энергии, потому что без этого ничто не может существовать. Кроме того, это осоз­нание является любовью — по крайней мере в отношении к ангелам и людям. Это подтверждается еще и тем, что он уго­товил им после смерти вечную жизнь, состоящую из чистого блаженства. Вечная жизнь, конечно, дается не бесплатно, и те, кто умышленно и настойчиво действуют вопреки божественной воле, не подчиняясь ей, будут вынуждены проводить свою вечность в столь жутких муках, сколь прекрасно на небесах блаженство добрых и преданных.

Недостатки этого образа Бога в том, что он слишком уж хорош. Дети, выполняющие задание на уроке, почти всегда чувствуют неловкость, когда учитель заглядывает им в тетрадь поверх плеча, даже если это добрый и уважаемый учитель. Насколько более тягостно постоянное осознание того, что Учи­тель учителей наблюдает за каждым нашим действием, мыс­лью и эмоцией и что нигде на земле и на небе невозможно укрыться от этого всевидящего и судящего Ока!

Поэтому многие испытали громадное облегчение, когда западные мыслители подвергли сомнению состоятельность это­го образа и пришли к выводу, что гипотеза о существовании Бога не помогает описывать и предсказывать развитие приро­ды. Если все является творением и волей Бога, говорили они, это утверждение имеет не больше смысла, чем слова «Все на­ходится наверху». Но, как часто случается в подобных ситуа­циях, когда один тиран свергнут, на его месте оказывается еще худший. Миф о разбитом горшке продолжает владеть умами людей, хотя Горшечника давно упразднили. Мир по-прежне­му рассматривают как оригинальное изобретение, теперь уже считается, что оно работает по принципу автомата. Законы природы остались, хотя законодателя уже нет. Верующий нынче говорит, что Господь сотворил эту машину, включил ее, а затем уснул или уехал отдыхать. Однако атеисты, натура­листы и агностики скажут, что мир полностью механичен. Он сам построил себя, хотя и без какой-либо цели. В наши дни считается, что материя состоит из атомов, похожих на биль­ярдные шарики. Эти атомы столь малы, что их дальше уже нельзя ни делить, ни изучать. Выбрось теперь эти атомы в пространство и пусть они там сталкиваются и образуют всевоз­можные комбинации — в результате через некоторое время они окажутся упорядоченными так, как мы их сейчас видим. Ведь такой момент обязательно наступит, если дать им воз­можность полетать в пространстве бесконечно долго. Все та же старая история с обезьянами и печатными машинками: пред­ставь их обезъянам, и с вероятностью, отличной от нуля, в конце концов они напечатают «Энциклопедию Британика».

В Полностью Механической Модели Вселенной форма и вещество существуют в виде энергии и материи. Ум и тело человека также являются частями этой системы, и поэтому их разумность и чувствительность обусловлены теми же самыми случайными движениями атомов. Но затруднение с обезьяна­ми и печатными машинками состоит в том, что когда они уже будут допечатывать до конца «Энциклопедию Британика», в любой момент может случиться так, что они снова неожидан­но разразятся потоком бессмыслицы. Поэтому если люди же­лают и дальше существовать в этом упорядоченном состоянии, которое случайно выпало на их долю, они должны трудиться не покладая рук. Ведь иначе они никак не смогут преодолеть все те неразумные случайные препятствия, которые им на ка­ждом шагу воздвигает природа. Этот миф весьма недвусмыс­ленно подчеркивает, что материя неразумна, а энергия слепа. Поэтому распространено мнение, что за исключением челове­ка и некоторых животных вся природа представляет собой глупый и нечувствительный механизм. В этой ситуации те немногие, которые продолжают верить в Кого-то-Там-Навер-ху, подвергаются насмешкам. Их называют мягкотелыми вы­думщиками, принимающими желаемое за действительность, и ничтожными слабаками, не способными взглянуть в лицо фак­там. А факты говорят, что человек живет в незавидном поло­жении в безжалостной Вселенной, в которой выживание явля­ется привилегией одних лишь «крутых парней».

Если традиционный слишком-уж-проницатсльный Бог и приходился кому-то не по вкусу, то облегчение, которое люди испытали, когда его не стало, было очень непродолжитель­ным. Его сменил Космический Идиот, и вскоре все почувствовали себя еще более чем когда-либо чужими в этой Вселенной. В этой ситуации стала еще более убедительной иллюзия оди­ночества и отделенноcти эго (теперь уже «ментального меха­низма»). А люди, называющие себя натуралистами, развяза­ли войну с природой, равной которой не знает история чело­вечества. В том или ином виде миф о Полностью Механиче­ской Модели стал чрезвычайно правдоподобным, а в научных и академических кругах он считается такой же непоколебимой доктриной, как были когда-то для теологов богословские дог­мы. И это при том, что современная физика и биология убе­дительно свидетельствует о несостоятельности этой модели. Но дело здесь в том, что на мифы тоже существует мода. Воинст­вующий Запад в девятнадцатом веке нуждался в так называе­мой «философии жизни»[9], которая придавала бы победам бес­чувственных людей смысл практической политики. Ведь чем бледнее выглядит жизнь в твоих глазах, тем более оправдан­ным тебе кажется воинственное отношение к ней. Поэтому мы изо всех сил старались сделать Полностью Механическую Мо­дель Вселенной самой бесцветной из всех возможных.

И в то же время она была и остается мифом со всеми по­ложительными и отрицательными чертами образного построе­ния, с помощью которого люди пытаются объяснить мир. Со­мнительно, что западная наука и технология вообще были бы возможны, если бы мы не пытались понять природу в рамках механических моделей. Как заметил Джозеф Нидхэм, за ты­сячи лет китайцы — несмотря на высокий уровень их культу­ры — не сделали больших научных открытий, потому что им никогда не приходило в голову думать о природе как о меха­низме, который «состоит» из отдельных частей и «подчиняет­ся» определенным логическим законам. Их видение Вселенной было органическим. Такой подход исключал описание мира в виде большого числа бильярдных шаров, которые толкают друг друга, образуя длинные последовательности событий, связанных по закону причины и следствия. То, что для нас является причиной и следствием, было для них неделимыми сторонами одного события-, как левая и правая стороны одной вещи. «Части» их Вселенной не разделялись, а были так же тесно переплетены между собой, как акт купли-продажи.[10]

Как бы мы ни описывали Вселенную, с помощью Моде­ли Разбитого Горшка или Полностью Механической Модели, она в обоих случаях «сделана» — то есть составлена из не­больших фрагментов, лежащих в основе всего, что существу­ет в мире. Поэтому распространилось мнение, что природу следует изучать с помощью микроскопов и анализа, тем самым определяя, как эти фрагменты соединены между собой и что они собой представляют. Такова в средние века была точка зрения философов-номиналистов, которые упрямо не соглаша­лись с тогдашними реалистами. Последние тогда считали, что такие «субстанции» как Человечество и Человеческая Приро­да реальны и лежат в основе своих «частных проявлений» в виде мужчин и женщин. Поэтому каждый индивид рассматри­вался ими как пример человеческой «субстанции». Следует отметить, что это слово тогда обозначало не «материю» или «вещество», а нечто типа эссенции, стоящей (stance) за (sub) своими частными проявлениями. Номиналисты же утвержда­ли, что это бессмыслица. Для них Человечество представляло собой не что иное как сумму всех своих индивидов. Это сло­во, по их мнению, обозначало не субстанцию, а совокупность живых существ: оно было не названием реальной сущности, а обычным символическим обозначением.

Номинализм, как известно, стал господствующей тради­цией западной мысли, что особенно проявилось в философии науки. В восемнадцатом веке Руссо дошел даже до утвержде­ния, что Общество и Государство были когда-то созданы по договоренности между людьми. Общество рассматривалось им как клуб бизнесменов «Ротари». Индивид вступал в него и тем самым отказывался от собственной независимости. Однако современная сайснтология исходит из представления о том, что человек изначально является социальным существом — хотя бы уже по той причине, что он не может появиться на свет без отца и матери, которые сами по себе уже общество. Вплоть до недавнего времени в западной науке господствова­ло мнение о том, что животные и растения, камни и газы — все «составлено» из фрагментов. Последними могут быть мо­лекулы, клетки, атомы и другие частицы, но в любом случае целое составлено из них подобно тому, как дом сложен из кирпичей.

Последовательного номиналиста всегда легко убедить в том, что в действительности не существует такого объекта, как тело человека. Есть лишь отдельные его молекулы и атомы — но их в свою очередь нельзя считать реальными, потому что они составлены из элементарных частиц: электронов, прото­нов, нейтронов и т.д. Однако, если задуматься, то станет оче­видно, что человеческое тело — это не просто совокупность этих всех частиц. Целое всегда больше суммы своих частей уже хотя бы потому, что его научное описание должно отра­жать его устройство или структуру. Это значит, что нужно еще знать, как эти частицы упорядочены и что они делают.

Человек за микроскопом

Так советует тебе: «Не спрашивай, что это. Спроси, что делает оно».

Но оказывается, что даже этого еще не достаточно. Мы должны еще спросить: «В каком окружении все это происхо­дит?» Ведь характеристика человеческого тела должна вклю­чать в себя описание поведения его частей — то есть их дей­ствий. Однако это поведение будет одним в том случае, когда человек находится на открытом воздухе, и совсем другим — когда он оказался в вакууме, в огне или под водой. Кровь в лабораторных пробирках — это не то же самое, что кровь в сосудах тела, потому что она ведет себя в пробирках совсем не так, как в теле. Ее поведение изменилось потому, что изме­нилось ее окружение, или контекст ее существования. Подоб­но этому смысл одного и того же слова будет меняться в зави­симости от предложения, в котором оно встречается. Сущест­вует огромная разница между ключом, бьющим из-под камня, и ключом от замка.

Таким образом, для понимания происходящего недоста­точно описать, определить и попытаться понять вещи и собы­тия, анализируя их составные части и выясняя «как они уст­роены». Подобный анализ говорит нам немало, но все же не больше половины всей информации об объекте. В наши дни ученые все больше убеждаются в том, что вещи нельзя рас­сматривать в отрыве от окружающего мира и событий, проис­ходящих в нем в момент наблюдения. В таком случае описа­ние вещи или события обязательно должно включать в себя характеристику окружения. А значит, любая вещь идет вме­сте со своим окружением настолько тесно и нераздельно, что между ними очень трудно провести грань.

Эта крупица истины отразилась еще в древней и не очень надежной науке, которая называется астрологией, — как есть крупица истины в алхимии, гомеопатической медицине и дру­гих примитивных науках. Ведь для того, чтобы нарисовать картину человеческой судьбы, астролог должен вначале по­строить гороскоп — то есть очень упрощенно и грубо воссоз­дать состояние Вселенной в момент рождения человека. А это недвусмысленно свидетельствует о том, что душа человека, или его глубинное Я, — это ни что иное как весь космос, цен­трированный в той точке пространства-времени, где происхо­дит событие, называемое Джон Смит. Таким образом, не душа находится в теле, а тело — в душе. Ведь душа человека пред­ставляет собой всю совокупность процессов и взаимоотноше­ний, которые образуют его окружающий мир, без которого он — ничто. Научная астрология — если таковая когда-нибудь будет разработана — должна будет делать свои выводы на основе детального описания окружения индивида во все моменты его жизни, причем нужно будет принимать во внима­ние не только астрономический, но и социальный, ботаниче­ский, биологический и метеорологический контекст.

Однако в настоящее время мы описываем индивида с по­мощью своего узкого сознательного «луча», за рамками кото­рого остается все поле его взаимосвязей с миром, или его ок­ружение. Не удивительно, что мы и чувствуем себя соответст­венно. «Индивид» — это латинский аналог греческого слова «атом», которое обозначает то, что дальше уже нельзя делить на части. Мы не можем отрубить человеку голову или вынуть его сердце и тем самым не погубить его. Но с таким же успе­хом мы можем убить человека, если изолируем его от окру­жающей среды. Это означает, что единственным настоящим атомом является Вселенная — полная система взаимосвязан­ных «вещей-событий», которые можно разделить только на словах. Ведь человека не собирают как машину. Его жизнь в мире не начинается с того, что голову прикручивают к шее, мозг соединяют с легкими, а к сердцу приваривают вены. Го­лова, шея, сердце, легкие, мозг, вены, мышцы и железы внут­ренней секреции — все это разные слова для обозначения од­новременных и взаимосвязанных событий. По аналогии с этим можно утверждать, что индивид отделен от своего окружения лишь на словах. Хотя это не очевидно, тебя вводит в заблуж­дение твое имя. Путая слова с тем, что они обозначают, по­степенно ты пришел к тому, что поверил в свою отделенность на том основании, что у тебя есть отдельное имя. Это означа­ет — скорее даже буквально — что тебя заколдовали.

Естественно, что одного лишь имени недостаточно для того, чтобы ввести человека в заблуждение, убедив его необ­ходимостью быть «настоящей личностью». Важную роль сыг­рало и все то, что сопутствует имени. Чувство эго появляется у ребенка под влиянием настроений, слов и действий всех тех, кто окружает его: родителей, родственников, учителей. Но больше всего способствуют возникновению у него этого чувст­ва его уже околпаченные сверстники. Другие учат нас тому, кто мы такие. Их отношение к нам является зеркалом, в кото­ром мы видим себя, но это зеркало неизбежно вносит искажение. Крайне редко мы явно осознаем то громадное влияние, которое оказывает на нас социальная среда. Почти никто не знает, например, что наши самые сокровенные мысли и эмо­ции в действительности не являются нашими собственными. Ведь мы мыслим с помощью языка и образов, которые были не изобретены нами, а получены в процессе воспитания в об­ществе. Мы заимствовали эмоциональные реакции у своих родителей. Так мы узнали, в частности, что запах кала отвра­тителен, а рвота — неприятное переживание. Страх перед смертью мы также переняли у них, глядя на всю суету, кото­рая начинается, когда кто-то заболевает или умирает. Наше социальное окружение оказывает на нас такое влияние имен­но потому, что между нами и обществом существует глубокая взаимосвязь. Общество — это продолжение наших ума и тела.

Однако то самое общество, без которого индивид не мо­жет существовать, использует весь неодолимый вес своего вли­яния с целью убедить индивида в том, что он на самом деле может вести себя независимо от него! Следовательно, общест­во в том виде, в котором мы его сегодня знаем, играет в игру с противоречивыми правилами. Ведь другие могут убедить нас в чем-то именно потому, что все мы реально взаимосвязаны. Так каждый из нас получает представление о том, что являет­ся независимым источником инициативы, которая исходит из его ума. Однако чем лучше обществу удается привить своим членам это чувство, тем сложнее ему заставить людей сотруд­ничать. Поэтому неудивительно, что воспитание детей осуще­ствляется в обстановке, которая постоянно вводит их в заблу­ждение.

Подобная ситуация в психологии называется «замкнутым кругом». Человек оказывается в замкнутом кругу, когда при­каз или просьба, обращенные к нему, содержат скрытое про­тиворечие. «Перестань вести себя неестественно!» «Попытай­ся расслабиться». Или знаменитый вопрос адвоката, который был задан человеку, обвиняемому в том, что он жесток по от­ношению к своей жене: «Вы уже прекратили избивать свою жену? Отвечайте: да или нет!» Как бы человек ни ответил в этой ситуации, он окажется в невыгодном положении. В отношениях между людьми (и особенно в семье) подобные ситуа­ции возникают повсеместно. Жена жалуется мужу: «Не ка­жется ли тебе, что с тех пор, как мы поженились два года назад, ты ни разу не взял меня с собой в кино? Но ведь все было совсем по-другому, когда ты ухаживал за мной. Думаю, что ты начинаешь относиться ко мне как к чему-то само собой разумеющемуся». Муж, осознавший свою ошибку, возвраща­ется вечером с работы и говорит: «Дорогая моя, сходим в кино после ужина?» А она отвечает: «Небось, не предложил бы, если бы я тебе сегодня не пожаловалась!»

Общество в том виде, в каком мы его знаем, ставит ре­бенка в подобные ситуации каждый день, начиная с его само­го раннего детства. Прежде всего ребенку внушают, что он ответствен за свои действия и может сам, независимо от дру­гих, решать, о чем ему думать и как себя вести — то есть что он является чем-то типа маленькой Первопричины. И он на­чинает в это верить именно потому, что это не так. Он не мо­жет выбирать, принимать или не принимать то, чему его учат, точно так же, как он не решает, в каком обществе ему рож­даться. У него нет никаких возможностей оказывать сопротив­ление этому влиянию окружающих людей, ведь оно постоян­но сопровождается поощрениями и наказаниями. Суть этого воздействия отражается даже в языке, который он изучает. Иллюзию ему вбивают в голову вместе со следующими заме­чаниями: «Ты совсем не похож на себя, когда так поступа­ешь». Или: «Не обезьянничай — будь собой!» А вот как гово­рят, когда ребенок восхищается кем-то и невольно начинает ему подражать: «Джонни, это на тебя не похоже. Так ведет себя Питер!» Невинная жертва внушения не может понять этого парадокса, ведь в другой раз ему скажут, что он может и имеет право сам решать, как себя вести. На него оказыва­ют огромное давление для того, чтобы убедить его в том, что никакого давления не существует. Общество, от которого он неизбежно зависим, навязывает ему роль своего независимого члена. Кроме того, ему — свободному действующему лицу — приказывают делать то, что может быть приемлемо только в том случае, когда оно случается непроизвольно! «Ты должен по-настоящему любить нас», — говорят родители, тетушки, дядюшки, братики и сестрички. «Все послушные дети любят своих родителей и без напоминания делают все, что нужно». Другими словами: «Мы требуем того, чтобы ты любил нас, потому что ты сам этого хочешь, а не потому что мы за­ставляем тебя». В какой-то мере эта бессмыслица связана с тем, что слово «должен» иногда выражает условие («Для то­го, чтобы быть человеком, у тебя должна быть голова»), а иногда требование («Ты должен убирать свои игрушки»). Де­ти, разумеется, путают эти ситуации, что приводит их в заме­шательство. Никто не прилагает усилий для того, чтобы обла­дать головой. В то же время родители утверждают, что для того, чтобы ребенок был здоров, он должен регулярно ходить на горшок, пытаться уснуть и прилагать усилия для того, чтобы сосредоточить внимание. Можно подумать, что всего этого достигают напряжением мышц.

Дети не могут выявлять противоречия в требованиях ро­дителей, и даже если бы какой-то вундеркинд смог это сде­лать, ему сразу же сказали бы «не огрызаться» и с большим уважением относиться к «старшим и более опытным». Вместо того, чтобы ясно изложить своим детям правила игры в обще­ство, мы безжалостно оболваниваем их, потому что мы — ныне взрослые — тоже когда-то были детьми, которых точно так же обманывали их родители. В результате мы сами не понимаем, во что играем.

Существование в ситуации, напоминающей замкнутый круг, — это игра с самопротиворечивыми правилами. Она обрекает игроков на постоянное разочарование, подобно по­пыткам изобрести вечный двигатель, работающий по законам ньютоновской механики, или решить задачу трисекции угла с помощью циркуля и линейки. Вот примеры самопротиворечивых правил игры в общество:

Первое правило игры гласит, что это не игра.

Играть должны все.

Ты должен (или должна) любить нас.

Ты должен (или должна) продолжать жить.

Будь собой, но играй логичную и приемлемую роль. Держи себя в руках и в то же время веди себя естественно. Старайся говорить правду

По существу, эта игра требует от играющих естественно­го поведения нескольких типов. Оставаться в живых, любить, вести себя раскованно, говорить правду — все это спонтанные формы поведения. При отсутствии психических препятствий каждая форма поведения в нужный момент происходит «сама по себе» точно так же, как пищеварение и рост волос. Однако как только мы начинаем прилагать усилия, все это приобре­тет тот неестественный, надуманный и лживый оттенок, кото­рый не нравится никому. Наше поведение становится жалким и неполноценным, как искусственные цветы или тепличные овощи. Жизнь и любовь рождает необходимость прилагать усилия, но усилия не продлевают жизни и не способствуют возникновению любви. Глубокая вера — в жизнь других и себя — является тем фактором, который позволяет спонтан­ному проявиться спонтанно, а значит вовремя и так, как нуж­но. Все это, конечно, связано с риском, потому что жизнь и другие люди не всегда ведут себя так, как нам бы того хоте­лось. Но вера — это всегда дерзание, потому что сама жизнь представляется нам рискованной игрой, ставки в которой не­обычайно велики. Но если мы устраним из игры весь риск, попытаемся достичь стопроцентной уверенности в ее удачном исходе, мы тем самым лишим эту игру смысла. Альтернати­вой обществу, основанному на взаимном доверии, является тоталитарное полицейское государство, в котором возмож­ность проявлять спонтанность практически полностью исклю­чена.

Индийский трактат об искусстве управления государст­вом, «Артхашастра», описывает правила поведения абсолют­ного монарха. В нем содержатся сведения о том, каким дол­жен быть дворец тирана, приводятся советы для отбора под­данных и даются рекомендации, как нужно вести себя с людь­ми. Если ты познакомишься с этим трактатом, Маккиавелли покажется тебе либералом. Первым правилом является принцип, который запрещает тирану доверять кому-либо из подчи­ненных. У него не может быть близких друзей. Кроме того, он должен организовать свое правительство в виде системы концентрических окружностей, в состав которых входят мини­стры, генералы, офицеры, служащие и слуги, беспрекословно и безотлагательно исполняющие все его приказы. Эти круги сужаются и ведут к самому царю, который находится в их центре, как паук в середине своей паутины. Начиная с круга приближенных к владыке, все слои этой пирамиды должны состоять попеременно из его врагов и его друзей. Чтобы ис­ключить возможность захвата власти враждебным монарху высшим сословием принцев, их должны окружать преданные ему министры, которые будут надзирать за принцами и док­ладывать царю о всех своих подозрениях для того, чтобы за­воевать его расположение. Эта иерархия взаимного недоверия должна распространяться на все сословия вплоть до самых низов общества. Divide et impera — разделяй и властвуй.

Между тем тиран пребывает в безопасности в своих внут­ренних покоях. Его охраняют стражники, за которыми следят другие стражники, скрывающиеся в стенах. Прежде чем он дотронется до еды, рабы пробуют каждое его блюдо на тот случай, если оно окажется отравленным. Спать владыке сове­туют либо с полуоткрытыми глазами, либо за дверью, надеж­но запертой изнутри. На случай внезапного восстания должен существовать тайный ход, ведущий из внутренних покоев дворца в безопасное место. Причем в этом коридоре должен быть рычаг, приводящий в движение фундамент дворца, под обломками которого суждено погибнуть повстанцам. «Артха-шастра» не забывает предупредить тирана и о том, что он не может победить. Он должен достичь высокого положения бла­годаря своим личным качествам или благосклонному располо­жению народа. Однако чем более абсолютной становится его власть, тем больше все его ненавидят и тем больше он напо­минает пойманного в свою собственную ловушку. Паутина ловит паука. Он не может прогуливаться на досуге по улицам и паркам своего города или подолгу сидеть в одиночестве на берегу моря, слушая шум волн и крики чаек. Обратив в раб­ство других, он сам стал самым ничтожным из рабов.

Самая большая неудача приходит вместе с успехом — по­тому что все стремления нашего общества, пребывающего под гипнозом, основаны на противоречиях. Люди силой хотят до­биться того, что приемлемо только тогда, когда происходит само собой. Применение силы в данном случае обусловлено тем, что человек определен нами как независимое действующее лицо, проживающее во Вселенной, но не относящееся к ней. Человек, как наездник, пытается оседлать и объездить мир. Никакое количество моральных проповедей не сможет изме­нить поведение современного человека в том виде, в котором мы его знаем. Дело в том, что гипнотическая галлюцинация отделенности от мира не дает ему возможности чувствовать, что жизнь — это система геологического и биологического взаимодействия. Разумеется, эта система не исключает по­единков: птиц — с червями, улиток — с растениями, а пауков — с мухами. Но все эти поединки уравновешены в том смыс­ле, что они никогда не становятся неуправляемыми, и ни один вид живых существ не побеждает окончательно всех осталь­ных. Один лишь человек пытается истребить всех своих ес­тественных врагов, руководствуясь мнением о том, что он — царь природы. Точно так же, как мы выращиваем овощи и разводим скот и птицу, понимая, что от них зависит наша жизнь, точно так же мы должны осознать, что наши естествен­ные враги — насекомые, бактерии и вирусы — фактически являются нашими врагами/друзьями.

Однажды жительница Нью-Йорка принимала у себя дома политика из Пакистана. Во время разговора она затронула проблему контроля рождаемости в Азии и ее злободневность для Пакистана. Однако она были приведена в замешательст­во, когда политик заметил, что вся эта шумиха вокруг контро­ля рождаемости была поднята белыми людьми для того, что­бы господствовать над всеми другими расами. Выслушав ее рассказ, я сказал, что ей следовало ответить ему:«Нет, это не так. Мы только хотим помочь вам подрезать ветви фруктовых деревьев, чтобы ваши деревья стали от этого красивее».

Ведь враги /друзья человечества помогают ему подрезать ненужные ветви. Они не дают ему погибнуть от перенаселен­ности. Поэтому тот, кто умер от малярии или туберкулеза, должен почитаться соотечественниками не меньше, чем тот, кто погиб в битве за свою страну. Ведь своим уходом он осво­бодил жизненное пространство для всех остальных. А бакте­рии, от которых он пострадал, должны рассматриваться как достойные и благородные его противники. Смысл не в том, что мы должны, начиная с этого времени, отказаться от пеницил­лина и ДДТ. Мы должны сокращать численность своих вра­гов, но не стирать их полностью с лица земли. Нам следует научиться видеть себя естественным звеном в цепи взаимодей­ствий и противоборств, симбиозов и отношений типа охотник/ жертва. Ведь только таким образом в природе поддерживает­ся равновесие. Если же какой-то один вид живущих существ одержит на планете окончательную победу, он рано или позд­но погубит и себя, и окружающую среду.

Очевидным возражением против «предоставления права на жизнь» нашим естественным врагам — раковым опухолям и насекомым — является наше сочувствие к тем, кто от них пострадал. Легко вот так — теоретически — рассуждать о необходимости «подрезать лишние ветки», но когда болезнь останавливает свой выбор на мне, я сразу же бегу к врачу. Сколько найдется добровольцев, которые пожелают послу­жить делу «прореживания»? В западной цивилизации мы про­должаем кормить детей-уродов, не расстреливаем сумасшед­ших, не даем голодающим умереть, а больных людей не выго­няем на улицу. Ведь самым священным идеалом нашей куль­туры является право каждого индивида на справедливость, здоровье и благосостояние, или «жизнь, свободу и поиск сча­стья».[11] Поэтому утверждение о том, что индивидуальное эго является галлюцинацией, выглядит как надругательство над самыми почитаемыми святынями. Нам кажется, что без них цивилизованный человек снова низойдет на уровень стадного животного или муравьев, когда личность не представляет собой никакой ценности и всегда может быть «пущена в рас­ход».

Во время Второй Мировой войны мой друг летал над Буграми[12] на самолете с китайскими рабочими на борту. Он дос­тавлял их на южную оконечность Бирманской Дороги и обрат­но домой. Длительный перелет был идеальным временем для азартных игр, но поскольку у игроков было мало наличных, ставкой в игре было условие, что последний проигравший дол­жен выпрыгнуть ил самолета. Никаких парашютов. Нашей естественной реакцией на это является впечатление, что эти люди вели себя не по-человечески. Как родные и слуги древ­них царей, которых заживо хоронили вместе с умершим гос­подином, эти люди кажутся нам, как заметил Томас Манн, «всего лишь лицами без того, что за ними», — обычными мас­ками, ролями, которые не имеют никакого высокого назначе­ния и смысла. Они — все равно что пчелы без матки. Какие бы бесчинства англичане ни творили в Индии, их христиан­ская совесть не смогла примириться с древним обычаем сати, который требовал, чтобы вдова совершала самоубийство во время похорон своего мужа. Мы убеждены, что истинно ци­вилизованные люди — это не очертания облаков в небе и не пустотелые маски, а существа, каждое из которых обладает бесконечной ценностью Бога.

Итак, с одной стороны мы имеем этого священного инди­вида — уникальную личность, отличную как от природы, так и от Бога. Так ее определяет общество, которое практически одновременно приказывает ей быть и свободной, и послушной. С другой стороны мы имеем кули — «винтик» в индустриаль­но-коллективистской машине, или обычную «рабочую руку» (как часто называют фабричных рабочих). Если мы верим в то, что индивидуальное эго дано каждому человеку от приро­ды и вовсе не является социальной условностью, тогда многим рабочим действительно не позавидуешь. Ведь подавляющее большинство этих людей является угнетенными и разочаро­ванными личностями, хотя общество никогда о них так не ска­жет.

Однако не исключен и третий подход. Индивида можно рассматривать не как отдельную личность и не как заменимую гуманоидную машину для выполнения скучной работы. Поми­мо этих возможностей существует еще одно воззрение на че­ловека, согласно которому он представляет собой фокус соз­нания, проявляющий всю Вселенную. Индивид может быть воплощением Абсолюта или Лика Божьего — иными словами ЭТОГО, как бы мы ЭТО ни называли. Такой подход не про­тиворечит сложившемуся у нас отношению к индивиду как к чему-то священному — фактически он даже акцентирует на этом наше внимание. И в то же время этот подход разрешает парадокс личностного эго, которому удается приобрести «бес­ценный статус» отдельной независимой личности лишь ценой постоянного страха смерти. Галлюцинация отдельности не дает нам возможности осознать, что лелеять свою отдельность оз­начает обрекать себя на страдания. Мы не видим, что наша так называемая забота о правах и свободах личности — это просто другая сторона нашего собственного страха перед смер­тью или неудачей в жизни. Стараясь подчеркнуть свою от­дельность от мира, личность пилит сук, на котором сидит. С каждым днем ее смятение нарастает, ведь она предчувствует, что падение в конце концов неизбежно!

Да будет известно, что иллюзия эго не является неотъем­лемой чертой индивида и его человеческого организма. Чело­век может существовать и выражать свою индивидуальность и без этой иллюзии! Ведь он является неповторимым прояв­лением Целого точно так же, как каждая ветвь — это уникаль­ный отросток дерева. Чтобы проявить свою индивидуальность, каждая ветвь должна быть у своего основания соединена с деревом, а независимо движущиеся пальцы должны принадле­жать одной руке. Едва ли можно преувеличить важность ут­верждения о том, что различия не подразумевают отделенности. Голова и ноги отличаются по внешнему виду и по функ­циям, но не существуют при этом сами по себе. И хотя чело­век не связан со Вселенной физически, как ветвь — с дере­вом, а ноги — с головой, тем не менее человек и Вселенная соединены, и притом удивительно сложными физическими связями. Смерть индивида — это не переход индивида у дру­гую вселенную, а просто исчезновение одного из проявлений этой вселенной. Труп похож на отпечаток ноги или эхо — это растворяющийся след, оставшийся в мире на том месте, где Я перестало животворить.

Таким образом, различие между индивидами имеет вели­кий смысл, ведь разнообразие — украшение жизни. Но этот смысл не становится более глобальным, когда человеку в ходе воспитания в обществе прививают самопротиворечивое опре­деление индивидуальности. Наше общество — то есть мы са­ми, каждый из нас — определяет человека как замкнутый круг, приказывая ему быть свободным и отдельным от мира. Однако он по сути таковым не является, ведь если бы он был свободным и отдельным, сам этот приказ был бы бессмыслен­ным. При таких условиях обществу удается лишь внушить ему иллюзию отдельности подобно тому, как слова гипнотизера создают иллюзию у испытуемых.

Одураченный таким образом индивид — вместо того, что­бы выполнять свою уникальную функция в мире, — разочаро­вывается, тратя все свои силы на достижение самопротиворе­чивых целей. Поскольку все теперь считают его отдельной личностью, пойманной в неразумной и враждебной Вселенной, его главной задачей становится стремление перехитрить Все­ленную и подчинить себе природу. Очевидно, что это абсурд­но, и поэтому его учат жить и работать для будущего, ведь в настоящем он никогда не достигнет цели. Вскоре он начинает верить, что его невозможное желание в конце концов испол­нится, если не для него, то по крайней мере для его детей. Таким образом, мы вывели тип человеческих существ, которые не способны жить в настоящем — то есть по-настоящему.

Ведь если ты не можешь полноценно жить сейчас, буду­щее для тебя всегда будет призраком. При этом отпадает вся­кий смысл делать планы на будущее, потому что ты никогда не сможешь наслаждаться им. Ведь когда твои планы наконец осуществятся, ты будешь уже бредить каким-то другим буду­щим. Ты никогда, никогда не сможешь развалиться и с пол­ным удовлетворением сказать: «Ну вот, я достиг всего, чего

хотел!» За многие годы ты полностью утратил эту способ­ность, потому что тебя всегда готовили для будущего вместо того, чтобы показать тебе, как нужно жить в настоящем.

Другими словами, тебя воспитала и загипнотизировала конвейерная система нашего образования. Ведь для того, что­бы получить образование, человек в наши дни должен преодо­леть множество барьеров или ступеней, ведущих, как предпо­лагается, к высшему Успеху. Вначале ясли или детский сад, затем несколько классов начальной школы, где тебя готовят к торжественному мгновению перехода в среднюю школу! Но затем снова ступени, все выше и выше на пути к желанной цели — университету. Здесь, в университете, если ты доста­точно смышлен, ты можешь находиться сколь угодно долго, переходя затем в аспирантуру и превращаясь в вечного студен­та. В противном случае тебя шаг за шагом выведут в великий Внешний Мир, где тебе светит обзавестись семьей и занимать­ся бизнесом или быть специалистом в какой-то узкой отрасли знаний. Однако день окончания учебы — это очень условное событие, потому что на первой же встрече сотрудников ты снова оказываешься в той же самой старой системе. Здесь тебе посоветуют быстро справляться со своими задачами (и если ты действительно будешь справляться достаточно быстро, круг твоих обязанностей будет расширяться). Твой добросовестный труд будет способствовать продвижению по служебной лестни­це к должности менеджера, замдиректора и наконец директо­ра собственного шоу (тогда тебе будет уже лет сорок — сорок пять). Между делом работники соцобеспечения и специалисты по капиталовложениям заинтересуют тебя планами о том, как лучше организовать свой будущий Уход на Пенсию. И тебе покажется, что это — окончательная цель и что, достигнув ее, ты сможешь наконец-то, развалясь в кресле, начать наслаж­даться плодами своего труда. Но когда этот день в конце кон­цов наступает, твое многолетнее беспокойство и усердие дают о себе знать слабым сердцем, искусственными зубами, болез­нями простаты, импотенцией, прогрессирующей близоруко­стью и несварением желудка.

Все это наверное было бы не так уж плохо, если бы на каждой стадии игры ты относился к ней как к игре, находя ее столь же увлекательной, как покер, шахматы или рыбную ловлю. Но для большинства из нас день делится на рабочее время и отдых — причем работа, как правило, представляет собой деятельность, за которую нам платят потому, что она крайне неинтересна. Поэтому мы работаем не во имя работы, а во имя денег — которые, по общему мнению, могут обеспе­чить нам в часы досуга все, что мы пожелаем. В Соединенных Штатах даже самые бедные люди имеют больше денег, чем миллионы тощих бедняков, проживающих в Индии, Африке и Китае. В то же время немало американцев так же богаты, как их принцы. Однако в общем и целом наши сограждане не умеют получать удовольствие от жизни. Оказывается, что од­них денег для этого недостаточно, хотя деньги здесь тоже важ­ны. Ведь наслаждение — это утонченное искусство, для овла­дения которым требуется время и талант.

Я живу недалеко от гавани, заставленной яхтами и рос­кошными частными судами, на которых плавают очень редко. Ведь искусство мореплавания требует, чтобы ему уделяли до­вольно много времени. Только при этом условии оно награж­дает своих поклонников изысканным удовольствием. Однако люди купили эти яхты либо для того, чтобы поддержать свой статус состоятельных обывателей, либо как игрушку. Когда же они убедились, что морские суда — это совсем не игрушки (как их рекламируют), они утратили к ним интерес. То же справедливо и в отношении восхитительного разнообразия всех тех предметов роскоши, которые человек с деньгами мо­жет приобрести в нашей стране. Всюду мы видим изобилие продуктов питания, но лишь очень немногие из нас умеют го­товить. На рынке имеется много разнообразных стройматериа­лов, но большинство домов выглядят так, словно они построе­ны людьми, которые когда-то слышали о домах, но никогда не видели их воочию. Шелка и ситцы, шерстяные и хлопчато­бумажные ткани можно приобрести любого оттенка и со все­возможными рисунками, но большинство мужчин одеваются подобно студентам богословских колледжей или служащим похоронного бюро. В то же время женщины стали рабами игры в моду с ее основным принципом: «Я сориентировалась быст­рее, чем ты». Рынок произведений искусства процветает ныне как никогда ранее, но представленные там художественные полотна выглядят так, словно их нарисовали экскрементами на досках для объявлений. Скульптуры же неизбежно напо­минают либо разбитые печатные машинки, либо обугленный хлам, оставшийся на месте сгоревшего флигеля.[13] У нас есть горы записей музыки всех времен и народов а также превос­ходные средства для ее воспроизведения, но кто из нас ее по-настоящему слушает? Возможно, несколько курильщиков ма­рихуаны.

Все это, наверное, является преувеличением в духе Генри Миллера.[14] Как бы то ни было, меня все больше поражает, до какой степени необоснованна материалистическая репута­ция Америки. Это при условии, что мы будем считать мате­риалистом человека, который получает удовольствие от жиз­ни в физическом мире и любит материальные веши. В этом смысле мы несомненно являемся материалистами, когда речь идет о построении реактивного авиалайнера. Но если мы за­глянем внутрь и посмотрим, как этот великолепный монстр оборудован внутри для удобства пассажиров, сразу выяснит­ся, что все это подделка. Худощавые манекеноподобные де­вушки на высоких каблуках разносят безвкусную, подогретую еду. Нам предлагают наслаждаться не материальными блага­ми, а символами удовольствия — привлекательно упакованны­ми, но самого низкого качества,.

Объяснить это просто: большинство товаров производят люди, которые не получают удовольствия от своей работы.

Это распространяется и па владельцев предприятий и на ра­бочих. Ведь смысл их труда не в том, чтобы произвести что-то хорошее, а в том, чтобы сделать деньги. Поэтому вся их фантазия работает на то, чтобы добиться снижения производ­ственных затрат и обмануть покупателей.' С этой целью ис­пользуется такая броская красочная упаковка, что одного взгляда на товар оказывается достаточно, чтобы у покупателя не возникло никаких сомнений по поводу его превосходного качества. Единственным исключением из этого правила явля­ются те вещи, которые просто должны быть хорошо сделаны в силу требований безопасности или их высокой стоимости: самолеты, компьютеры, космические корабли, научные изме­рительные приборы и т.д.

Но, вся эта система представляет собой замкнутый круг, потому что когда ты заработал деньги, что ты на них купишь? Ведь все другие претенциозные подделки тоже произведены людьми, которые иступлснно гоняются за деньгами. Немноги­ми по-настоящему ценными вещами на рынке являются това­ры, импортируемые из «отстающих» стран, где крестьяне и ремесленники все еще гордятся своим трудом. Так, например, жители мексиканского штата Оахака производят лучшие в мире одеяла, и американские перекупщики готовы закупать у них эти одеяла в огромных количествах. Однако никакое ко­личество денег не может дать тем немногим кустарным масте­рам, которые их вручную выплетают, больше времени для работы. Если они все же возьмутся за выполнение больших заказов, им неизбежно придется начать халтурить, выпуская одеяла качеством похуже. Единственным решением пред­ставляется возможность обучить этому ремеслу сотни других людей. Но в Оахакс совсем недавно появилось телевидение и некоторое время уже существует всеобщее образование. При этих условиях кто из молодых и подающих надежды людей захочет терять время на кропотливую ручную работу?

Все это не удивительно, ведь поэты и мудрецы в течение веков повторяют, что любой успех в этом мире — суета. «Мирские надежды, которые люди лелеют в своих сердцах, обращаются пеплом». Или, как мы можем сказать на современном языке, стоит только у нас потечь слюнкам в предвку­шении какой-то классной вещицы, как она обращается смесью гипса, папье-маше и резинового клея. Но чаще всего она ока­зывается сделанной из пластика. Я помышлял даже о том, чтобы разрекламировать пластик на рынке как универсальную субстанцию — prima materia — для производства всего чего угодно: домов, мебели, цветов, хлеба (это они уже делают!), яблок и даже людей.

Мир, говорят мудрецы, — это мираж. В нем вечно все распадается, и при этом у нас нет никакой возможности пре­дотвратить этот распад. Более того, чем сильнее ты привязы­ваешься к этим пустым видимостям, тем быстрее они разру­шаются прямо у тебя на глазах. Западная технологическая цивилизация — это доселе невиданная попытка во что бы то ни стало победить в этой игре: понять, подчинить себе и уве­ковечить мимолетный призрак, называемый жизнью. Вполне возможно, что несмотря на все уловки и достижения этой ци­вилизации наша жизнь-сон пойдет прахом еще быстрее, чем мы думаем. Но если этого не случится, то скорее благодаря тому, что технические средства окажутся в руках нового че­ловека.

В былые времена осознание мимолетности мира всегда за­канчивалось уходом от него. С одной стороны монахи, от­шельники и аскеты пытались искоренить свои желания для того, чтобы иметь право снисходительно относиться к миру. При этом иногда им удавалось, уходя все дальше и дальше в глубины своего сознания, сливаться с Я в его непроявленном состоянии вечной безмятежности. С другой стороны мирские люди чувствовали, что мир является местом испытания. Они считали материальные блага дарами Всевышнего и видели смысл своей жизни в том, чтобы служить Богу и людям.

Однако и тот, и другой подход основан на изначальном предположении, что индивид — это отдельное эго. А посколь­ку это предположение вовлекает человека в движение по замк­нутому кругу, неудивительно, что все начинания такого чело­века — включая религию — могут привести его лишь к раз­очарованию. Уже потому лишь, что индивидуальное эго является мистификацией, человек, находящийся во власти этой иллюзии, может лишь очень поверхностно воспринимать жизнь. Ведь мир мимолетен и не может оправдать наших на­дежд только с точки зрения того, кто стоит вне его. Этот на­блюдатель вначале отделяет себя от мира, а затем пытается овладеть им. Но даже если он сможет побе­дить смерть и подчинить себе вечный круговорот всех прояв­лений жизни, он получит лишь скучный статический мир, без ритма, без танца, похожий на мумию.

Однако возможен третий ответ. Не уход из мира и не за­искивание в надежде на призрачное воздаяние в будущем, а сотрудничество с миром на самом глубинном уровне в настоя­щем. На этом уровне мир воспринимается как гармоническая система скрытых конфликтов, как бесконечный целостный процесс, являющийся нашим единственно реальным Я. Пони­мание этого уже присутствует в нас в том смысле, что наши нервы, кости и органы чувств «знают» об этом. Все это кажет­ся нам непонятным только потому, что тонкий луч сознатель­ного внимания был приучен не замечать очевидных вещей. Нас воспитали так замечательно, что мы действительно стали искусными притворщиками!

Глава 4
Весь мир — твое тело

И так, мы выяснили, что многие наши на первый взгляд незыблемые представления о реальном мире являются социальным вымыслом Оказалось, что в качестве реально существующего мы зачастую принимаем то, что пред­ставляет собой всего лишь традиционный способ описания ми­ра. Мы рассмотрели следующие выдумки:

1.  Представление о том, что мир сделан или составлен из отдельных частей или предметов.

2.  Что вещи представляют собой различные конфигура­ции одного и того же первичного вещества.

3.  Что организмы людей также являются вещами, что они населены и отчасти контролируемы независимыми эго

4.  Что противоположные полюса таких взаимоотношений как свет/тьма и объекты/пространство находятся меж­ду собой в конфликте, который может закончится окон­чательной победой одной из сторон.

5.  Что смерть — это зло, и поэтому жизнь представляет собой постоянную борьбу с ней

6.  Что человек — как индивид и как биологический вид — должен стремиться занять господствующее положение в мире и подчинить себе природу

Подобные представления полезны до тех пор, пока все знают, что это условности. Они являются просто способами «изображения» мира, которые были добровольно приняты людьми для удобства совместной работы. В нашем обществе действуют, например, соглашения о том, как понимать дюймы и часы, числа и символы, математические определения и сло­ва языка. Если бы договоренности о том, как измерять время и пространство, не существовало, я бы не мог назначить тебе встречу на углу 42-й Стрит и 5-й Авеню в три часа дня в вос­кресенье, четвертого апреля.

Однако когда условности рассматриваются как факты, возникают недоразумения. Так, например, в 1752 году Бри­танское правительство издало указ о введении нового кален­даря, в соответствии с которым второе сентября этого года должно было стать четырнадцатым сентября. Когда все узна­ли об этом, многие сочли, что их жизни укоротили на одинна­дцать дней. Толпы людей бросились к Вестминстеру, где на­ходилось правительство, с криками: «Отдайте нам обратно наши одиннадцать дней!» Склонность человека считать вымы­сел реальностью затрудняет расширение сферы применимости всеобщих законов, языков, систем измерения и других полез­ных средств. Кроме того, она препятствует совершенствова­нию тех условий, которые уже приняты и используются.

Но, как мы видели, еще более серьезные неприятности возникают тогда, когда мы позволяем обществу определять нас самих и наши основополагающие взаимоотношения с миром. При этом мы принимаем в качестве несомненных и само со­бой разумеющихся условности (или мыслеформы), которые являются противоречивыми. Здесь, как мы тоже уже смогли убедиться, все сводится к тому, что человек описывается нами неправильно. Мы рассматриваем его как отдельное и незави­симое существо в мире, а не как особое действие этого мира. Наша трудность в понимании подлинной природы человека связана с тем, что такой подход к человеку, как нам кажется, делает его марионеткой. Но это впечатление создается у нас потому, что мы пытаемся принять или понять новое представ­ление, все еще находясь во власти старого. Ведь когда мы говорим, что человек — это действие мира, мы тем самым не оп­ределяем его как «вещь», отданную на растерзание всем дру­гим «вещам». Мы должны выйти за пределы ньютоновского видения мира как такой совокупности бильярдных шаров, в которой каждый отдельный шар пассивно отскакивает от всех остальных! Не забывайте, что пристрастие Аристотеля и Нью­тона к причинному детерминизму имеет свою причину. Дело в том, что они пытались выяснить влияние вещей друг на дру­га, забывая при этом, что мир разделен на отдельные вещи и события лишь на словах. Ведь указывая на то, что определен­ные события причинно связаны, мы всего лишь неуклюже констатируем, что они, подобно голове и хвосту кошки, явля­ются частями одного и того же события.

Очень важно глубоко понять следующее: вещь-в-себе (ding an sich у Канта), будь она животным, растением или минералом, не просто непознаваема — ее вообще не сущест­вует. Понять это очень важно не только для здравости рассуд­ка и спокойствия ума, но и для многих «практических прило­жений» нового представления о человеке и мире в экономике, политике и технологии. Ведь наши начинания снова и снова терпят неудачу, потому что мы не видим, что отдельные люди, нации, животные, насекомые и растения не существуют сами по себе и сами для себя. Дело не в том, что вещи существуют в связи друг с другом, а в том, что так называемые «вещи» — это просто фрагменты одного процесса. Рассматривая этот процесс, всегда можно выделить черты, которые сразу же при­ковывают к себе наше внимание. Однако при этом мы долж­ны помнить, что видимые различия не подразумевают незави­симости. Каким бы красивым и отчетливым ни казался нам гребень волны, он обязательно «сопутствует» менее заметной и более плавной очередной подошве. По аналогии с этим яр­кие точечки звезд «со-путствуют» (введу-ка я сейчас такое новое слово) темному фону пространства.

В гештальт-теории восприятия этот принцип известен как принцип взаимосвязи изображения и фона. Если, например, ты подойдешь так близко ко мне, что края моего тела окажут­ся за пределами твоего поля зрения, ты сможешь видеть «вещь», которая называется моим телом. В то же время твое внимание «поглотит» пуговица на пиджаке или галстук. Ведь теория утверждает, что, каким бы ни был фон, наше внима­ние почти мгновенно «приковывает к себе» движущееся очер­тание (которое выделяется на неподвижном фоне) или огра­ниченная компактная деталь (которая выделяется на менее выразительном фоне).

Таким образом, когда я рисую на доске следующую фи­гуру:

и спрашиваю: « Что я здесь нарисовал?», люди обычно называют круг, мяч, диск или кольцо. Только изредка кто-то ответит: «Это стена с дырой».

Другими словами, трудно привыкнуть к тому, что грани­цы всех деталей мира в равной степени относятся и к облас­тям окружающего их фона. Таким образом, очертание фигу­ры является одновременно линией выреза в фоне. А теперь давайте предположим, что изображение круга/дырки видоиз­меняется следующим образом:

Большинство наблюдателей представят движение или действие ограниченной области так, будто я здесь изобразил деление амебы. Но ведь я с таким же успехом могу утвер­ждать, что это очертания сухих мест на поверхности полиро­ванного стола, покрытого тонкой пленкой воды. Смысл этого наблюдения (в том, что перемещение части мира не может быть рассмотрено как движение одной лишь внутренности или как движение одного лишь фона. Они движутся вместе.

Наше затруднение с тем, чтобы видеть наличие и движе­ние фона на всех этих простых картинках, невообразимо воз­растает, если речь идет о поведении живых организмов. Ведь когда мы рассматриваем муравьев, ползающих туда-сюда по гладкой поверхности земли, или наблюдаем за людьми, сло­няющимися без дела в городском парке, мы убеждаемся в том, что именно муравьи и люди ответственны за происходящее движение. Тем не менее эти примеры с муравьями и людьми в сущности являются лишь чрезвычайно усложненной версией простого случая движения в пространстве трех шаров. До это­го, рассматривая тары, мы пришли к выводу, что движется вся конфигурация (гештальт), — не одни лишь шары и не одно лишь пространство, и даже не совокупность шаров и про­странства, а скорее единое поле объекты/пространство, в котором шары и окружающая их пустота являются чем-то типа полюсов.

Иллюзия полностью независимого движения организмов необычайно сильна до тех нор, пока мы стремимся, подобно ученым, исчерпывающим образом описать их поведение. Од­нако ученый, будь он биологом, социологом или физиком, скоро обнаружит, что ничего не может сказать о проявлениях организма, человека или объекта, пока не введет в рассмотре­ние все окружение. Очевидно, например, что процесс переме­щения живого существа нельзя описать, используя лишь пред­ставления о движении его конечностей относительно тела. Ведь направление и скорость его движения могут быть описа­ны только тогда, когда мы знаем что-то о поверхности, по которой оно перемещается. Более того, редко бывает так, что передвижение живого существа из одного места в другое не зависит от обстоятельств. Как правило оно связано с тем, где находятся источники пищи, враждебно или дружелюбно пове­дение других организмов и со множеством других факторов. Большая часть этих факторов остается неизвестной, когда, например, наше внимание неожиданно привлекает ползающий по земле муравей. Однако чем более детальное описание по­ведения муравья мы желаем получить, тем больше оно долж­но включать в себя такие подробности, как плотность, влаж­ность и температура окружающей атмосферы, тип и источни­ки его пищи, социальная организация его вида и других ви­дов, с которыми у муравьев могут быть симбиотические отно­шения или отношения типа охотник/жертва.

Представим себе, что все эти многочисленные факторы в конце концов учтены, и ученый восклицает «Хватит!», пото­му что ему надоело возиться с муравьем, да и времени больше нет. Теперь у него вполне может создаться впечатление, что поведение муравья представляет собой не что иное, как его автоматическую и вынужденную реакцию на внешние обстоя­тельства. Ведь очевидно, что привлекает муравья одно, отпу­гивает другое, выживает он вследствие одного фактора, а по­гибает под воздействием другого. Но давайте также предполо­жим, что ученый решил обратить внимание на другие организ­мы, которые живут в непосредственной близости от нашего муравья. Возможно среди них окажется какая-нибудь домохо­зяйка со своей грязной кухней. В этом случае ему вскоре при­дется включить муравья и всех его собратьев в число факто­ров, определяющих ее поведение! Получается так, что куда бы он ни обращал свое внимание, он нигде не обнаруживает кон­кретных объектов, причинно обусловливающих состояние дру­гих объектов. Вместо этого он видит реагирующие на воздей­ствия пустотные конфигурации, очертания которых то и дело меняются под влиянием этих воздействий

Однако, взглянув еще раз на результаты своей работы, ученый пришел к выводу, что подобное описание едва ли мож­но назвать описанием поведения муравья. Почему, в таком случае, спрашивает он себя, представление о муравье неотде­лимо от представления об окружающей среде? Причина в том, что то существо или вещь, которые он изучал и описывал, претерпели изменения. Вначале речь шла об отдельном мура­вье, но вскоре возникла необходимость включить в рассмотре­ние все поле взаимодействий, в котором находится муравей. То же самое случится, если начать описывать какой-то один орган тела. Его функции будут совершенно непонятны до тех пор, пока мы не учтем его взаимосвязь с другими органами. Таким образом, мы оказываемся в любопытной ситуации. Ка­ждая отрасль науки о живых существах — бактериология, ботаника, зоология, биология, антропология — со своей спе­цифической точки зрения подходит к науке, называемой эко­логия (буквально, «логика домашнего хозяйства»). А значит, все они становятся разными аспектами одной науки типа ор­ганизм/окружение. К несчастью эта тенденция идет вразрез с академической политикой. Ведь она приводит к объединению разных отраслей научных знаний, что явно приходится не по зубам ревностным блюстителям границ между полномочиями учреждений. Однако игнорирование экологических соображе­ний является одним из самых серьезных недостатков совре­менной технологии. Оно же объясняет и наше нежелание при­числить себя на равных правах к сообществу всех остальных живых существ.

Человек стремится господствовать над природой. Но чем больше изучаешь экологию, тем более абсурдными кажутся разговоры о том, что какая-то одна часть организма (или поля организм/окружение) управляет другими частями или господ­ствует над нами. Как-то однажды руки и ноги сказали друг другу: «Мы все трудимся, ищем пищу, жуем ее, а этот лен­тяй, желудок, ничего не делает. Пришло время заставить и его поработать! Давай-ка будем бастовать!» Сказано — сделано, и они забросили свою работу на долгое время. Однако вскоре оказалось, что они становятся все слабее и слабее. Так продол­жалось до тех пор, пока каждый из них не понял, что желу­док существует не сам по себе, что это их желудок и что если они хотят и дальше жить, им нужно начать снова трудиться. Но даже в учебниках по физиологии мы читаем о том, что мозг и нервная система «управляют» сердцем или пищеварительным трактом. В таком подходе проявляется наша склонность распространять поверхностные политические взгляды на науку. Создается впечатление, что сердце принад­лежит мозгу ,в большей мере, чем мозг - сердцу или желуд­ку. Однако правильнее будет сказать, что мозг «питается» с помощью желудка, а желудок «вырастил» себе над ртом мозг для того, чтобы ему легче было добывать себе пищу.

Как только человек убеждается, что отдельные вещи су­ществуют лишь в его воображении, для него становится оче­видно, что несуществующие вещи не могут «совершать» дей­ствий. Трудность в том, что в большинстве языков действия (глаголы) должны соответствовать объектам (именам сущест­вительным). При этом люди забывают, что правила грамма­тики не обязательно должны соответствовать закономерностям или конфигурациям в природе. Непонимание того, что речь здесь идет просто-напросто о грамматической условности, при­водит также и к абсурдному вопросу о том, как дух управля­ет природой, а ум — телом. Пожалуй, лучше даже будет ска­зать, что это непонимание «со-путствует» этому вопросу. Если вдуматься, то как может существительное, не являющееся по определению действием, выполнять действие?

У ученых возникало бы меньше недоразумений, если бы они использовали для своих нужд язык, построенный по тем же принципам, что и язык американской народности нутка,[15] состоящий из одних лишь глаголов и наречий без существи­тельных и прилагательных. Если мы можем говорить о по­стройке как о «строении», о крыше как о «покрытии», а о кресле как о «сидении», почему мы не можем представить себе человека как «человечснье», голову как «головление», а му­равья как «муравьепие»? На языке нутка церковь обозначает­ся словами «строение религиозно», магазин — «строение тор-гово», а дом — «строение по-домашнему». Однако мы при­выкли спрашивать: «Кто или что строснится? Кто человечит-ся? Кто муравьится?» Хотя разве не очевидно, что когда мы говорим: «Сверкнула молния», «сверкание» представляет со­бой то же самое, что и «молния»? В этом случае достаточно было бы просто сказать: «Была молния». Ведь все, что пред­ставлено именами существительными, может быть рассмотре­но как действие. В то же время английский язык переполнен такими привидениями, как слово «it» в предложении «It is raining» (букв, «дождит»), которые являются предполагаемы­ми причинами действий.

Когда мы говорим: «Человек бежит», объясняет ли это нам что-нибудь в действительности? Нет, не объясняет, пото­му что объяснением могло бы быть только описание поля или ситуации, к которой «человеченье со-путствует бежанию», и которая отличается, в частности, от ситуации в которой «че­ловеченье со-путствует сидению». (Следует оговориться, что я не предлагаю повсеместно переходить к использованию этого примитивного и неуклюжего языка глаголов. Нам нужно изо­брести нечто намного более изящное.) Кроме того, бежание — это не что-то, отличное от меня, а то, что совершает человек (его организм). Ведь наш организм иногда представляет собой процесс бега, иногда — процесс сна, иногда — процесс стоя­ния и так далее, но в каждом случае «причина» поведения содержится во всей ситуации в целом, в системе организм/ окружение. На самом деле было бы лучше, если бы мы пол­ностью отказались от представления причинности, используя вместо него представление о взаимосвязи.

Ведь говорить, что организм «отвечает» (или «реагиру­ет») на некоторую ситуацию бегом, стоянием или как-то по-другому, тоже неправильно. Высказываясь так, мы продолжа­ем пользоваться языком описания ньютоновских бильярдных шаров. Однако легче представлять себе ситуации в виде кон­фигураций, пребывающих в движении, подобно живым орга­низмам. Но вернемся к коту (или котению) — структуре с торчащими ушами и усами с одной стороны и хвостом — с другой. Мы не говорим, что эта структура имеет с другой сто­роны хвост, как «реакцию» на усы, когти или шерсть. Как учат нас китайцы, вес возможные особенности ситуаций со­вместны: или подразумевают друг друга точно так же, как левая сторона — правую, яйца — цыплят, и наоборот. Они существуют в такой же взаимосвязи, как и полюсы магнита, — только в этих случаях структура их отношений намного сложнее.

Кроме того, следует иметь в виду что бывают конфигура­ции, не все аспекты которых существуют одновременно, — например, отношение яйца/цыплята. Жизнь человека подра­зумевает, что у него были родители, даже если их уже давно нет в живых, а рождение организма означает, что в будущем его ожидает смерть. Не выглядит ли в таком случае идея о рождении как причине смерти столь же неестественной, как и идея о том, что голова кота является причиной его хвоста? Поднимание горлышка бутылки подразумевает также и подни­мание ее дна, потому что эти две «части» со-вместны. Если я поднимаю верхнюю часть лежащего на боку аккордеона, то другая последует за ней через некоторое время, хотя принцип здесь тот же. Таким образом, конфигурации являются струк­турами как во времени, так и в пространстве.

Следует подчеркнуть теперь, что я не пытаюсь протащить свои «целостные конфигурации» в качестве замены старым «вещам», с помощью которых мы объясняли происходящее в мире. Дело в том, что целостная конфигурация, или поле, никогда не может быть описана полностью.

Ведь если поле малое,

За ним придет великое,

А следом еще большее,

Глотая их конечности,

И так до бесконечности.

Мы никогда не сможем описать все детали целостной кон­фигурации. Это значит не только то, что любая конфигурация бесконечно сложна, но и то, что единственная по-настоящему целостная конфигурация — это вся Вселенная. К счастью нам не приходится описывать каждую конфигурацию исчерпываю­щим образом, потому что для практических целей одни ее чер­ты оказываются намного более важными, чем другие. Таким образом, в пашем распоряжении всегда имеется лишь некото­рое приближение полного описания конфигурации. Однако уже это приближение показывает нам, что все события и про­цессы должны рассматриваться и получать объяснение в кон­тексте всей ситуации, в которой они происходят. Ведь обыч­ные слова тоже всегда нужно понимать в контексте предложе­ния, абзаца, главы, книги, библиотеки и ... всей жизни.

Подведем итоги: вещи и организмы не только не сущест­вуют сами по себе, но и не действуют сами по себе. Далее, каждый организм представляет собой процесс; а значит, он не отличается от собственных действий. Более грубо это звучит так: он является тем, что он делает. Выражаясь точнее, орга­низм — включая в это понятие и его поведение — представ­ляет собой процесс, который следует рассматривать только в связи с более обширным и продолжительным процессом суще­ствования его окружения. Ведь то, что мы называем «понима­нием» или «постижением сути», начинается с внимательного рассмотрения того, как части образуют целое. Однако, следуя но этому пути, вскоре мы осознаем, что они не составляют целого в том смысле, в котором из маленьких кусочков скла­дывают разрезанную на части картину. Ведь целое представ­ляет собой всю конфигурацию — сложную извилистую струк­туру, которая не имеет отдельных частей. Ее составные части — это условности языка, единицы описания мира, которые мы видим лишь тогда, когда смотрим на пего через сеть, дробя­щую его на отдельные детали. Но ведь сеть существует толь­ко в нашем воображении! Поэтому составные части пригодны лишь для целей представления и описания. Но мы так при­выкли к этому дроблению мира, что начинаем беспокоиться, если нам не удастся помнить его постоянно.

Как только это становится очевидно, миф о Полностью Механической Вселенной оказывается развеянным. Теперь че­ловеческое сознание и разум не будут нам больше напоминать случайный огонек среди необъятных просторов неразумного хаоса. Ведь если об организме можно говорить, лишь прини­мая во внимание сто окружение, разумность поведения орга­низма свидетельствует о том, что окружающая среда тоже разумна. Ясно, что, если в действительности «частей» не суще­ствует, не имеет смысла говорить о разумной части неразум­ного целого. Довольно легко видеть, что наличие разумных индивидов подразумевает существование разумного общества. Ведь мышление — это социальный феномен, в основе которо­го лежит обмен мнениями и идеями, возможный только там, где есть язык, научные знания, университеты, библиотеки и музеи. Но что мы скажем о разумности природного окруже­ния, в котором процветает человеческое общество? Часто бы­вает так, что вначале говорят об эволюции окружающей сре­ды и лишь потом переходят к изложению своих идей об эво­люции организмов. Ведь человек не появился на Земле до тех пор, пока все формы биологической жизни на этой планете и сама планета не достигли определенного устойчивого уровня развития. Когда это произошло, эволюция Земли стала «под­разумевать» появление человека точно так же, как существо­вание человека означает, что есть планета, которая прошла все предыдущие стадии своего развития. То равновесие в приро­де, та «гармония скрытых конфликтов», в которой возникли и живут люди, представляет собой многообразную совокуп­ность необыкновенно сложных и взаимозависимых организ­мов. Тейяр де Шарден назвал эту совокупность биосферой — тонкой пленкой живых организмов, которая покрывает исход­ную геосферу, минеральный скелет планеты. Отсутствие на­учных знаний о том, как органические вещества возникли из неорганических, а также широкая распространенность мифов о том, что жизнь пришла в этот мир откуда-то «извне», за­трудняет возможность целостного видения биосферы. Но с точки зрения такого видения нет ничего неестественного в том, что жизнь возникает на определенном этапе геологической и астрологической эволюции планеты, или идет вместе с ней. Однако, как указал Дуглас И. Хардинг, наше мнение о том, что Земля — это всего лишь зараженный жизнью камень, так же нелепо, как и представление о том, что человек — это на­селенный клетками скелет. Понятно, что все формы жизни, включая и человека, должны рассматриваться как «симпто­мы» Земли, Солнечной системы и Галактики. Однако в таком случае мы должны сделать вывод о том, что Галактика тоже разумна.

Если впервые я увижу какое-то дерево зимой, у меня может создаться впечатление, что это не фруктовое дерево Но когда я вернусь к нему летом и увижу, чго на нем висят сли­вы, я с удивлением воскликну «Вот эго да! Оказывается, ты — плодовое дерево!» Представь себе теперь, что каких-нибудь миллиард лет назад неизвестные нам живые существа с дру­гого конца нашей Галактики прокатились по Солнечной сис­теме в своих летающих тарелках и не обнаружили здесь ника­ких признаков жизни. Они тогда выразились о ней так: «Да ведь это всего лишь груда старых камней!» Но если теперь они решат еще раз посетить Землю, им придется взять свои слова обратно: «Да-а-а... Кто бы мог подумать! Оказывается, это были камни, плодоносящие людьми!» Ты можешь, конечно, возразить, что эти две ситуации не имеют между собой ничего общего. Ведь фруктовое дерево было когда-то семечком внут­ри сливы, тогда как Земля — не говоря уже о Солнечной сис­теме и Галактике — никогда не были семечком внутри челове­ка. Но, как лго ни странно, ты будешь неправ.

Выше я пытался объяснить, что взаимосвязь между орга­низмом и его окружением симметрична, то есть, что ни одно из них не является причиной возникновения или определяю­щим фактором для другого. Такую взаимосвязь можно назвать полярной. Но это означает, что если имеют смысл описания и объяснения поведения организма в терминах его окружения, то в той же мере будут осмысленными и симметричные по­строения: описания и объяснения поведения окружения в тер­минах организма. (До сих пор я не выкладывал на стол все свои козыри, чтобы не перепутать эти два аспекта одной кар­тины.) Ведь утверждение о том, что человек — и каждый дру­гой организм — порождает свое окружение, имеет под собой реальный физический смысл.

Все наши знания о мире в некотором смысле являются знаниями о себе. Дело в том, что процесс познания — это процесс представления внешних событий в виде состояний физического тела человека, в частности, в виде состояний его нервной системы и мозга. Это значит, что мы знаем о мире в терминах нашего тела — в соответствии с его структурой. Не исключено, что хирургическое вмешательство в нервную сис­тему может дать возможность воспринимать мир как-то по-другому. Кроме того существа с органами чувств, структура которых отлична от нашей, по всей вероятности, видят проис­ходящее совсем не так, как мы. По аналогии с этим микроскоп и телескоп изменяют качество видимого невооруженным гла­зом. Пчелы и другие насекомые, например, обладают поляроидным зрением, которое дает им возможность судить о поло­жении солнца даже тогда, когда они видят лишь небольшой участок голубого неба. Выражаясь другими словами можно сказать, что, поскольку структура их глаз отлична от нашей, небо, которое они видят, не похоже на то небо, которое видим мы. Летучие мыши и почтовые голуби наделены органами чувств, которые напоминают наши радары, и поэтому они ви­дят больше «реальности», чем мы, — при условии, конечно, что мы не пользуемся нашей чувствительной аппаратурой.

С точки зрения твоих глаз твоя собственная голова кажет­ся невидимым пустым пространством, о котором ничего нель­зя сказать. Ты даже не можешь понять, темно оно или светло, хотя оно и находится сразу же перед ближайшей видимой ве­щью. Тем не менее все поле зрения «везде там впереди» фак­тически является ощущением в задней нижней части черепа, где находятся оптические центры мозга. То, что ты видишь перёд собой, является непосредственно тем, что «видит», или «чувствует», внутренность твоей головы. По аналогии с этим все, что ты слышишь, осязаешь, пробуешь на вкус и воспри­нимаешь обонянием, представляет собой реакцию твоего моз­га на внешний мир. При этом именно мозг придает им знако­мые качества — светимость, цвет, звучание, твердость, шер­шавость, соленость, тяжесть и горечь. Если бы не было мозга, все эти вибрации были бы подобий хлопку одной рукой или звуку от палочек, стучащих по барабану без кожи. Без твоего мозга — или какого-то другого мозга — мир полностью лишен света, тепла, веса, твердости, движения, пространства и вре­мени, а также всех других качеств, которые ты можешь себе вообразить. Все эти феномены возникают в результате взаи­модействий (или трансакций) вибраций внешнего мира с какими-то структурами нейронов. Таким образом, вибрации, которые излучает Солнце, не являются настоящими светом и теплом до тех пор, пока они не провзаимодействуют с живы­ми организмами. Подобно этому лучи света не видны до тех пор, пока в нем нет частичек газа или пыли, на которых лучи могли бы рассеяться. Другими словами, для того, чтобы что-то произошло, «нужно присутствие двоих». Как мы уже убе­дились, один шарик в пространстве не может двигаться. Од­нако два шарика уже могут перемещаться по линии, три на плоскости, а четыре — в трехмерном пространстве.

То же самое верно и для электрического тока. Никакой ток не потечет по проводу до тех пор, пока положительный полюс не будет соединен с отрицательным. Выражаясь более простыми словами, перемещение электрических зарядов не начнется до тех пор, пока у них нет «пункта прибытия». Живые существа тоже являются подобным «пунктом прибы­тия», ведь без них невозможны «токи» — то есть феномены света, тепла, веса, твердости и так далее. Без преувеличения можно сказать, что волшебство мозга заключается в его спо­собности творить эти чудеса из вибраций окружающей Вселен­ной точно так же, как искусство арфиста состоит в умении извлечь мелодии из безмолвных струн музыкального инстру­мента. Еще более красноречивым примером того, что сущест­вование является взаимоотношением, может служить феномен радуги.[16] Дело в том, что радуга возникает только тогда, ко­гда существует система взаимосвязей между тремя компонен­тами: солнцем, капельками жидкости в атмосфере и наблюда­телем. Если присутствуют все три и если между ними наблю­дается определенное угловое расположение, тогда и только тогда возникает радуга. Какой бы призрачной она ни казалась, очевидно, что это не субъективная галлюцинация. Ведь ее су­ществование может быть подтверждено любым числом незави­симых наблюдателей, хотя все они будут видеть ее в разных местах. Когда-то в детстве, катаясь на велосипеде, я пытался догнать конец радуги. Но я был изумлен, когда обнаружил, что он постоянно уходит от меня. Этот опыт похож на попыт­ки поймать отражение луны в воде. Тогда я не понимал, что никакой радуги бы не возникло, если бы солнце, я и невиди­мый центр ее дуги не находились на одной прямой. Поэтому не удивительно, что я изменял ее видимое местоположение, перемещаясь в пространстве.

Смысл аналогии с радугой в том, что присутствие наблю­дателя в нужном месте так же необходимо для ее возникнове­ния, как и наличие двух других компонентов: солнца и влаги. Конечно же, можно сказать, что если солнце и капельки воды будут находиться в нужном пространственном взаимоотноше­нии, скажем, над океаном, то любой наблюдатель, проплываю­щий в этом месте на корабле, сможет видеть радугу. Но ведь можно сказать также, что если наблюдатель и солнце будут «правильно расположены», то радуга возникает при условии, что в воздухе будет влага!

Первый набор условий почему-то мешает нам считать, что радуга реальна даже при отсутствии наблюдателя. Однако вто­рой набор, в котором не достает одного из элементов старой доброй «объективной реальности», на первый взгляд дает нам все основания утверждать, что в этом случае никакой радуги нет. Причина этого различия в суждениях ясна: наша совре­менная научная мифология держится на предположении, что вещи существуют сами по себе — то есть «объективно», неза­висимо от присутствия наблюдателя. Это фантастическое предположение присутствует в нашем мировоззрении наряду с мнениями о том, что человек по своей сути не от мира сего, что мир равнодушен к нему и что он может наблюдать реаль­ность, не оказывая на нее влияние своим присутствием. Таким образом, миф о реальном и осязаемом «объективном» мире присутствует где-то «там» и независимо от нас идет рука об руку с другим мифом. Согласно этому мифу каждый наблю­датель представляет собой отдельное эго, «сталкивающееся» с реальностью, которая не имеет к нему никакого отношения.

Мы, наверное, могли бы принять эти рассуждения без особых возражений, если бы речь шла только о чем-то типа радуги, отражений или о каких-то других феноменах, которые никогда не считались реальными в полном смысле слова. Но что будет, если мы вдруг осознаем, что находимся в точности в такой же ситуации, когда видим камни, горы и звезды?

Тем не менее эта ситуация вполне естественна. Нам уда­лось избежать рассмотрения призраков вроде «ума», «души» или «духа». Мы просто обсуждали взаимодействие между фи­зическими вибрациями и мозгом с его различными органами чувств. В ходе рассмотрения мы сделали вывод, что существа с мозгом являются неотъемлемой частью структуры, которая включает в себя также нашу планету и звезды. Кроме того, мы убедились, что без этой неотъемлемой части (или полюса цепи) весь космос был бы таким же непроявленным, как и радуга без капелек воды в небе или без наблюдателя. Причи­ны нашего нежелания признать это являются исключительно психологическими. Ведь подобные рассуждения вселяют в пас-беспокойство. Они расшатывают наши представления о мире, в котором камни являются основными символами твердой, несокрушимой реальности, а Вечная Скала — метафорой, символизирующей самого Бога. Мифология XIX века свела человека к ничего не значащему, крохотному микробу в нево­образимо огромной древней Вселенной. Мы не можем даже подумать о том, что этот маленький микроб с помощью своего волшебного мозга воссоздаст всю эту Вселенную вместе с ее самыми удаленными звездными системами, которые находят­ся за миллионы световых лет отсюда. Эта мысль кажется нам слишком неожиданным переходом, сама возможность которо­го шокирует нас.

Должны ли мы теперь сделать вывод, что Вселенная не существовала до появления в ней живых организмов с разви­тым мозгом? Значит ли это, что органические и неорганиче­ские вещества возникли в один и тот же момент времени? Может ли быть так, что все геологические и астрономические представления о прошлом являются обычной экстраполяцией — разговорами о том, что бы было, если бы тогда присутство­вали наблюдатели? Возможно. Но я хочу предложить здесь более осторожное мнение. Тот факт, что каждый организм воссоздает свое окружение, должен быть уравновешен полярным, или симметричным фактом: все окружение в целом по­рождает организм. Однако все окружение (или полярная кон­фигурация) измеряется не только пространственными, но и временными мерками. Оно больше по размеру, чем те организ­мы, что возникают в нем, и существует дольше во времени, чем они. Организм не только воссоздает состояние окружения в настоящем. Он порождает также знания о том далеком про­шлом, когда его еще не было, и о том будущем, которое на­ступит после его смерти. С другой стороны. Вселенная нико­гда бы не возникла и не осознала себя в человеке, если бы на каком-то этапе своего развития она не могла породить живые существа. По аналогии с этим электрический ток не начинает течь по проводу до тех пор, пока не подключен и положитель­ный, и отрицательный полюс. Во Вселенной действует тот же принцип, хотя нужны миллиарды лет, чтобы после своего воз­никновения Вселенная отразилась в сознании живых организ­мов, и всего лишь несколько миллиардных долей секунды, чтобы после подключения обоих полюсов по проводу пошел электрический ток. Ведь электрическое поле распространяет­ся вдоль провода со скоростью 300 000 км/сек.

Повторяю, что трудность понимания полярности орга­низм/окружение является исключительно психологической. Непонятно, когда и откуда пришел к нам этот миф, но ясно, что уже несколько тысяч лет мы одержимы ложной скромно­стью. Ведь с одной стороны мы считаемся всего лишь «созда­ниями», которые пришли в этот мир по прихоти Бога или в результате неожиданного совпадения случайных обстоя­тельств, а с другой — воображаем себя независимыми и отде­ленными друг от друга личностями, которые стремятся подчи­нить своему контролю физический мир. Нам не хватает под­линной скромности для того, чтобы признать себя равноправ­ными членами биосферы, где царит «гармония скрытых кон­фликтов». Мы живем на этой планете вместе с растениями, насекомыми, рыбами, животными и бактериями, без которых наше существование вообще немыслимо. Но в той же мере нам не хватает подлинного самоуважения, чтобы понять, что каж­дый из нас как индивидуальный организм представляет собой такую сказочную утонченную структуру, которая может вос­создать в себе всю Вселенную. Мы отделились от окружающе­го мира, чтобы описывать и контролировать его. Но при этом мы оторвались не только от него, но и от наших собственных тел. Мы начали отождествлять себя с изолированным и ни к чему не причастным призраком — своим «я», которое обрече­но на постоянное беспокойство, непонимание, угрызения со­вести и одиночество.

В результате всех наших открытий и достижений мы при­шли к такому представлению о мире и выработали такой «здравый смысл», которые подобны расплющенной и ржавой баночке из-под пива, валяющейся на берегу. Мы видим мир как набор всевозможных абстракций, каждая из которых так же привычна для нас, как пластиковый столик с хромирован­ными ножками. Мы находим этот мир очень многообещающим — неприятно лишь то, что он никогда не стоит на месте. И поэтому нам приходится постоянно отстаивать его, хотя мы при этом и рискуем превратить всю планету в гладкий необи­таемый астероид. Ведь нам кажется, что жизнь является ка­ким-то случайным суетливым происшествием в этой по сути неорганической Вселенной. «Есть ли между вами такой чело­век, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень?» (Мф. 7. 9) Ответ, по всей вероятности, будет: «Да».

Однако все это совсем не противоречит современным на­учным представлениям, которые уже вышли далеко за рамки правил игры в ньютоновский бильярд и мифе о Полностью Механической Вселенной, автоматически манипулирующей объектами. Эти фантазии были, в сущности, только самыми первыми шагами науки. Вильям Блейк когда-то сказал, что «глупец, который проявит настойчивость в своей глупости, станет мудрым». В соответствии с этим принципом настойчи­вый ученый оказывается первым из тех, кто обнаруживает устарелость прежних моделей мира. Откроем рядовую хоро­шую книгу по квантовой механике:

... мир не может быть рассмотрен правильно исходя из предположе­ния о том, что он состоит из отдельных частей. В противоположность этому его следует считать неделимым целым, в котором отдельные части могут выступать в качестве удовлетворительных приближений лишь в классическом (т.е. ньютоновском) предельном случае...

Требования, предъявляемые к точности описания на квантовом уров­не, свидетельствуют о том, что объект здесь не обладает никакими «отличительными» качествами, которые присущи только ему одному. Вопреки этому классическому представлению можно сказать, что он обладает качествами других материальных систем, с которыми он взаимодействует, и что при этом между ним и этими системами нель­зя провести грань. Более того, поскольку рассматриваемый объект — такой как, например, электрон — взаимодействует в разное время с различными системами, он при этом проявляет разные потенциаль­ные возможности своей природы и подвергается... постоянным моди­фикациям, переходя из одной формы в другую (частица и волна яв­ляются примерами таких различных форм существования одного и того же объекта).

Хотя подобная вариабельность форм и зависимость формы от внеш­них обстоятельств и не была обнаружена до появления квантовой теории, все это можно встретить в физике элементарных частиц... а также в таких сферах научных исследований, как биология, которая изучает сложные системы. Как известно, при определенных услови­ях бактерия может перейти в состояние споры, что подразумевает полное изменение ее структуры, и наоборот.[17]

Кроме этого, у картины есть и другая, дополняющая сто­рона. Вот как ее представляет знаменитый биофизик Эрвин Шрёдингер:

Не может быть так, чтобы это единство знания, чувств и свободы выбора, которое ты называешь собственно собой, возникло не так давно из небытия в какой-то конкретный момент времени. Скорее имеет место следующее: эти знания, чувство и свобода выбора по своей сути вечны, неизменны и едины во всех людях, нет, даже во всех живых существах. Но не в том смысле, что ты — это часть или отдельное проявление вечного и бесконечного существа, его аспект или модификация, как в пантеизме Спинозы. Ведь в этом случае пе­ред нами останется все тот же озадачивающий вопрос: «Какая часть, какой аспект есть ты? Что объективно отличает его от других аспек­тов?» Нет, в действительности ты — и все другие сознательные су­щества, сколько бы их ни было, — есть все в целом, каким бы непостижимым это ни казалось с точки зрения обычного рассудка. Следовательно, жизнь, которую ты проживаешь, представляет собой не просто часть всего существования, а в каком-то смысле является целым. Однако это целое не устроено так, чтобы его можно было объять одним взглядом.[18]

Вселенная подразумевает организмы, а каждый организм, в свою очередь, подразумевает Вселенную, — но этого не мо­жет охватить только «один взгляд» нашего узкого, подобного лучу фонарика, сознательного внимания. Ведь он был приучен принимать свои проблески за отдельные «вещи». Наше созна­ние должно каким-то образом открыться для целостного виде­ния, о котором Шрёдингер продолжает:

Теперь ты можешь упасть на землю, прильнуть к своей Матери-Зем­ле и при этом твердо знать, что ты образуешь с ней — а она с тобой — одно целое. Твое бытие так же непоколебимо, так же неуязвимо, как и ее, — на самом деле даже в тысячу раз непоколебимее и неуяз­вимее. Несомненно, что завтра она поглотит тебя, но несомненно так­же и то, что она вновь возродит тебя для новых дерзаний и новых страданий. Это не просто случится «когда-то» — это уже происхо­дит сейчас, сегодня, каждый день. Она рождает тебя не раз, а мил­лионы миллионов раз — точно так же, как каждый день она снова миллионы раз поглощает тебя. Ведь вечно и всегда существует лишь одно сейчас, одно и то же сейчас. Это настоящее — единственное, что не имеет конца.[19]

Глава 5
 И что же теперь?

Если кто-то заговорил о новом видении, это значит, что его сразу же спросят о той пользе, которое оно может принести. Если задуматься, это может показаться удивитель­ным. Однако именно так и происходит всякий раз во время разговоров с людьми, воспитанными в духе протестантизма. Католики, индусы, буддисты, мусульмане и даосы понимают, что видение, или созерцание, представляет собой нечто само по себе прекрасное. Скорее всего, они интуитивно понимают, что оно представляет высшее благо, подобное христианскому видению райского блаженства, которое открывает созерцате­лю, что все существа всегда ведомы и любимы Богом. Однако эта возможность беспокоит протестантов. Не случайно одна из их канонических молитв взывает к Богу, чтобы он даровал всем тем, кто пребывают на небесах, «постоянное возрастание их любви и прилежания». Прогресс есть прогресс — остано­вить его нельзя. Очевидно, что совершенствование должно продолжаться даже на небесах. Эта ситуация, как мне кажет­ся, объясняется тем, что современный протестантизм с его ли­беральными прогрессивными взглядами является религией, которая больше, чем все другие религии оказалась под влия­нием мифов. Эти мифы гласят, что мир состоит из объектов, а человек представляет собой отдельное эго. Стоит только оп­ределить человека таким образом, и он сразу же начнет вести себя в жизни соответственно. Очевидно, что теперь он не смо­жет больше испытывать удовлетворение от результатов своего труда, — а уж о творческих действиях и говорить не прихо­дится. Введенный в заблуждение иллюзией независимости и ответственности за свои действия, человек живет и все никак не может понять, почему то, что он делает, никогда не соот­ветствует тому, что он должен делать. А дело здесь в том, что общество, которое определило его как независимого индивида, не может теперь убедить его вести себя так, будто он реально является его членом. В итоге человек постоянно чувствует себя виноватым и делает героические усилия, пытаясь успокоить свою совесть.

Эти усилия приводят к созданию служб социальной по­мощи, строительству больниц, организации движения поддер­жки развивающихся стран, появлению бесплатного образова­ния и формированию у большинства граждан обычного миро­воззрения жителей благополучной страны. Однако мы никак не можем понять, почему вопреки нашим прекрасным геро­ическим начинаниям с каждым годом возникает все больше ужасных проблем. Прежде всего отметим, что лишь некоторые из нас когда-либо задумывались над тем, чего хорошего вооб­ще можно ожидать от подобных кампаний. Когда мы накор­мим голодных, оденем бедных и построим дома для бездом­ных, что тогда? Может быть смысл наших действий в том, чтобы дать возможность несчастным людям помогать тем, кто еще более несчастен? В том, чтобы превратить индусов и аф­риканцев в состоятельных буржуа? Или в том, чтобы дать возможность каждому бенгальцу и зулуйцу присоединиться к нашей специфической форме погони за богатством и известно­стью, приобретая себе самые современные пылесосы и телеви­зоры, которые никогда уже не дадут им возможности остано­виться?

Несколько лет назад один мой друг проезжал мимо чай­ных плантаций в окрестности Дарджилинга и заметил, что на нескольких полях, расположенных в одной местности, листья на кустах были сморщенными. Когда он поинтересовался, в чем здесь дело, ему объяснили, что владелец этих полей посо­чувствовал нищим рабочим и заплатил им вдвойне. Однако в результате они стали работать в два раза меньше, что возымело плачевные последствия в тот критический период, когда за растениями нужно ухаживать каждый день. Мой друг спросил у индийского коммуниста, что тот думает о происшедшем. Тот сказал, что следует платить вдвое больше, но в то же время заставлять людей работать. Затем мой друг задал тот же во­прос американскому бизнесмену. Тот сказал, что нужно пла­тить вдвое больше и... установить в каждом доме радиоприем­ник! Никто, похоже, так и не понял, что эти рабочие предпо­читали деньгам свободное время.

Неугомонным активистам очень трудно понять, что гло­бальные социальные проблемы мира не решить с помощью приложения усилий и изобретения новых оригинальных стра­тегий. Посторонний не может вмешаться в происходящее и, как добрый волшебник, навести везде порядок. Особенно это касается постороннего человека нашей культуры, который не чувствует своего единства с миром и поэтому заведомо выгля­дит как тот, кто вмешивается в чужие дела. Он сам не знает, чего ему не хватает, и поэтому каждый ожидает, что за его подарками тянутся длинные-предлинные ниточки. Ведь если ты знаешь, чего хочешь, тогда ты будешь доволен, когда это получишь. Другие видят это и знают, что тебе можно дове­рять. Но если даже ты не знаешь, чего тебе нужно, твои же­лания безграничны и никто не может сказать, как с тобой со­трудничать. Того, кто не способен наслаждаться достигнутым, ничто не может удовлетворить. Я не хочу тем самым сказать, что американские и европейские корпорации находятся в ру­ках алчных негодяев, которые купаются в изобилии за счет всех остальных. Смысл сказанного становится очевидным, когда с грустью и состраданием понимаешь, что многие из са­мых богатых и влиятельных людей являются несчастными жертвами обмана. Ведь все они вынуждены постоянно зани­маться очень скучной работой и — за редчайшими исключе­ниями — не имеют ни малейшего представления о том, как нужно тратить свои деньги так, чтобы получать от этого удо­вольствие.

О, был бы я язычником,

Я б виноград любил;

Рабы вино бы делали,

А я его бы пил.

Вот Хаггинс, он — язычник здесь,

Но раб его седой; '

И Хаггинс пьет лишь молоко

Два раза в день, с едой. [20]

Мы направляем все свои усилия на то, чтобы добиться со­блюдения прав граждан, заключения мирных договоров, кон­троля рождаемости и рационального использования природ­ных ресурсов, а также накормить голодных в других странах. Но потрясающая истина состоит в том, что какими бы необхо­димыми ни выглядели эти начинания, они принесут не поль­зу, а вред, если мы будем совершать их так, как мы делаем это сейчас. Ведь находясь в нашем сегодняшнем состоянии, нам нечего дать другим. Если мы сами не можем наслаждать­ся своим образом жизни и богатством здесь в этой стране, как можно ожидать, что они обрадуют кого-то другого? Они, ко­нечно, поначалу вселяют надежду, вызывают прилив энергии. Так происходит и тогда, когда пациенту в состоянии депрес­сии вводят метедрин — препарат, вызывающий временное воз­буждение. Однако подлинное спокойствие может воцариться лишь при содействии тех, кто спокоен, а действовать с любо­вью может только тот, кто любит. Никакие добродетельные начинания невозможны там, где люди страдают от чувства вины, страха и пустоты сердца. По аналогии с этим мы уже говорили, что никакие стоющие планы на будущее не могут быть построены теми, кто не умеет жить в настоящем.

Отдельная личность не просто не может сделать ничего творчески — она вообще никогда не испытывает удовлетворе­ния от своей деятельности. Такая личность живет одной лишь надеждой, постоянно глядя в будущее. Она живет так с детст­ва, когда приобретение все новых игрушек усыпило ее бессоз­нательное стремление вырваться из замкнутого круга. Если хочешь увидеть настоящую народную религию, процветающую ныне в нашей культурной среде, посмотри на распространен­ную у нас традицию отмечать Рождество. Еще до начала рож­дественского поста, который по идее должен длиться в тече­ние трех или четырех недель перед праздником, магазины начинают сверкать украшениями, предлагая покупателям бо­гатый выбор подарков. На каждом углу системы аудиорекла-мы заливаются рождественскими мелодиями, которые смер­тельно надоедают всем задолго до наступления долгожданно­го дня. Рождественские елки загораются в большинстве домов задолго до праздника, а когда приближается время главного торжества, они оказываются со всех сторон увешанными бле­стящими пакетами. Эти пакеты завязаны переливающимися разноцветными ленточками и выглядят так, будто содержат подарки для принцев. К этому времени утренники уже про­шли в школах, а вечеринки — в офисах перед их закрытием на рождественские каникулы. Поэтому долгожданное торже­ство в рождественский вечер уже никому не кажется таким уж праздничным. Однако под елками еще остались пакеты, а воз­ле каминов — чулки с подарками.

Когда, наконец, Рождество наступает, детей невозможно узнать. Они не спали почти всю ночь напролет и теперь не могут дождаться завтрака, после которого им разрешат в кон­це концов разорвать на кусочки эти золотистые и серебристые пакеты и ленточки. Глядя на то, как они это делают, можно сделать вывод, что в пакетах находится не что иное, как Элексир Бессмертия или Философский Камень. К середине дня гостиная в доме выглядит так, будто там врезался в лотки с дешевыми товарами грузовик, везущий бумажные обрезки. На месте аварии остались кучи скомканного картона, мягкой дре­весной стружки, порванной оберточной бумаги и разорванных запутанных ленточек. По всему дому валяются галстуки, сло­манные куклы, недостроенные железные дороги, костюмы ас­тронавтов, пластиковые атомные бомбочки и шоколадные кон­феты. Везде можно увидеть конфетти, раздавленные елочные игрушки, маленькие спортивные машинки, водяные пистоле­ты, бутылки с виски и воздушные шарики. Через некоторое время дети начинают истошно кричать или плакать, и прихо­дится отправлять их на прогулку, чтобы сгрести в кучу весь этот бардак и подготовить гостиную к рождественскому ужи­ну. Дни, следующие за Рождеством, все проводят с расстро­енными желудками, простудой и головной болью, и к наступ­лению Нового Года взрослые уже готовы отдать все, что угод­но, лишь бы поскорее эти праздники кончились.

Да, описывать все это — одно удовольствие. Однако при­мечательно, что все ожидания, которые были связаны с празд­ником, не оправдали себя. Девушка была великолепна, но парень оказался импотентом. Но поскольку надежда должна чем-то питаться, новые ожидания вскоре появляются в наших сердцах, мы начинаем вновь лелеять в своих мечтах какую-то блестящую, умопомрачительную вещицу, которая ждет нас в будущем. Что это может быть? Дети знают ответ на этот во­прос до тех пор, пока мы еще не успели подключить их к все­общей крысиной гонке. Одним из лучших рождественских подарков, которые я когда-либо получал, было дешевое колеч­ко со стеклянным бриллиантом. Оно досталось мне случайно — выпало из хлопушки или игрушки с сюрпризом во время праздника. Но я помню, что долго сидел перед камином с этим волшебным предметом в руках и поворачивал его во все сто­роны, разглядывая разноцветные огоньки, которые мерцали в нем. Я знал, что нашел Кольцо Соломона, с помощью которо­го он вызывал джинов и сказочных духов с медными крылья­ми. И дело было не в том, что я хотел, чтобы эти существа сделали что-то для меня. Мне было достаточно той атмосфе­ры, которая меня окружала. Позабыв обо всем на свете, я сидел и наблюдал, как эти существа появляются и исчезают при свете пламени. При этом я чувствовал, что прикасаюсь к райскому миру, пребывающему вне времени.

Симптоматично, что наша культурная среда, идеалом ко­торой является здравомыслие ржавой баночки из-под пива, производит очень мало волшебных предметов. Украшения с драгоценными камнями в наши дни изысканны, но не привле­кательны. Современная архитектура лишена изобретательно­сти и сводится в основном к сооружению многоэтажных стеклянных ящиков. Детские книжки написаны серьезными дама­ми с тройными именами и полным отсутствием воображения. В отношении комиксов мне остается лишь задать вопрос: «Об­ращал ли ты когда-нибудь внимание на мебель в доме Дагвуда?» Магические по своей сути ритуалы католической церкви либо превращаются у нас в чтение скороговорок, либо сопро­вождаются отвратительными комментариями. Игра в ритуал в обычной жизни считается притворством и нехорошей склонно­стью, а манеры поведения в наши дни считаются чем-то вроде плохих привычек — если они вообще где-то еще существуют. Мы не производим ничего подобного восточным коврам, пер­сидскому стеклу, глиняной черепице и роскошно оформлен­ным книгам. Наши товары не напоминают арабские изделия из кожи, испанскую инкрустацию по дереву, индийский хло­пок, китайские вышивки и изделия из фарфора, японский лак и парчу, французские гобелены и украшения инков. (Однако, по какой-то случайности, у нас все же можно встретить неко­торые небольшие электронные устройства, которые по своему изяществу неожиданно приближаются к изделиям из драгоцен­ных камней.)

И причина этого не в том, что мы слишком спешим, не чувствуем настоящего момента и поэтому не можем позволить себе терять так много усилий и времени на изготовление кра­сивых вещей. Причина также и не в том, что мы предпочита­ем накапливать деньги и обходиться при этом без подобных изделий. Все это происходит, мне кажется, потому, что мы полностью очистили мир от волшебства. Мы не можем теперь даже вообразить себе рай, и поэтому люди искусства и ремес­ленники не имеют ни малейшего представления о том, как выглядит райская вещь. Вот какую цену мы заплатили за по­пытку управлять миром с позиции «я», для которого все, что его окружает, представляет собой совокупность построенных объектов и абстракций.

Возврат назад выглядит сентиментальным и едва ли воз­можен. Ведь дети прикасаются к раю лишь в той мерс, в ко­торой они еще не полностью увязли в ловушке эго. То же ка­сается культур, которые по нашим стандартам являются «примитивными» — напоминающими о детской непосредственно­сти. Таким образом, ты, по крайней мере теоретически, уже понимаешь, что эго — это ловушка и что за всеми этими деко­рациями «я» и «Вселенная» являются чем-то одним. Ты, на­верное, спрашиваешь сейчас: «И что же теперь? Каким дол­жен быть наш следующий шаг? Какие практические приложе­ния имеет эта идея?» На что я отвечу тебе, что самое важное в данном случае — углублять свое понимание, становиться способным получать удовольствие от жизни. Прежде всего нужно учиться жить в настоящем, не пренебрегая при этом и той дисциплиной, которую такая жизнь подразумевает. Без этого умения жить в настоящем тебе не будет что дать друго­му. Ты не сможешь помочь движению борьбы за мир и меж­дународную солидарность или сделать добро голодающим ин­дусам или китайцам. Более того, ты не сможешь даже поддер­жать своего друга в трудную минуту. Без этого умения все социальные программы будут навязчивым вмешательством в чужие дела, а все заботы о будущем — подготовкой грядущей катастрофы.

Однако этот путь не уводит нас в прошлое. Вспомним, что наука вышла за пределы узкого атомистического и меха­нического видения мира с помощью углубления научных пред­ставлений. По аналогии с этим иллюзию эго можно победить лишь с помощью углубления самосознания. Ведь от чувства отделенности нельзя избавиться, прилагая так называемые •«волевые усилия», пытаясь забыть себя или отвлекая свое внимание на посторонние занятия. Вот почему нравственные проповеди никогда не бывают удачными: они воспитывают только хитрых лицемеров — людей, которых приучили чув­ствовать стыд, вину и страх. Эти люди затем заставляют себя поступать так, будто они действительно любят своих ближних. Однако при этом их «добрые дела» на поверку зачастую ока­зываются даже более разрушительными, чем их «плохие по­ступки». Вот почему их «добродетели» выглядят еще более отвратительно, чем их «пороки». Британская программа соци­альной помощи осуществляется Обществом благотворительной деятельности (Charity Organization Society — коротко C.O.S.), во главе которого стоят довольно настойчивые и даже грозные дамы. Не случайно это Общество получило среди бед­ных еще одно название — «Cringe or Starve» («Раболепствуй или умри от голода»).

Даосский философ Чжуан-Цзы назвал усилия, направ­ленные на то, чтобы стать неэгоистичным, «ловлей беглеца под бой барабанов». А мы могли бы уподобить их полицейско­му рейду с включенными сиренами. Или, как говорят инду­сы, эти усилия напоминают попытки не думать об обезьяне во время принятия лекарства. Дело в том, что в Индии сущест­вует народное поверье, которое утверждает, что если человек будет думать об обезьяне во время принятия лекарства, то оно от этого станет неэффективным. Проявляя настойчивость в подобных устремлениях, мы можем достичь лишь одного: по­нимания того, что наши усилия бесплодны. Ведь чем больше мы стараемся действовать без страха или жадности, тем яснее мы осознаем, что делаем это, потому что испуганы или пото­му что руководствуемся собственническими побуждениями. Святые всегда считали себя презренными грешниками. Ведь они лучше других понимали, что их стремление к святости свидетельствует о самом тяжком из всех грехов — духовной гордости, желании видеть себя в ряду тех, кто преуспел в ис­кусстве любви и альтруизма. За этим стоит бесконечное мно­жество замкнутых кругов — игр типа «Я раскаиваюсь силь­нее, чем ты» или «Я меньше, чем ты горжусь своей скромно­стью». Можно ли вообще оставаться непричастным к сорев­нованиям в том, кто больше возвысится над другими? «Я не так люблю возвышаться над другими, как ты». «А я не про­тив пощеголять перед другими, но не скрываю этого так, как ты». «А я осознаю лучше, чем вы все, что наши отношения — это просто попытки возвыситься друг над другом!» Кажется, что этим уловкам эго никогда не будет конца.

Однако по мере того как я продолжаю играть во все эти игры — и все больше осознаю, что я это осознаю, — я начи­наю кое-что понимать. Мне становится с каждым днем все яснее, что я не могу сказать о себе, что я лучше, если нет тебя (или кого-нибудь другого), о ком бы я мог бы сказать, что

он хуже. Таким образом, я ясно убеждаюсь в том, что мое пре­восходство всегда зависит от существования других людей, которые в чем-то хуже меня. Я бы никогда не смог причислить себя к небольшой группе «хороших» и «спасенных» людей, если бы поблизости не было «плохих» и «обреченных на про­клятие». Как бы могли представители какой-нибудь секты поддерживать свое коллективное эго, если бы они не услаж­дали себе жизнь застольными разговорами о заблуждениях непосвященных? Сама сущность южан-расистов нуждается в том, чтобы ее постоянно противопоставляли природе грязных черных «блэков». Но те, кто оказались за пределами плотно сколоченной группы «правильных», образуют свою коалицию, коллективное эго которой они лелеют возмущенными разгово­рами о своих недоброжелателях и общих врагах: кровожадных «белых», эмансипированных женщинах и зажравшихся бур­жуа. Даже Фома Аквинский проговорился, когда сказал, что блаженство святых на небесах состоит в том, что они взирают оттуда на земные баталии и восхваляют ту «высшую справед­ливость», которая приговорила грешников к вечным адским мукам. Всем победителям нужны побежденные; всем святым нужны грешники; всем мудрецам нужны глупцы. Так проис­ходит до тех пор, пока самое главное в жизни — стремление «стать кем-то» или «что-то представлять собой», подобно од­ному из множества мелких божеств.

Итак, определяя себя, я всегда использую представление о тебе. Я знаю себя исходя из представления о том, кого я называю «другими». И при этом не важно, какое место они занимают на моей шкале достоинств. Если они стоят выше меня, я получаю удовольствие от угрызений совести и завис­ти; если ниже — от осознания превосходства и гордости. Мое представление о себе со-путствует твоему представлению о себе. Один хассидский раввин сказал: «Если я есть я, потому что ты есть ты, и ты есть ты, потому что я есть я, тогда я — это не я, и ты — это не ты». В действительности мы вместе представляем собой нечто похожее на то, что Мартин Бубер назвал Я-и-Ты или Я-и-Это. Мы — это тот магнит, который находится между своими полюсами — между тем, что осознается каждым как «я сам», и всем тем, что воспринимается им как «остальное».

Теоретически этого отрицать нельзя. Но теперь перед на­ми стоит вопрос, как на практике преодолеть ощущение изо­лированности от всего остального. Речь идет об ощущении того, что я являюсь только одним этим «я» — организмом, обреченным на постоянные конфликты и испытывающим не­преодолимое стремление соревноваться с другими. Для пре­одоления этого ощущения существует множество способов, в каждом из которых есть что-то привлекательное. Это могут быть занятия медитацией в йоге, танцы дервишей, психотера­пия, дзэн-буддизм или чтение Иисусовой молитвы по методи­ке Св. Игнатия, Св. Селезня или исихастов. Кроме того, для этой цели используются вещества, изменяющие уровень вос­приятия, такие как ЛСД и мескалин, занятия психодрамой (psychodrama), групповой динамикой (group dynamics), техни­ками пробуждения чувств (sensory-awareness techniques). Су­ществует также учение квакеров, упражнения Гурджиева, тех­ника расслабления, метод Александера, аутогенная трениров­ка и самогипноз. Но на каждом из этих путей ты столкнешься с одним и тем же затруднением: стоит только тебе серьезно увлечься им, как ты обнаружишь себя представителем неболь­шой группы последователей какого-то одного учения. И тут ты замечаешь, что эти люди определяют себя, подчеркивая свое отличие от всех остальных, — причем делают они это с необы­чайной элегантностью и утонченностью. Подобным образом каждая религия или культ отрицают свой высший идеал. Это верно также и в отношении не-религий или всеохватывающих религий, последователи которых играют в игру «У нас боль­ше терпимости к другим, чем у вас».

Вот почему происходит так, что религии и не-религии — каждая из которых была создана во имя братства и всеобщей любви — неизбежно продолжают процесс размежевания и умножают конфликты. Что может быть с точки зрения совре­менных политиков более спорным, чем, например, проект по­строения подлинно бесклассового и демократического общест­ва? Тем не менее исторические истоки подобных идей связаны с мистицизмом. Эти идеи восходят к Иисусу и Св. Павлу, к Экхарту и Таулеру, анабаптистам, левеллерам, братьям Сво­бодного Духа[21] и их настойчивым утверждениям о том, что все люди равны перед Богом. Может показаться даже, что суще­ствование обязательно подразумевает конфликт или, по край­ней мере, необходимость отличаться от других или от всего остального мира. Если это так, то каждый, кто не вступает в бой, не существует; у того, кто не эгоистичен, нет своего эго. Ничто так хорошо не объединяет людей, как общая необходи­мость бороться с внешними врагами. Заметим, что в этом слу­чае враг нужен для поддержки сплоченности членов этого но­вого общества. Однако чем больше общество, тем больший враг ему нужен. Вот почему мы оказались в опасной ситуации, когда мир разделен на два огромных противоборствующих лагеря. Но если бы высокопоставленные политики отличались хоть каким-то разумом, они бы тайно договорились удержи­вать конфликт в определенных рамках. Они бы продолжали обзывать друг друга самыми последними словами, но не торо­пились бы при этом пускать в ход бомбы. Или если бы они все же сочли, что какие-то военные действия необходимы для поддержания армии в боевой готовности, они бы ограничились лишь столкновениями местного значения во «второстепенных» странах. Вольтеру следовало сказать, что если дьявол не су­ществует, его нужно выдумать.

Однако чем яснее ты понимаешь, что жить — означает противоречить другим и преследовать собственные интересы, тем очевиднее для тебя становится то, что ты нуждаешься в поддержке со стороны своих врагов. Подобно этому, чем бо­лее самоотверженно ты задаешься вопросом: «Кто такой или что такое я?», тем ближе ты подходишь к неизбежному пости­жению того, что тебя вообще не существует отдельно от всего остального. И еще, чем больше ты стремишься достичь совер­шенства или мастерства — в морали, искусстве или духовно­сти, — тем яснее ты видишь, что продолжаешь играть в изы­сканный и утонченный вариант старой игры в эго. Ведь судить о достигнутых успехах ты можешь только тогда, когда срав­ниваешь себя со всеми теми, кто ничего не достиг либо потер­пел неудачу.

Понимание этого факта вначале парализует. Ты чувству­ешь, что попал в ловушку — в самый худший из всех замкну­тых кругов. Теперь ты видишь, что, прилагая усилия в любом направлении, ты подразумеваешь и тем самым порождаешь противоположность того, к чему стремишься. Прими решение стать Христом, и найдется Иуда, чтобы предать тебя, и тол­па, чтобы распять. Последуй примеру дьявола, и люди объе­динят усилия в борьбе против тебя, тесно сплотив свои ряды во имя любви к ближнему. Первой твоей реакцией на понима­ние этой диалектики может оказаться решение послать все к черту. Может показаться, что единственный выход из сложив­шейся ситуации состоит в том, чтобы забыться, отказаться от всех своих стремлений и снова заняться пустяками. Или, воз­можно, ты увидишь выход в том, чтобы прекратить игру, со­вершив самоубийство, либо сойти с ума и провести остаток своих дней в психбольнице, болтая там о чем попало.

Но есть еще одна возможность. Не выходя из игры, да­вай зададимся вопросом о том, в чем ее смысл. Что означает тот факт, что ты обнаружил себя в тупике и больше не в со­стоянии продолжать игру, в которой все правила противоре­чивы, все действия приводят к поражению? Несомненно, что в этой ситуации ты глубоко и напряженно переживаешь пре­бывание в том же замкнутом круге, который был навязан тебе с детства. Ведь тогда общество говорило тебе о том, что ты должен быть свободным, ответственным и любящим. Тогда тебя определили как независимую личность, обрекая тем са­мым на беспомощность и разочарование. Следовательно, по­нимание безвыходности твоего положения — это первый проблеск постижения того, что вся эта игра бессмысленна, а твое независимое эго — иллюзия. Твоего эго просто не существует, и поэтому оно не может ни действовать самостоятельно, ни подвергаться воздействию внешних условий — оно не может ни изменить происходящее, ни подчиниться ему. Ощущение «я», которое должно было включать в себя всю вселенную твоих переживаний, вместо этого было отделено и изолирова­но в виде оторванного от жизни наблюдателя этой Вселенной. В предыдущей главе мы пришли к выводу, что единство орга­низма и его окружения — физический факт. Однако, когда ты глубоко осознаешь, что отдельного эго не существует, ты бу­дешь действительно чувствовать себя как весь процесс жиз­ни и вся конфигурация Вселенной. Переживаемое и пережи­вающий становятся при этом одним переживанием, а извест­ное и знающий — одним знанием.

Каждый организм воспринимает жизнь по-своему, со сво­ей уникальной точки зрения, потому что каждый организм — это Вселенная, которая осознает себя в бесчисленном множе­стве самых разнообразных живых существ. Поэтому постиг­ший это не попадает в ловушку, в которой рискует оказаться человек, осознавший иллюзорность эго, но продолжающий верить во внешнего всемогущего Бога. Ведь только у такого человека может возникнуть стремление чувствовать «Я есмь Бог», считая при этом Бога внешним и всемогущим, и ожи­дать, что все остальные будут подчиняться его воле и отдавать ему дань почитания.

Главное, никогда не забывай о том, что подобные пережи­вания не могут быть достигнуты в результате приложения уси­лий со стороны твоей иллюзорной «воли». Однако не исклю­чено, что твои повторяющиеся попытки возвыситься над Все­ленной когда-нибудь все-таки увенчаются постижением их бес­смысленности. Не пытайся избавиться от чувства эго. До тех пор пока оно продолжается, принимай его и относись к нему как к неотъемлемой части или забавной детали всего процесса — подобной облаку или волне, ощущению тепла или холода, или чему-то случающемуся независимо от тебя. Ведь попытки избавиться от собственного эгоизма — это последняя стадия неукротимого эгоизма! Они просто подтверждают и усилива­ют реальность ощущения эго. Но если к ощущению отделенности подходить как к любому другому ощущению — безус­ловно принимая его — оно испаряется, как мираж, которым в действительности и является.

Вот почему у меня не вызывают особого энтузиазма раз­личные -«духовные упражнения» типа йоги или медитации, которые рассматриваются многими в качестве необходимых средств для освобождения от эго. Ведь если заниматься ими с тем, чтобы достичь какого-то духовного озарения или про­светления, они лишь усиливают ложное впечатление. Нам на­чинает казаться, что эго может выйти из затруднения, подни­мая себя вверх за шнурки от ботинок. И в то же время нет ничего плохого в том, чтобы медитировать без всякой цели, так же как ты слушаешь музыку. Ведь если ты посещаешь концерты лишь для того, чтобы «разбираться в культуре» или улучшать свое сознание, будь уверен, что ты сидишь в зале глухой, как пень.

Если теперь ты еще раз спросишь меня, как преодолеть ощущение эго, я задам тебе встречный вопрос о том, зачем ты хочешь его преодолеть. Если ты ответишь мне честно, ты ска­жешь, что в этом случае твое эго будет чувствовать себя луч­ше. Ведь оно сможет занять «более высокое духовное положе­ние», подразумеваемое его способностью выходить за свои пределы. Таким образом, ты снова убеждаешься, что — как эго — ты был и остался притворщиком. Ты чувствуешь себя похожим на луковицу: с нее снимают слой за слоем, оболочку за оболочкой, чтобы добраться до ядра в центре — которого там не оказывается! Но ведь в этом весь смысл: убедиться, что эго по своей сути выдумано, — что это защитная стена вокруг защитной стены вокруг... пустоты. Ты не можешь даже желать избавиться от него, не говоря уже о том, чтобы желать этого не желать.

По мере того как твое понимание всего этого будет углуб­ляться, ты будешь яснее и яснее видеть, что эго является как раз тем, чем оно не желает себя признавать. Это далеко не центр самоопределения личности, а просто автоматически работающий механизм, встроенный в тебя в детстве воспитате­лями и друзьями. Он очень похож на другие подобные меха­низмы и, возможно, отличается от них лишь незначительным влиянием наследственности. Если ты глубоко осознаешь это, может случиться так, что у тебя временно будет присутство­вать ощущение, будто ты — зомби. Ты будешь чувствовать себя куклой, которая невменяемо танцует, повинуясь натяже­нию ниточек, уходящих куда-то вглубь к неизвестным силам. В этой ситуации эго может вновь заявить о себе, вступая в хитрую игру «Я ничего не могу с собой поделать», в которой оно разделяется на две части и притворяется своей собствен­ной жертвой. «Посмотрите, я — это всего лишь горстка обу­словленных рефлексов, и поэтому вы не должны сердиться на меня за то, что я действую, повинуясь своим комплексам». На что можно дать следующий ответ: «Что ж, мы — тоже всего лишь зомби, поэтому тебе не следует жаловаться, если мы сер­димся на тебя».

Однако давай теперь спросим, кто не должен сердиться и кому не следует жаловаться? Ведь может создаться впечатле­ние, что при этом кто-то все же в состоянии сделать выбор. На этой стадии эго по-прежнему существует, как «я», которое должно пассивно наблюдать автоматическое поведение «меня» и других. При этом снова может показаться, что у наблюдаю­щего «я» существует какая-то свобода выбора между тем, что­бы пассивно принимать все, и тем, чтобы начать активно из­менять происходящее. А случилось вот что: разочарованное эго отступило в последнюю цитадель своей независимости, выступая в роли пассивного наблюдателя, который претерпе­вает все неприятности жизни. Здесь оно может пожаловаться на свое существование и посочувствовать себе, как марионет­ке в руках судьбы.

Однако если эта роль рассматривается как еще одна обо­лочка луковицы, мы приближаемся к концу представления. Линия разделения проходит теперь между всем происходя­щим, включая мои чувства, с одной стороны, и мною самим как сознательным свидетелем — с другой. Но разве не очевид­но, что эта линия существует лишь в воображении? Что она и наблюдатель, который скрывается за ней, являются всего лишь новой версией той старой иллюзии, которую человек приобрел в детстве? Ведь при этом продолжает существовать разделение между знающим и известным — между устройст­вом обратной связи, которое является механизмом самосозна­ния организма, и всей системой организм/окружение. Но ес­ли я не выбираю то, что случается со мной по одну сторону линии, то я не выбираю также и то, что происходит на другой стороне — стороне свидетеля. А это значит, что я не решаю, принимать мне происходящее или пытаться изменить его! Я принимаю, я отвергаю, я остаюсь пассивным свидетелем — все это происходит так же автоматически, как и события, не зави­сящие от моей воли. Все это случается так же непроизвольно, как мои эмоции отражают физиологические процессы, проис­ходящие в моем организме.

И вот в тот самый момент, когда человек вот-вот должен стать зомби абсолютно во всех отношениях, в его субъектив­ном мире происходит взрыв. Внезапно представление о «судь­бе» теряет смысл, потому что становится совершенно очевид­ным отсутствие того, кто может стать жертвой предопределе­ния. Ловушки не существует, если некого в нее ловить. Ни­кто, в действительности, не может чувствовать, что действует по принуждению, если у него нет представления о свободе выбора. Ведь непроизвольные действия известны только в свя­зи с их противоположностью — волевыми поступками. Таким образом, исчезает грань между мной и всем тем, что происхо­дит со мной, и теперь во всем этом не остается места даже для пассивного свидетеля. Когда это происходит, я обнаруживаю, что живу не в мире, а как мир, в котором нет ни того, что навязывается мне, ни того, что подчиняется прихотям моей своенравной воли. Все происходит не механически и не слу­чайно: оно просто имеет место. Все события при этом выгля­дят тонко взаимосвязанными и невообразимо гармоничными. Каждое «это» соответствует некоторому «то». Без других нет меня, а без «где-то там» не существует «здесь». В этом смыс­ле я — это другой, а здесь — это там.

Когда возникает это новое понимание «я», человек чувст­вует себя одновременно вдохновленным и приведенным в замешательство. Ситуация напоминает тот момент, когда ты впервые почувствовал, что держишься на воде или можешь сохранять равновесие при езде на велосипеде. Тебе кажется, что это происходит не по твоей воле, а случается как-то само собой. И ты начинаешь гадать, потеряешь ли ты со временем эту способность. Однако это может случиться лишь в том слу­чае, когда ты во что бы то ни стало захочешь сохранить ее. Можно сказать, что теперь ты действительно более пассивен, чем раньше. Ты чувствуешь себя, как листок, гонимый ветром, но так происходит лишь до тех пор, пока ты с удивлением не обнаружишь, что являешься одновременно и листком, и вет­ром. Мир вне тела относится к тебе в той же мере, что и мир внутри него: эти два измерения бытия движутся совместно и неразделимо. Вначале ты чувствуешь себя немножко неуверен­но, ведь мир снаружи намного больше, чем мир внутри. Од­нако вскоре ты убеждаешься, что можешь продолжать свои обычные занятия: работать, принимать решения — хотя те­перь все это почему-то не так тягостно. Твое тело больше не является трупом, который эго вынуждено оживлять и таскать за собой. У тебя возникает ощущение, что земля поддержива­ет тебя, а холмы поднимают тебя вверх, когда ты взбираешь­ся по их склонам. Воздух сам вдыхает и выдыхает себя, и тебе не нужно больше всматриваться и вслушиваться, потому что свет и звук сами приходят к тебе. Глаза видят, а уши слышат точно так же, как ветер дует, а вода течет. Все пространство становится вместилищем твоего сознания. Время несет тебя вперед, как река, но никогда не сходит с отметки «настоящее». И ты чувствуешь, что чем дальше оно идет, тем больше оно стоит на месте. Теперь тебе не нужно ни продлевать, ни коро­тать его.

Ты не спрашиваешь себя, в чем смысл этого состояния или какая от него польза. Какая польза от Вселенной? Как на практике можно использовать миллион галактик? Но именно потому что это состояние бессмысленно и бесполезно, оно ста­новится важным и необходимым — это звучит парадоксально, но на самом деле в этом нет противоречия. В чем, например, польза от исполнения музыки? Если ты играешь только для того, чтобы заработать деньги или превзойти мастерство дру­гих исполнителей, быть культурным человеком или развить у себя музыкальные способности, то на самом деле ты не игра­ешь. Ведь на уме у тебя не музыка. Ты не отдаешься ей. Если над этим задуматься, то станет ясно, что исполнение и слуша­ние музыки — это чистая роскошь, пристрастие и потеря дра­гоценного времени и денег только лишь на то, чтобы воспро­изводить изощренные комбинации звуков. Тем не менее что бы мы подумали об обществе, которое запретило музыку, танцы и все другие занятия, не имеющие непосредственного отноше­ния к проблеме выживания? Очевидно, что такое общество будет продлевать свое существование дальше и дальше. Одна­ко жизнь в этом обществе полностью лишена смысла — при условии,   конечно,  что его жители  не научатся  получать удовольствие от «насущных дел»: фермерства, строительства, службы в армии и приготовления пищи. Однако как только это произойдет, окажется забытой цель, которая состоит в том, чтобы продлевать свое существование. Если работу выполня­ют во имя самой работы, она превращается в искусство: сады начинают напоминать парки, среди обычных ящиков для оби­тания неожиданно можно встретить строения с оригинальны­ми крышами и диковинными орнаментами, узоры появляются даже на оружии, плотники не жалеют времени на то, чтобы «дошлифовать» свои изделия, а повара становятся гурманами. Китайское философское произведение «Секрет золотого цветка» утверждает, что «если цель используется для того, чтобы достичь бесцельности, смысл происходящего оказывает­ся постигнутым». Ведь и выживание не имеет смысла в том обществе, которое не дает возможности заниматься бессмыс­ленной деятельностью. Такой деятельностью является работа, которая не направлена непосредственно на дальнейшее про­дление жизни, которая достигает своей цели в самом своем процессе, не требуя для себя никакой награды в будущем. Косвенно и непреднамеренно такая деятельность способствует выживанию, потому что придает ему смысл. Однако, этот смысл сразу же теряется, если его начинают эксплуатировать с этой целью. Исполнять музыку лишь для того, чтобы отдох­нуть или освежиться перед работой, означает вообще не иг­рать. И в то же время ни одна работа не будет хорошо сдела­на и не доставит никому удовольствия, если она не будет в свою очередь в каком-то смысле игрой.

Выйти из замкнутого круга «Ты должен выжить» означа­ет увидеть, что жизнь — это по сути игра. Понять это трудно лишь потому, что представление об «игре» имеет две стороны, которые зачастую путают. С одной стороны делать что-то только или всего лишь играя означает быть недалеким или неискренним человеком. Но в этом значении лучше было бы использовать слово «забавляться», а не слово «играть». Если женщина скажет мне: «Я люблю тебя», правильно ли будет с моей стороны задавать ей вопрос: «Ты говоришь серьезно или играешь со мной?» Ведь если наши отношения будут разви­ваться дальше, я очень надеюсь на то, что она не будет вести себя серьезно, а будет играть со мной. Нет, лучше уж спросить ее так: «Ты говоришь искренне или забавляешься со мной?» Искренность лучше, чем серьезность, ведь кто из нас желает, чтобы его любили с видом мрачной безысходности?

Таким образом, бывают ситуации, в которых игра совсем не является тривиальной забавой — например, когда Сеговия берет в руки гитару или сэр Лоуренс Оливер выходит на сце­ну в роли Гамлета. Еще более очевидным примером может служить исполнение музыки на церковном органе. Именно этот смысл игры имел в виду Св. Григорий Нисский, когда сказал о Логосе, созидательной мудрости Бога, следующие слова:

Это Логос в высокие игры играет, когда раскачивает весь космос туда-сюда и придает ему всевозможные очертания.

А на другом конце земли ему вторит японский мастер Дзэн Хакуин:

В пении и в танце звучит голос Закона.

В том же смысле Веданта рассматривает весь мир, как лилу и майю, которые порождаются Абсолютом. Первое из этих слов имеет смысл «игра», а второе более неоднозначно и может быть определено как иллюзия (от латинского слова ludere, которое означает «играть»), магия, творческая сила, искусство и измерение. Ведь чувство меры очень развито у людей искусства, о которых говорят также, что они подходят к жизни с творческой меркой. С этой точки зрения Вселенная вообще и процесс игры в частности в какой-то мере «бессмыс­ленны». Это значит, что они не указывают — подобно словам и символам — на что-то вне себя и не обозначают ничего, кро­ме себя. Так, соната Моцарта не несет в себе никакого мораль­ного или информационного послания и не подражает шуму ветра, ударам грома или пению птиц. Когда я произношу звук «вода», ты сразу же понимаешь, что я имею в виду. Но ска­жи мне, что означает вся эта ситуация: я издаю звук, а ты по­нимаешь меня? В чем смысл пеликана, подсолнуха, морского ежа, замшелого камня или галактики? Или символов а+Ь = b+а? Все они являются танцующими очертаниями и структу­рами света и звука, воды и пламени, ритма и вибраций, элек­тричества и лространства-времени. Они ведут себя как-то так:

Труммуляр, труммуляр трилп,

Хамлипсибл, липсибллилп;

Дим трикен митрамми,

Ламгамптьюлес хамми,

Стормгигл амбамдьюлар билп.

А вот слова сэра Артура Эддингтона о природе электронов:

Мы видим атомы, опоясанные вращающимися электронами, которые носятся туда-сюда, сталкиваются друг с другом и отскакивают. Свободные электроны, оторванные от атомных оболочек, улетают вдаль со скоростями в сотни раз большими, чем те, что они имели в элек­тронных оболочках. На своем пути они сталкиваются с другими ато­мами, иногда едва задевая их, а порой пролетая в точности между ними... Этот спектакль так увлекателен, что, глядя на него, мы за­бываем о том времени, когда хотели узнать, что такое электрон. От­вета на этот вопрос не последовало... Нечто неизвестное делает что-то, мы не знаем что, — это все, что смогла нам дать наша тео­рия. Но такие выводы не очень-то проясняют суть дела. Где-то я прочел нечто вроде:

Склизкие товели Вращались и хрюкали в нибеле.

Электроны ведут себя приблизительно так же. Для их природы и всего того, что с ними происходит, характерна такая же неопределен­ность.[22]

Весь смысл в том, что «этот спектакль так увлекателен». Ведь мир — это очарование (по-английски fascination, кото­рое происходит от латинского fascinum), обворожительность (по-английски enchantment, что означает «завороженность на­певом») и замешательство (по-английски amazement, что оз­начает «состояние того, кто сбился с пути»). Мир является арабеской столь великолепных ритмов, все в нем разыгрыва­ется по такому интригующему сценарию, что мы запутываем­ся в его сетях, привязываемся ко всему и полностью забываем о том, что жизнь — это всего лишь игра. Мы очаровываемся представлением на сцене этого мира до такой степени, что, одобряя и освистывая актеров, мы начинаем их любить и не­навидеть. Мы отождествляемся со своей ролью настолько, что переживаем восторг и ужас, экстатический оргазм и конвуль­сивную агонию. Но все это всегда составлено из наличия-и-от-сутствия, или черного-и-белого. Все это пульсирует и вибри­рует, образуя причудливую мозаику. Все это выдержано с точностью до малейших долей секунды и расцвечено. Все это может возбуждать или усыплять нас, но всегда и во всех из­мерениях своего бытия мы чувствуем одну и ту же вечную игру энергии. Эта игра полностью лишена смысла и в то же время невообразимо прекрасна!

Внимательно вслушайся в мелодию, которая исполняется одним лишь голосом. Она может заставить тебя рыдать от горя, прыгать от радости, танцевать до упаду или прийти в ярость. Ты не можешь понять, где кончается музыка и начи­наются эмоции, потому что переживания тоже в чем-то похо­жи на музыку. Голос певца играет на твоих нервах подобно тому, как дыхание музыканта играет на флейте. Это характер­но для любых переживаний, хотя многие из них обладают намного большим числом измерений, чем звук. Существуют зрительные, осязательные, вкусовые и обонятельные вибра­ции, а также вибрации интеллектуального пространства, кото­рые выражаются словами и символами — все это порождает­ся и воспринимается человеком одновременно, накладываясь и перекрываясь. Но по своей сути — и тем самым мы с помо­щью отрицания скажем нечто очень положительное — все это не более осмыслено, чем таинственное высказывание старика Спитхеда, который отворил окошко и промолвил:

Полна джомбла, полна джумбла, Полна румбла вместе с тумблой.

Бах выразил это более элегантно, но объективного смыс­ла здесь не больше:

Если ты хотя бы раз это увидел, ты можешь вернуться в мир обычных занятий и посмотреть на него другими глазами. Ведь ты теперь осознал, что Вселенная — это очаровательная иллюзия и увлекательная игра. Ты увидел, что не существует отдельного «тебя», который может что-либо приобрести в ней. Ведь до сих пор ты относился к жизни как к банку, который

обязательно следовало ограбить. Но теперь ты понял, что единственно реальный «ты» — это тот, кто приходит и ухо­дит, появляется на сцене и исчезает с нее в вечном круговоро­те рождений и смертей всех живых существ. Ведь «ты» — это Вселенная, которая смотрит на себя через миллиарды глаз, которые то открываются, то закрываются, то возникают, то исчезают. Поэтому каждый раз мир кажется великолепным — ты видишь его будто в первый раз. То, что мы знаем как смерть, пустое пространство и пустоту, является по сути лишь впадинами между гребнями волн в этом бесконечное океане бытия. Частью той иллюзии, которой мы подвержены, явля­ется наша убежденность в том, что в будущем существует цель, которую мы можем достичь. Поэтому нам кажется, что мы должны стремиться все дальше и дальше вперед для того, чтобы приблизиться к ней. Однако во всем этом бесконечном мире в действительности ничего нельзя достичь. Ведь не су­ществует иного времени, кроме настоящего, и другого дейст­вующего лица, кроме всего-и-каждого. И в то же время весь азарт игры в жизнь заключается в том, чтобы притворяться, что в будущем нас что-то ожидает.

Всякий, кто хвастается тем, что постиг это, на самом деле ничего не постиг. Ведь он просто использует все, о чем здесь идет речь, чтобы доказать принадлежность своего эго к выс­шему сословию просветленных людей. Все это является его козырем в игре в духовное превосходство. Более того, такое хвастовство может обидеть тех, кто не постиг и продолжает искренне верить в то, что является одиноким, отдельным су­ществом, которое отчаянно пытается совладать с жизнью. По отношению ко всем таким людям следует проявлять глубокое и ненавязчивое сострадание, даже своеобразное уважение и почтение. Дело в том, что именно в этих людях высшее Я иг­рает самую смелую и наиболее оторванную от реальности роль. В душах этих людей Я полностью забывает о себе и живет в постоянном страхе перед возможностью попасть в ка­кую-то глобальную и недопустимую катастрофу. Вот почему индусы при встрече не пожимают рук, как это делают евро­пейцы, а складывают ладони вместе и приветствуют друг друга жестом почитания Абсолюта, который пребывает в каждом из нас.

Однако не думай, что понимание всего этого сразу же превратит тебя в образец добродетели. Я никогда еще не встре­чал святого или мудреца, у которого не было бы каких-то че­ловеческих пороков. Ведь до тех пор, пока ты живешь в об­лике человека или животного, ты должен питаться другими формами жизни и мириться с ограничениями своего конкрет­ного организма. Твой организм может, например, пострадать от огня, а при опасности в его кровь выделяется адреналин. Поэтому мораль, которая со-путствует постижению, прежде всего подразумевает откровенное признание нашей зависимо­сти от всех форм жизни вообще и в частности от своих вра­гов, мелких чиновников и недоброжелательных эгоистичных людей. И как бы глубоко ты после этого не оказался вовле­ченным в конфликты и соревновательные игры практической жизни, ты никогда больше не сможешь попасть во власть ста­рой иллюзии. Ты никогда не будешь считать, что твой «враг» полностью не прав и поэтому должен быть уничтожен. Таким образом ты приобретешь бесценное качество: научишься смяг­чать конфликтные ситуации до такой степени, что они нико­гда не будут выходить из-под контроля. Ты научишься добро­вольно идти на компромисс и достигать взаимопонимания. Да, ты будешь при этом играть, но игра будет легкой и интерес­ной. Подобное отношение называют «честностью среди во­ров», ведь самые опасные люди — это те, которые не призна­ют, что они — воры. Эти неудачники играют свою роль «по­рядочных людей» с такой самоотверженностью, что полностью забывают о своем долге перед «плохими людьми», которые своим существованием помогают им поддерживать их статус. Перефразируя Евангелие, можно сказать: «Возлюби своих конкурентов и молись за тех, кто играет на понижение цен». Без них тебя бы вообще не было.

Политическая и общественная мораль на Западе, и осо­бенно в Соединенных Штатах, полностью шизофренична именно потому, что ей недостает этого видения. Она представ­ляет собой чудовищное сочетание бескомпромисного идеализма и беспредела при выборе средств достижения цели. Эта мораль полностью исключает юмор (humor) и человечность (humaneness). Поэтому отъявленным негодяям даже не прихо­дит в голову встретиться за круглым столом и выработать ра­зумный план совместных действий. Придерживаться мораль­ных норм означает уметь приводить в гармонию скрытые кон­фликты. Никто не может этого делать, если он не пришел к соглашению между ангелом и дьяволом в самом себе — не примирил розу с той почвой, из которой она растет. Эти две силы зависят друг от друга. А сама игра продолжается до тех пор, пока ангел побеждает, но никак не может победить, а дьявол терпит одно поражение за другим, но окончательно не проигрывает. (Игра не работает в обратном направлении точ­но Так же, как океан не волнуется гребнями вниз, а подошва­ми волн вверх.)

Важнее всего это понять тем, кто занимается правами че­ловека, сотрудничеством между странами и надзором за ядер­ными арсеналами. Во всех этих сферах, несомненно, нужна ответственность и настойчивость, но при этом никогда не сле­дует плохо думать о противоборствующей стороне. Слишком уж часто мы считаем своих врагов безумцами или воплощени­ем всего зла в мире. Не случайно в боксе, дзюдо, фехтовании и даже правилах проведения дуэли требуют, чтобы противни­ки приветствовали друг друга перед началом поединка. У нас есть все основания полагать, что как бы далеко мы ни загля­нули в будущее, в нашем мире всегда будут существовать ты­сячи и тысячи самых разнообразных людей. И среди них обя­зательно найдутся те, которые будут ненавидеть негров, ком­мунистов, русских, китайцев, евреев, католиков, битников, гомосексуалистов или «севших на иглу». Мы можем начать оскорблять тех, кто ненавидит, называя их плохими именами — консерваторы, фашисты, реакционеры и ничего-не-пони-мающие. Однако любое из этих слов может стать той отличи­тельной чертой, которую они будут носить с гордостью и ко­торая послужит им для сплочения своих рядов. Очевидно, что при этом ненависть не только не прекратится, но даже распро­странится еще больше. Не помогут также и публичные встречи с оппозицией, на которых мы будем ее вежливо переубеж­дать, продолжая, тем не менее, раздувать свое коллективное эго в недоброжелательных кулуарных дискуссиях. Если мы хотим добиться справедливости в отношении национальных меньшинств и прекращения войн с нашими сегодняшними вра­гами, будь они людьми или насекомыми, мы должны прежде всего достичь согласия с меньшинствами и врагами в нашем сердце. Ведь негодяев там не меньше, чем по всему «внешне­му» миру. Это становится особенно очевидно, когда ты осоз­наешь, что внешний мир в такой же мере относится к тебе, как и внутренний. Если это не постигнуто, действия человека бу­дут противоречивыми и бесполезными. Ведь трудно найти кого-то более воинственного, чем неистовый пацифист, и бо­лее авторитарного, чем антиимпериалист.

Ты можешь, однако, возразить, что это слишком серьез­ное требование. Ты можешь прибегнуть к старому алиби сто­ронников решительных мер: задача «изменения человеческой природы» слишком сложна и требует приложения длительных усилий, тогда как нам уже сейчас нужны быстрые и широко­масштабные действия. Очевидно, что для радикального изме­нения линии своего поведения человеку могут потребоваться годы целенаправленных занятий. Психотерапия, как мы зна­ем, может продолжаться очень долго. Однако я не призываю никого к этому. Неужели нужно так долго работать для того, чтобы понять этот простой принцип: враги помогают челове­ку быть собой, и без них он не сможет ничего сказать о себе? Увидеть это означает почти мгновенно обрести дар юмора, а юмор и самодовольство несовместимы. Юмор — это озорной огонек в глазах справедливого судьи, который знает, что яв­ляется преступником в той же мере, что и каждый из тех, кого он видит на скамье подсудимых. Как бы он мог восседать здесь, вершить праведный суд и слышать, как все присутст­вующие обращаются к нему «Уважаемый» или «Ваша честь», если бы не эти несчастные жулики, которые предстают перед ним каждый день? Его работа и положение не пострадают от того, что он признает это. Он будет играть роль судьи еще лучше, когда осознает, что на следующем повороте Колеса

Фортуны он может оказаться обвиняемым. Ничто не мешает ему быть справедливым и помнить, что если бы люди узнали всю правду, он бы сидел на скамье подсудимых уже сейчас.

Если это звучит цинично, то обрати внимание хотя бы на то, что в этом цинизме есть доля любви. Ведь подобное отно­шение разряжает человеческие конфликты более эффективно, чем любое физическое или моральное насилие. Этот подход дает нам понять, что подлинные достоинства человеческой природы проявляются в каком-то странном равновесии любви и эгоизма, разума и страсти, духовности и чувственности, мистицизма и материализма. Однако в любом случае положи­тельный полюс должен быть немножко сильнее отрицательно­го. (Если бы полюса полностью уравновешивали друг друга, в жизни настало бы затишье, и она бы прекратилась.) Но ко­гда ангел и дьявол человеческой натуры забывают о своей взаимозависимости и пытаются устранить друг друга, человек становится нечеловечным. Теперь это либо непримиримый миссионер, либо равнодушный и безжалостный головорез. В действительности перед человеком не стоит выбор: быть анге­лом или дьяволом. Однако претендентам на роль ангелов сле­дует понять, что если они смогут воплотить в жизнь свои ам­биции, при этом сразу же появляются целые толпы дьяволов, призванные восстановить нарушенный баланс. Вот чему нас учит традиция запрещать все плохое, трудиться в поте лица во имя полного искоренения зла и навязывать себе и другим ангельское поведение.

Таким образом, можно сделать следующий вывод: для того чтобы жизнь была «устойчивой», приемлемой и просто практичной, она должна быть подобна игре — и «должна» здесь означает условие, а не заповедь. Ее следует жить так, словно это не работа, а развлечение. При этом к конфликтам, которые возникают в жизни, нужно подходить с пониманием. Ведь ни один вид живых существ — ни одна играющая сторо­на — не может выжить без своих естественных антагонистов, любимых врагов и незаменимых противников. «Любить вра­гов своих» означает любить их как врагов. Это вовсе не озна­чает, что мы должны всеми силами пытаться склонить их на свою сторону. Лев лежит рядом с агнцем в раю, но не на зем­ле. Слово «рай» подразумевает тот безотносительный уровень бытия, который пребывает за всеми декорациями. На этом уровне конфликтующие стороны осознают свою взаимосвязь, и это осознание дает им возможность не выходить в своих конфликтах за определенные рамки. Постижение взаимосвя­зи является абсолютно необходимым стабилизирующим эле­ментом в любого рода борьбе. Теперь человек вступает в по­единок как рыцарь, будь это поединок с врагами среди людей или с вредителями из животного мира. Ведь настоящий ры­царь знает о том, что даже смертельный поединок — это всего лишь игра. Его дерзающий галантный дух позволяет ему без страха «ставить свою жизнь на карту».

Посмотри на тех, кто были введены в заблуждение свои­ми воспитателями и теперь верят в то, что человек является всего лишь одним эго или всего лишь одним индивидуальным организмом. Они не могут поступать по-рыцарски, не говоря уже о том, чтобы вести себя как цивилизованные, чуткие и разумные граждане космоса.

Но для того чтобы быть по духу рыцарем, следует преж­де всего исключить из списка правил игры в жизнь те прави­ла, которые противоречат сами себе. Не какие-то моральные усилия, а осознание противоречивости мотивов нашего пове­дения может вывести нас из тупиковой ситуации, в которой пребывает каждая отдельная личность. Ведь если игра ставит игрока перед невыполнимой или просто очень трудной зада­чей, это значит, что недалеко то время, когда она перестанет стоить свеч. Правило, таящее в себе замкнутый круг, невоз­можно соблюсти, потому что оно обычно состоит из двух час­тей, которые исключают друг друга. Так никого нельзя заста­вить вести себя свободно или действовать независимо. Одна­ко, многие поколения людей и даже целые культуры и циви­лизации дурачили себя тем, что принимали эту бессмыслицу за чистую монету. В результате, оказавшись не в состоянии выявить противоречие, этих людей в течение всей жизни пре­следовало чувство, что их существование является объектив­ным обстоятельством и представляет собой проблему. Им казалось и продолжает казаться, что природа в человеке обрек­ла себя на вечное разочарование. Ведь знание о том, что ты — эго, по своей сути неприятно и навевает скуку. Ничто не свидетельствует об этом лучше, чем такие привычные нам фразы: «Я должен как-то отвлечься от своих проблем», «Тебе нужно выбросить все это из головы» или «Я читаю для того, чтобы не волноваться».

Забыться! В этом желании источник фанатизма и всех пристрастий — религиозных, политических, сексуальных. Нацисты, мафиозные кланы, «Ангелы из ада», Circus Maxi-mus, очарованность ужасами на телеэкране, преследование ведьм, Мики Спиллейн и Джеймс Бонд, комнаты ужасов, ал­когольный ступор, последний крик моды, бульварные газетен­ки и детская преступность — все это в настоящее время необ­ходимо для облегчения жизни тем, кто живет в постоянном напряжении. Ведь наша жизнь основывается на противоречи­ях — принципах, которые исключают друг друга.

В заключение этой главы давайте обратим внимание на то, как можно изменить тот вариант игры в жизнь, который характерен в настоящее время для западного человека. Оче­видно, мы должны делать не такой акцент на практичности, конечной цели, прогрессе и агрессии. Вот почему я обсуждаю здесь видение и не пытаюсь оправдать его с точки зрения прак­тической значимости и возможных желательных последствий. О чем бы ни говорили индусы и китайцы, пришло время нам признать, что будущее — это вечно ускользающий мираж. Поэтому нам следует научиться переключать свои огромные энергии и технические средства с деятельности на созерцание. И какими бы неприемлемыми ни были для нас аристотелев­ская логика и его описание мира, мы должны уважать его уже только за то, о чем он нам напоминает. А говорит он через века о том, что цель деятельности всегда достигается в созер­цании — в знании и бытии, а не в поиске и становлении.

В настоящее время мы просто прожигаем жизнь — погло­щая непереваренные переживания с максимальной скоростью, на какую только мы способны. Это и не удивительно, ведь мы осознаем свое бытие настолько поверхностно и узко, что простое существование кажется нам самым скучным времяпрепровождением. Предположим, что я спрошу тебя о том, что ты вчера делал, видел, слышал, нюхал и пробовал на вкус. Ско­рее всего я получу в качестве ответа не что иное, как бесцвет­ное, приблизительное описание нескольких вещей, которые привлекли твое внимание и показались тебе стоящими запоми­нания. Разве удивительно после этого, что такая серая и скучная жизнь порождает неутолимую жажду пережить какое-то фантастическое событие в будущем? Но ты мог бы ответить и так: «Мне понадобится целая вечность для того, чтобы расска­зать тебе об этом. Но я не буду этого делать, потому что меня больше интересует происходящее сейчас». Ведь разве может существо с такими чувствительными алмазами, как глаза, та­кими волшебными музыкальными инструментами, как уши, и такими сказочными арабесками нервных клеток в мозге чув­ствовать себя не так, как Бог? Заметим также, что этот немыс­лимо утонченный организм неотделим от еще более чудесной структуры, каковой является его окружение. Это окружение простирается от микроскопических оболочек атомов до косми­ческого семейства галактик! Разве можно теперь вообразить себе, чтобы жизнь этого воплощения целой вечности была скучной?

Глава 6
ЭТО

Мы говорим, что подлинный юмор — это смех над со­бой. По аналогии с этим можно сказать, что под­линная человечность — это знание себя. Другие существа мо­гут любить и смеяться, разговаривать и думать, но способ­ность размышлять о себе, по-видимому, является отличитель­ной чертой людей. Они могут мыслить о мышлении и знать о своих знаниях. Эта способность, как и наличие обратной свя­зи во всех других сложных системах может порождать замк­нутый круг и путаницу, если ею пользоваться неумело. Но с другой стороны, умение осознавать себя дает возможность че­ловеческим переживаниям резонировать. Эта способность по­рождает «эхо» одновременно со всем, что мы думаем или чув­ствуем, — точно так же корпус скрипки откликается на звуки струн. Этот резонанс придает многомерность и отчетливость всему тому, что во всех других случаях было бы поверхност­ным и неинтересным.

Знание себя заставляет нас удивляться, а удивление воз­буждает любопытство и интерес к дальнейшим исследованиям. В результате получается так, что ничто не может быть для человека интереснее, чем сам человек, даже если он исследует всего лишь свою собственную личность. Каждый разумный индивид рано или поздно задается вопросом, благодаря чему он живет. Однако любые попытки понять это одновременно завораживают и разочаровывают, потому что человек — это самое сложное из всего, что человек когда-либо хотел познать.

Ведь человеческий организм, очевидно, является самым слож­ным из всех организмов. Знание собственного организма из­нутри является бесспорным преимуществом человека. Однако это преимущество сопровождается недостатком: собственный организм находится так близко, что человек никогда не может достаточно ясно представить себе его работу. Едва ли сущест­вует что-то более неуловимое для нашего сознания, чем само это сознание. Вот почему источник сознания, как это ни пара­доксально, назвали бессознательным.

Оказывается, люди, которых мы склонны называть тупы­ми и недалекими, обладают одним общим качеством. Они не находят ничего удивительного в том, что являются людьми. Их человечность неполноценна, потому что она никогда не озадачивала их. Какая-то неполноценность есть и у тех, кто не находит ничего увлекательного в самом факте своего суще­ствования. Ты можешь сказать, что эти мои слова — профес­сиональный предрассудок философа. Ведь только философ склонен считать, что человек ущербен, если у него совсем нет метафизического чутья. В ответ на это я замечу: кто мыслит, должен в какой-то мере непременно быть философом. Мы сей­час не будем разбираться, хорош или плох этот философ. Отметим лишь, что невозможно мыслить без предпосылок, без фундаментальных (и в этом смысле метафизических) предпо­ложений о том, что разумно, что принято и красиво, а также что означает «хорошо жить». А философствование представ­ляет собой не что иное, как сознательную или бессознательную мотивацию своего поведения этими предположениями. Так называемый практичный человек с презрением или насмешкой относится к философии, считая ее абстрактной болтовней. Однако в действительности этот человек представляет собой прагматика или позитивиста, и притом недалекого, потому что он никогда не ставит под сомнение свои взгляды.

Если организм человека удивителен, то удивительно и ок­ружение, которое сопровождает его. И при этом оно чудесно не только как коллекция отдельных вещей и событий. Химия, биология, геология и астрономия дают нам очаровательную картину разных сторон нашего мира, тогда как метафизика — это восхищение целым. Я с .большим трудом воображаю себе чуткого человека, который при этом лишен дара метафизиче­ского удивления. Такой человек никогда не переживает изу­мительно утонченного стремления задать вопрос, который ни­когда невозможно точно сформулировать. Мы уже говорили о том, что единственно реальный атом — выражаясь словами Тейяра де Шардена — представляет собой Вселенную. Если единственно реальная вещь представляет собой все что есть, напрашивается вопрос: что это такое?

Однако как только я задал этот вопрос, сразу же возни­кает необходимость спросить кое-что о самом вопросе. Какого типа ответ я хочу получить? Обычно человек отвечает на во­прос «Что это такое?», указывая тот класс, к которому отно­сится рассматриваемая вещь или событие. Он говорит, что это — животное, растение или минерал; что это — нечто твердое или газообразное, или что это ^- бегущий, прыгающий или идущий человек. Но в какой класс попадает все? Что вообще можно сказать обо всем? Ведь определить — означает ограни­чить, установить пределы, сравнить и противопоставить. По­этому Вселенная — или все, что есть вообще — представляет­ся нам неопределимой.

Очевидно, что в этом случае наш разум сталкивается с не­преодолимым препятствием. Следовательно, у нас есть все основания считать, что постановка таких вопросов свидетель­ствует о направленном использовании разума. Ведь пытаться выразить словами то, о чем нельзя сказать и подумать, так же бессмысленно, как искать утренние новости в словаре. Таким образом, с точки зрения логики вопрос о том, что есть все, не имеет смысла, хотя он и звучит глобально. Как указал Витт-генштейн, люди, задающиеся подобными вопросами, наверня­ка имеют расстройство интеллекта, которое можно вылечить с помощью «философской терапии». «Философствовать» озна­чает, по его словам, мыслить о мышлении таким образом, что­бы при этом не возникало путаницы между содержательными утверждениями и бессмыслицей.

Однако эти последовательные логические рассуждения не устраняют человеческого любопытства и желания понять, которое отразилось в вопросе, как бы неудачно он ни был задан. Как я уже говорил, невероятно странно уже то, что что-то вообще происходит. Однако как мне выразить это ощущение в виде разумного вопроса, на который можно было бы полу­чить удовлетворительный ответ? Дело, наверное, в том, что мне нужен не вербальный ответ. Ведь в случае, когда я про­шу, чтобы меня поцеловали, я не хочу, чтобы мне вручили клочок бумаги, на котором написано «Поцелуй». Речь скорее идет о том, что метафизическое любопытство подразумевает существование некоторого переживания, озарения или откро­вения, которое может объяснить все без слов. Пройдя через это переживание, каждый может интуитивно понять, почему возникла Вселенная и что она собой представляет. По анало­гии с этим занятие любовью объясняет без слов, почему среди нас есть мужчины и женщины.

В таком случае можно сказать, что лучший ответ на во­прос «Что такое все?» звучит так: «Взгляни и постигни!». Однако, вопрос почти всегда подразумевает поиск чего-то фундаментального в основе всего, что мы знаем и чувствуем. Он свидетельствует о стремлении открыть основополагающее единство, которое не может охватить ни наше обычное мыш­ление, ни ощущения органов чувств. Мышление и ощущения аналитичны и избирательны. Поэтому они представляют мир так, будто он является всего лишь совокупностью объектов и событий. И в то же время человек наделен «метафизическим инстинктом», который не довольствуется кажущимся многооб­разием.

Где гарантия того, что наши пять органов чувств, взятые вместе, дей­ствительно охватывают весь спектр возможных переживаний? Впол­не может быть, что они охватывают лишь наши обычные пережива­ния, которые известны людям. Между пальцами существуют проме­жутки. По аналогии с этим между областями восприятия органов чувств также существуют интервалы. Они заполнены темнотой, кото­рая таит в себе связи между отдельными вещами... Эта темнота явля­ется источником наших неопределенных опасений и беспокойств, но в то же время это обитель богов. Лишь они одни видят связи между вещами и гармоничностью всего происходящего. Но мы воспринима­ем это происходящее как совокупность бессвязных фрагментов, «случайностей», которые существуют лишь в нашем уме и базируются на нашем ограниченном восприятии.[23]

Поэтому у человека возникает интенсивная уверенность в том, что все многообразие вещей и событий основывается «на» чем-то или происходит «в» чем-то. Напрашивается аналогия с тем, как мы наблюдаем окружающие предметы в зеркале, за­писываем слова на бумаге, видим отблески и переливы в дра­гоценном камне и слышим звуки, возникающие на вибрирую­щей диафрагме. Возможно, мы склонны так считать потому, что сам человек представляет собой целостный организм. По­этому если окружающие его вещи и происходящие с ним со­бытия действительно регистрируются «на» чем-то, то речь может идти только о нервной системе человека. Однако оче­видно, что в мире существует не одна нервная система. Поэто­му закономерно возникает вопрос о том, на чем основываются все эти нервные системы. Одна на другой?

Это таинственное нечто было названо Бог, Абсолют, При­рода, Субстанция, Пространство, Эфир, Ум, Бытие, Пустота, Бесконечное. Все эти слова являются представлениями, кото­рые входят в моду и выходят из моды в зависимости от того, куда подуют ветры умонастроений. Ведь в разные века и в разных кругах были популярны самые разнообразные мнения: Вселенная считалась разумной или глупой, сверхчеловеческой или недоразвитой, познаваемой или окутанной тайной.

Все эти слова можно было бы забыть на том основании, что это всего лишь бессмысленные звуки, если бы представле­ние о фундаментальной Основе Бытия было не более чем ин­теллектуальной выдумкой. Однако не вызывает сомнений, что эти понятия часто используются для описания содержания ярких переживаний. Эти переживания оказываются не менее достоверными, чем чувственные. Речь идет о постижении «единства», о котором — с незначительными вариациями — говорят мистики всех времен и народов. Это переживание на­ступает, когда человек осознает новый смысл своего «я», о котором я говорил в предыдущей главе. Однако при обсужде­нии этого вопроса я использовал лишь «натуралистические» понятия, чтобы избежать возникновения у читателя ассоциа­ций с баснями об уме, душе, духе и других сущностях, кото­рые с рациональной точки зрения кажутся расплывчатыми.

Несмотря на широкую распространенность этого пережи­вания и его впечатляющую повторяемость, о чем мы можем судить по его многочисленным общим описаниям, твердолобые люди склонны считать ее часто повторяющейся галлюцинаци­ей, характерные симптомы которой напоминают паранойю, и утверждать, что оно ничего не добавляет к нашим знаниям о физической вселенной. Точно так же, как мы не можем ска­зать что-то обо всем, заявляют они, так же мы не можем ни почувствовать, ни пережить сразу все. Ведь наши органы чувств избирательны. Мы чувствуем с помощью контрастов, по аналогии с тем, как мы мыслим с помощью противопостав­лений. Ощутить что-то, лежащее в основе всех переживаний, будет, таким образом, подобно видению самого зрения, как чего-то лежащего в основе всех видимых объектов. Какие цве­та, какие очертания — отличные от всех видимых оттенков и форм — имеет само наше зрение?

Однако метафизику, как и философию в целом, невоз­можно отбросить в сторону или просто «вылечить», как некую болезнь интеллекта. Самые неметафизически настроенные философы в действительности неявно пользуются своими соб­ственными метафизическими принципами. Среди таких прин­ципов может быть, в частности, утверждение о том, что все переживания и знания ограничены и всегда могут быть отне­сены к определенному классу. Выражаясь простейшим язы­ком: они допускают, что у меня может быть представление о белом цвете, поскольку я противопоставляю белому черное и сравниваю их с красным, оранжевым, желтым, зеленым, го­лубым, синим и фиолетовым. Они не станут утверждать, что выводы о собаках и кошках бессмысленны. Ведь все знают, что органическое вещество отличается от неорганического, а сумчатые животные отличаются от несумчатых. И хотя соба­ки и кошки подвижны, люди всегда могут указать ту грань, которая отделяет их от всего остального мира не-собак и не­кошек.

Однако основополагающее предположение о том, что вся­кое знание построено на контрастах, является не менее мета­физическим, чем любое другое метафизическое утверждение. Можно сформулировать его по-другому: «Все знания пред­ставляют собой описания взаимосвязей между воспринимаемы­ми посредством органов чувств вещами и/или событиями». Это заключение приближается необычайно близко к тому, что­бы считаться осмысленным утверждением обо всем сразу. «Все вещи известны благодаря тому, что они подобны друг другу или отличны друг от друга». Усадив антиметафизика на эту платформу, мы можем, невзирая на его протестующие крики, поднять его на еще более высокий метафизический уровень.

С этой целью отметим, что утверждение «Все есть энер­гия» дает нам не больше информации о мире, чем высказыва­ние «Все есть все». Ведь для того, чтобы описать энергию, мне нужно научиться отличать ее от не-энергии (или массы). По­этому очевидно, что «все» должно включать в себя и не-энер-гию — массу, пространство, или что-нибудь другое. Но тогда заключение о том, что все является энергией, не только не несет информации — оно просто бессмысленно. Таким обра­зом, мы вправе настаивать на том, что энергию можно познать и описать, только противопоставляя ее не-энергии. А это зна­чит, что энергия (или движение) проявляется — или, по-дру­гому, существует — только тогда, когда имеется нечто отно­сительно инертное. Но в таком случае энергстичность энергии оказывается зависимой от инертности массы, и наоборот. И в то же время относительность — или взаимозависимость — этих двух представлений подходит настолько близко к мета­физическому единству по ту сторону различий, насколько че­ловек может этого пожелать.

Иногда мне кажется, что все философские дискуссии мо­гут быть сведены к спорам между приверженцами «колючек» и сторонниками «липучек». Колючие люди категоричны, на­стойчивы и точны в своих выводах. Они любят подчеркивать различия между объектами и разделять их на классы. При этом они волнам предпочитают частицы, а непрерывности — дискретность. Липучие люди являются легкоранимыми роман­тиками, которые любят широкие обобщения и всесторонний синтез. Они выделяют фундаментальные сущности и склонны к пантеизму и мистицизму. Волны лучше, чем частицы, удов­летворяют их представлениям о первичных элементах мате­рии, а дискретность бьет их по зубам, как пневматический мо­лот. Колючие философы плохого мнения о людях. Они счи­тают их недисциплинированными, заоблачными мечтателями, которые проходят мимо конкретных фактов. По мнению ко­лючих философов это может привести к тому, что всю Вселен­ную поглотит «недифференцированный эстетический контину­ум» (как любезно высказался профессор Ф.С.К. Нортроп). В то же время липучие философы считают, что их колючие кол­леги напоминают живые скелеты, которые трещат и щелкают, не имея в себе ни плоти, ни животных соков. Им кажется, что эти аналитики-автоматы не представляют себе, что такое бо­лее тонкие человеческие эмоции. Однако и та, и другая kim-пания были бы безнадежно потеряны друг без друга. Ведь в этом случае им не было бы о чем спорить, и никто не знал оы, какую позицию он занимает — тут бы и всей философии при­шел конец.

В настоящее время ситуация в мире академической фило­софии такова, что в Великобритании и Соединенных Штатах колючие философы одержали верх. Ставя во главу угла лин­гвистический анализ, математическую логику и научный эмпи­ризм, они сделали из философии точную науку. Они начали превращать библиотеку философа и его уединение в горах в нечто типа лаборатории. Здесь, как выразился Вильям Эрл, они бы стали работать в белых халатах, если бы это могло сойти им с рук. Академические философские журналы теперь, на радость профессионалам, читать так же трудно, как и ста­тьи по математической физике. И при этом проблемы в них поднимаются столь незначительные, что невольно вспомина­ешь о бактериях, которых биолог изучает под своим микроско­пом. Таким образом, полная победа колючих философов над липучими практически упразднила философию как сферу ис­следований. Мы пришли к тому, что отделения философии вот-вот закроются, а их сотрудники пополнят ряды математи­ков и лингвистов.

Исторически мы, наверное, сейчас переживаем момент крайнего отклонения интеллектуального маятника. Это откло­нение началось еще тогда, когда в моду вошла Полностью Ме­ханическая Модель Вселенной и настал век анализа и специа­лизации. В результате мы утратили подлинное видение Все­ленной и оказались поглощенными рассмотрением ее отдель­ных деталей.[24] Но вследствие процесса, который К.Г.Юнг на­звал «энантиодромией»,[25] достижение системой любого край­него положения подразумевает начало ее движения в обрат­ную сторону. Этот процесс может показаться зловещим или ведущим к повторению того, что было. Однако здесь нам на помощь приходит видение, что противоположности полярны, а значит, они нуждаются друг в друге. Без «колючек» нет «липучек»; без «липучек» нет «колючек».

Для того, чтобы достичь чего-нибудь в философии, а не просто перемещаться туда-сюда или ходить по кругу, человек должен обладать утонченным соотносительным видением (correlative vision). Этим техническим термином обозначим глубокое понимание игры в Черное-и-Белое, которое дает че­ловеку возможность видеть, что все явные противоположности неявно подразумевают друг друга. Это видение соотноситель­но в том смысле, что оно выявляет соотношение между проти­воположностями — открывает то, что они со-путствуют. Вот в чем подлинный смысл метафизического единства, лежащего в основе мира. Однако видение «единства» не означает исчез­новения различий между объектами и их растворения в хао­тическом континууме первичной субстанции. «Единство» в данном случае не подразумевает одинаковости как противопо­ложности множественности. Одинаковость и множественность — это полярные термины. Поэтому единство (или нераздель­ность) одного и многих называется в философии веданты «не­действенностью» (адвайтой). Однако и у этого термина есть своя противоположность — слово «двойственность». Ведь лю­бое понятие обозначает класс — интеллектуальный закуток, у которого есть внешняя и внутренняя стороны, находящиеся в полярной связи друг с другом. По этой причине язык может выйти за пределы дуальности не больше, чем рисунки на пло­ской поверхности или фотографии могут указать на существо­вание третьего измерения. Так, согласно принятой условности некоторые плоские линии на чертежах проводят пунктиром для того, чтобы представить третье измерение пространства. Подобным образом дуалистический термин «не-действенность» условно обозначает то «измерение», где явные различия неяв­но сливаются в единстве.

Поначалу поддерживать соотносительное видение очень трудно. «Упанишады» утверждают, что относительно видений человек идет по лезвию бритвы, пытается балансировать на тончайшей линии. Ведь обычное видение «между» классами и противоположностями ничего не «замечает». Жизнь представ­ляется нам последовательностью ситуаций, которые требуют от нас безотлагательно делать окончательный выбор между тем или этим. Материя кажется очень осязаемой, а простран­ство — совершенно пустым. Мы не можем представить себе ничего общего между ними, если только не предположим, что этим общим измерением является наше собственное сознание или ум. Однако после некоторых размышлений мы приходим к выводу, что даже сознание и ум тяготеют к материи — ведь сознательная жизнь представляется нам как постоянная борь­ба с небытием. И все же, после некоторого изменения точки зрения ничто не может быть более очевидным, чем единство противоположностей. Но кто в это поверит?

Может ли быть так, что мое существование таким обра­зом содержит в себе бытие и небытие, что смерть является всего лишь интервалом «отсутствия» в вечной вибрации нали­чия/отсутствия? В пользу этого предположения говорит и то, что любая альтернатива этой вибрации (например, ее отсутст­вие) будет в свою очередь подразумевать ее наличие. Можно ли предположить в таком случае, что я представляю собой вечную сущность, которая на какое-то мгновение и, возмож­но, без всяких на то оснований отождествилась с одной своей частью и испугалась другой? Верно ли то, что до тех пор, пока я живу, мне неизбежно придется делать выбор между белым и черным? И следует ли мне при этом становиться таким при­верженцем белого, что я оказываюсь не в состоянии получать удовольствие от игры в Черное-и-Белое? Можно ли назвать знанием правил игры осознание того, что ни одна из сторон не может окончательно победить другую? Или же все это представляет собой лишь теоретические заключения, которые никак не связаны с моей физической ситуацией?

Для того чтобы утвердительно ответить на последний во­прос, мне нужно признать, что логика мысли полностью про­извольна. Это значит, что мне следует рассматривать ее как исключительно человеческое изобретение, которое не имеет никакого отношения к физической вселенной. Мы уже гово­рили о том, что человек пытается описать извилистый физи­ческий мир с помощью логических структур (сетей, решеток и других аналитических приближений). Однако следует отме­тить, что эти структуры не пришли в наш мир откуда-то со стороны. Но мы действительно начинаем считать их внешни­ми, если не умеем правильно с ними обращаться. Дело в том, что эти структуры как-то связаны с устройством нашей нерв­ной системы, которая, вне всяких сомнений, находится в мире и является его частью. Более того, я показал, что соотноси­тельное мышление о взаимосвязи организма и его окружения удовлетворяет нашим современным научным представлениям. В то же время этого нельзя сказать о нашем архаичном, но все же по сей день господствующем предрассудке об отдельной личности, которая противостоит враждебному миру. Если бы я решил отделить человеческую логику от физической вселен­ной, я бы тем самым поставил себя в положение независимого наблюдателя, для которого весь остальной мир кажется внеш­ним и «другим». Однако это означало бы возврат к старому мифу об эго, оторванном от жизни. В настоящее время ни неврология, ни биология, ни социология не придерживаются подобной точки зрения.

С другой стороны, если «я» и другой, субъект и объект, организм и его окружение действительно являются полюсами единого процесса, это и есть мое подлинное «я». «Упаниша-ды» говорят: «Это есть Я. Это есть реальность. Это есть ты!» Однако я ничего не смогу сказать или подумать об ЭТОМ, если не воспользуюсь для этой цели условностями дуалисти­ческого языка. Ведь третье измерение на плоской поверхности кое-как удастся передать с помощью пунктирных линий. Та­ким образом, то, что лежит за пределами противоположно­стей, если и можно обсуждать, то лишь с помощью таких про­тивоположностей. А это означает использование языка анало­гий, метафор и мифов.

И трудность при этом не только в том, что язык дуали-стичен, потому что с помощью слов мы обозначаем взаимоис­ключающие представления. Проблема в том, что ЭТО являет­ся мной в гораздо большей степени, чем то «я», которым я всегда себя считал. Оно играет в моем существовании настоль­ко центральную и основополагающую роль, что я не могу опи­сывать его со стороны, как наблюдатель описывает объект. У человека нет никакой возможности быть вне ЭТОГО и никакой необходимости стремиться к ЭТОМУ. Ведь до тех пор, пока я пытаюсь постичь ЭТО, я самыми своими попытками подразумеваю, что ЭТО на самом деле не является мной. Если я допускаю такую возможность, ощущение ЭТОГО сразу же сменяется стремлением найти его. Вот почему те, кто глубоко осознали свою тождественность с ЭТИМ, постоянно повторя­ют, что не понимают его. Ведь ЭТО понимает само понимание — а не наоборот. Никто не может погружаться глубже самой большой глубины, да и нет в этом никакой необходимости!

Однако знание о том, что ЭТО никак не может быть опи­сано, не должно служить основанием для попыток выразить ЭТО с помощью самых заоблачных абстракций. Ведь доволь­но часто предпринимаются попытки описать его как монолит­ное космическое желе. Но даже осязаемый образ Бога-Отца с белой бородой и в золотистой мантии лучше, чем это. Тем не менее те люди Запада, которые знакомятся с восточными фи­лософиями и религиями, не устают обвинять индусов в том, что они верят в абстрактного аморфного Бога. Основанием для этого служат повторяющиеся утверждения последних о том, что все представления или объективные образы Бога пус­ты. Однако «пустотность» относится в данном случае ко всем подобным концепциям, а не к ЭТОМУ.

Если нам все же приходится думать или говорить об ЭТОМ, альтернатив использованию понятий и образов у нас нет. Фактически, в словах об ЭТОМ нет ничего плохого до тех пор, пока мы представляем себе, что делаем. Идолопо­клонство — это не просто использование образов, а принятие их в качестве того, что они обозначают. Именно в этом смыс­ле ментальные образы и утонченные абстракции могут ока­заться намного более опасными, чем бронзовые идолы.

Вы, скорее всего, выросли в культурной среде, в которой господствующим образом ЭТОГО в течение столетий был Бог-Отец. Поэтому вы, должно быть, привыкли к местоимению Он, и слово «ЭТО», кажется вам слишком безличностным, а местоимение Она — умаляющим достоинство Того, о Ком здесь идет речь. Зададимся теперь вопросом о том, может ли в настоящее время образ Бога-Отца быть подходящей метафорой для описания ЭТОГО. Поможет ли она представлениям разных народов и культур понять друг друга при обмене мне­ниями о жизни и ее смысле?

Откровенно говоря, этот образ в наши дни стал смехо­творным — если, конечно, ты не читал Св. Фому Аквинского, Мартина Бубера или Поля Тиллиха и не понял, что мож­но быть настоящим иудеем или христианином и при этом не верить буквально в миф о Космическом Родителе Мужского Пола. И даже если ты понял это, очень трудно выйти из сфе­ры влияния этого образа, потому что образы глубже, чем кон­цепции, укореняются в нашем эмоциональном мире. Как бла­гочестивый христианин, ты, возможно, годами повторял сло­ва молитвы: «Отче наш, иже еси на небесах», — и постепен­но они сделали свое дело — в один прекрасный день ты дей­ствительно стал обращаться с ЭТИМ как с идеализированным отцом — любящим, но строгим мужчиной, то есть неким су­ществом, отличным от тебя самого. Это и понятно, ведь до тех пор, пока ты считаешь себя отдельным эго, ты должен быть отличным от Бога. Однако если ты постиг, что эта форма ото­ждествления является всего лишь социальной условностью, четкое разграничение между тобой и первичной реальностью больше не имеет смысла.

Более того, молодое поколение в последнее время прояв­ляет растущее нежелание повиноваться родителям и автори­тарному обществу. Одна из причин этого кроется в том, что в индустриальном обществе дом является в первую очередь ме­стом для ночлега. Отец в нем не работает, и в результате жена и дети оказываются полностью непричастными к его профес­сиональным занятиям. Его роль в семье сводится к тому, что­бы приносить в дом деньги. Поэтому, вернувшись домой по­сле работы, он считает своим долгом забывать о ней и развле­каться. Романы, журналы, телевидение и популярные комик­сы изображают «папу» в виде неумелого домашнего шута. И этот образ содержит в себе долю правды, потому что папа попался в ловушку одного ложного представления. Ведь в нашем обществе распространено мнение о том, что работа — это просто способ добывания денег, с помощью которых чело­век может получить все, что хочет

Поэтому не удивительно, что нее больше студентов кол­леджей не желают работать в «мире пап». Они готовы сделать все для того, чтобы не стать белкой в колесе огромного про­мышленного механизма — не быть торговым агентом, адми­нистратором фирмы, клерком или рабочим, который каждый день ездит на работу из пригорода. Профессионалы — архи­текторы, врачи, юристы, священники и ученые — также, как правило, работают вдали от дома. Поэтому многие из них то­же склонны рассматривать свой род деятельности как средст­во делания денег Эта тенденция усиливается еще и тем, что нужды их семей с каждым годом все больше сводятся к день­гам В результате получается так, что родители не обучают своему ремеслу детей, и поэтому дети, вырастая, не получают никаких представлений о работе отца и не разделяют его энтузиазма. Вместо этого ребенка посылают в переполнен­ную школу, в которой подавляющее большинство преподава­телей — женщины. В школе ребенок получает стандартизиро­ванное образование, которое готовит его ко всему и в то же время не готовит ни к чему И которое не имеет ни малейшего отношения к ремеслу его отца.

Помимо этого факта, который уменьшает авторитет отцов, существенно еще и то, что мы начинаем изменять свое пред­ставление о Вселенной. Она теперь кажется нам такой таинст­венной и впечатляющей, что даже образ самого заботливого из отцов не может больше служить удовлетворительным объясне­нием ее существования Но здесь мы сталкиваемся со следую­щим затруднением: мы не можем вообразить себе образ более возвышенный, чем человеческий. Лишь немногие из нас когда-либо виделись с ангелом, и поэтому большинство, вероятно, не узнает его при встрече. В то же время наши представления о безличном или сверхличностном Боге определенно не дотя­гивают до человеческого уровня разумности. Ведь это в луч­шем случае какие-то туманные идеи о студенистом желе, бес­цветном свете, гомогенизированном пространстве или чудо­вищном электрическом разряде Однако наше представление о человеке тоже меняется. Нам становится все более ясно, что человеческое существо — это не просто всего лишь физиче­ский организм. Мое тело включает в себя и все мое окруже­ние, и поэтому должно измеряться не сантиметрами, а милли­ардами световых лет.

До сих пор поэты и философы использовали огромные пространственно-временные масштабы Вселенной в качестве предлога для рассуждений о незначительности человека. Но при этом забывали, что именно человек, наделенный «этим своим волшебным мозгом», превращает все эти многочислен­ные электрические вибрации в свет и цвет, форму и звук, большое и малое, твердое и тяжелое, длинное и короткое. Познавая мир, мы очеловечиваем его. Мы делаем с каждым днем все более удивительные открытия и удивляемся много­образию и сложности мира. Однако при этом мы должны не меньше удивляться тому, что у нас есть мозг, который может все это осознать.

Вплоть до настоящего времени мы утверждали, что мы не причастны к работе собственного мозга. Ведь мы не можем сказать (с помощью слов и образов), как он устроен. Поэтому у нас создается впечатление, что мозг и весь наш организм представляют собой либо хитроумные приспособления, кото­рые были «даны» нам, либо коварный лабиринт, в котором мы на какое-то время оказались заточены. Другими словами, мы поверили в то, что наше «я» ограничивается источником сознательного внимания и некоторыми объектами этого вни­мания. Однако это определение совершенно несостоятельно. Ведь мы действительно знаем, как растить свой мозг, глаза, уши, пальцы, сердце и кости. Мы знаем также, как ходить, дышать, разговаривать и мыслить — только не можем выра­зить это с помощью слов. Слова слишком медленны и слиш­ком грубы для того, чтобы описывать такие вещи, а сознатель­ное внимание слишком узко для того, чтобы охватить одновре­менно все существенные детали.

Часто бывает так, что ты говоришь девушке, как она пре­красна, и слышишь от нее: «Не" кажется ли тебе, что ты по­хож на всех остальных мужчин? Вы, мужчины, думаете только о теле! Ну, ладно, допустим я хороша собой, но ведь я получила это тело от своих родителей, и мне в этом просто повезло. Я хочу, чтобы люди восхищались мной, а не моим шасси». Несчастный маленький шофер! Ее слова свидетельст­вуют лишь о том, что она потеряла всякую связь с глубинной мудростью и гениальностью собственного организма. Теперь она хочет, чтобы ею восхищались за какой-то тривиальный фокус, который она научилась проделывать со своим созна­тельным вниманием. Мы все находимся в подобной ситуации, отторгнув себя от своих тел и отмежевавшись от всего того хитросплетения сил, которые нас породили и питают.

И все же мы можем пробудить в себе видение своего под­линного Я. Мы можем почувствовать, что это «Я» выходит да­леко за пределы наших личностей и физических тел, отделен­ных от окружающего мира оболочкой кожи. Когда это случа­ется, мы начинаем видеть «Я» везде, потому что его образом становится вся Вселенная со своими светом и тьмой, объекта­ми и пространствами. Вот что такое новый образ человека. Однако это по-прежнему всего лишь образ, ведь пользуясь дуалистическим языком, мы можем сказать лишь то, что «за», «под», «вокруг» и «внутри» — везде пребывает одно немыс­лимое ЭТО, которое поляризуется во всех наблюдаемых изме­рениях бытия в виде вершин и низин, наличии и отсутствий, вещей и промежутков пустоты между ними. Но самое удиви­тельное здесь то, что ЭТО, каким бы непостижимым оно нам ни представлялось, не является бессодержательной абстракци­ей. ЭТО и есть настоящий ты!

Выражаясь словами китайского мастера Дзэн, можно ска­зать: «В этот момент тебе остается лишь громко рассмеяться, потому что делать больше нечего!» А Джеймс Братон говорит так:

Это — здесь

Это- Я

Это - Ты

Это — Все

Это — Он

и Она

и Оно

Все есть Все. [26]

В действительности, подлинный юмор — это смех над своим Я. Это смех над Божественной Комедией — грандиоз­ной мистификацией, в ходе которой человек начинает вообра­жать себя существом, непричастным к существованию и от­личным от всего, что есть. В течение всей жизни мы «знаем это всем своим существом». Однако сознательное внимание, увлеченное деталями и различиями, все никак не может за деревьями разглядеть леса.

Самой обманчивой уловкой воспитания является, конеч­но же, смерть. Подумай о ней как о полном исчезновении соз­нания — как о состоянии, в котором ты и твои знания о Все­ленной просто перестают существовать. При этом ты стано­вишься тем, кого будто бы вообще никогда не было. Подумай о смерти и на более глобальном уровне — как о смерти Все­ленной. Как утверждают некоторые космологи, рано или позд­но вся энергия рассеется, и тот взрыв, который метнул когда-то галактики в окружающее пространство, постепенно исто­щится, как отработавшая ступень ракеты-носителя. Тогда все перейдет в состояние, в котором ничего будто бы никогда не существовало. Но на самом деле это значит, что все вернется в это состояние, потому что так все существовало до возник­новения Вселенной. Подобно этому, умирая, человек стано­вится тем, чем он был до зачатия. Итак, случился всплеск: всплеск сознания или всплеск галактик. Он произошел. Даже если после него не осталось никого, кто мог бы помнить об этом.

Таким образом, после возникновения и исчезновения ве­щи снова становятся в точности такими, какими они были до своего появления (включая сюда также и возможность того, что они вообще никогда не возникнут). А это означает, что все может случиться снова. Почему бы и нет? С другой стороны, я могу предположить, что после того, как это все происходи­ло, состояние небытия будет отличаться от того состояния, которое было до возникновения мира. Энергия присутствова­ла перед взрывом, но после того, как она породила Вселенную и исчерпалась, не осталось больше ничего. Это значит, что когда-то в течение целой вечности энергия находилась в потен­циальном состоянии, а затем она взорвалась, рассеялась и ис­чезла. Наверное, можно себе вообразить, как нечто, сущест­вующее вечно, устало от своего присутствия, лопнуло и про­пало навсегда.

Однако эта последняя точка зрения менее естественна для моего воображения, нежели идея о том, что эти вспышки по­вторяются время от времени. Они могут продолжаться и даль­ше, они могут происходить снова и снова — об этом можно сказать любыми словами. Более того, если энергия потенци­ально существовала и до взрыва, мне очень трудно предста­вить тот конкретный момент времени, когда она исчезла навсе­гда. Может ли что-нибудь быть наполовину вечным? Други­ми словами, может ли закончиться то, что никогда не начина­лось?

Поэтому я предполагаю, что после смерти я забуду о том, кем я был. Ведь я же не могу сознательно вспомнить, как рас­тут клетки моего мозга и кровеносные сосуды — если вообще такие сведения могут храниться в памяти. Сознательная па­мять играет очень несущественную роль в жизни нашего био­логического организма. Мое ощущение себя в качестве «я» — осознание себя живым — однажды уже возникло в этом мире без всякого сознательного намерения и памяти о том, что было до этого. Поэтому я предполагаю, что оно будет появляться на свет снова и снова. Оно возникает, когда «центральное» Я — ЭТО — порождает фокус сознания в какой-то новой системе организм/окружение. Так происходит в мириадах его пульси­рующих проявлений. И в каждом случае ЭТО всегда то же самое, но и всегда иное, — новое «здесь» среди других «там», новое «сейчас» среди иных «тогда». Оно всегда появляется как еще одно существо среди всех остальных. И если я забыл, сколько раз и в скольких различных ситуациях я рождался, это забывание является необходимым интервалом между каж­дыми двумя вспышками света. Я возвращаюсь в мир с каж­дым новорожденным.

Фактически, все это мы уже знаем. Ведь после смерти по­жилых людей рождаются дети. И если мы не считаем их ав­томатами, это значит, что каждый ребенок чувствует себя так же, как мы в свои первые дни — вновь возникшим ощущени­ем «я». Условия окружающей среды и наследственности мо­гут быть другими, но каждый из этих новорожденных пред­ставляет собой еще один случай появления сознания в центре по отношению ко всему остальному миру. Каждый малыш входит в жизнь так же, как я, ничего не помня о прошлом. Поэтому, когда я уйду из жизни, не будет больше никаких переживаний, никаких воспоминаний о прошлом, а лишь со­стояние вечного «как бы ничего никогда и не было». Природа «не терпит пустоты», и по этой причине чувство «я» снова проявится, как это уже было не раз. И при этом не важна про­должительность моего отсутствия — длись оно десять секунд или десять миллиардов лет. В состоянии чистого сознания без памяти любой промежуток времени сжимается в один корот­кий миг.

Все это совершенно очевидно. Но мы начинаем сами ви­деть это только тогда, когда перерастаем один глубоко укоре­нившийся и поэтому кажущийся нам чрезвычайно убедитель­ным миф. Этот миф — не что иное, как старая история о том, что «я» приходит в этот мир или оказывается заброшенным в него, оставаясь при этом полностью непричастным к нему. Мы не доверяем Вселенной делать то, с чем она успешно справля­лась, — «я»-адятиь нас снова и снова. Мир представляется нам вечной ареной, на которой индивид является не более чем вре­менным посетителем. Этот пришелец кажется совершенно не относящимся к физическому миру — и это лишь потому, что тонкий луч сознания не может осветить свой собственный ис­точник. Глядя на мир, мы забываем, что при этом мир смот­рит на самое себя — нашими глазами, глазами ЭТОГО.

Теперь главное ты уже знаешь — даже если тебе понадо­бится еще некоторое время для того, чтобы отыграться и взять свое. Может быть, тебе нелегко будет прийти в себя после всего того, что произошло в мире за последние тысячелетия. Ведь не одно поколение отцов сбивало своих детей, как ряд костяшек домино, говоря им: «Не смей думать об этом! Ты всего лишь маленький выскочка, всего лишь создание, и по­этому ты должен знать свое место». Вопреки всему этому ты теперь знаешь, что ты — ЭТО. Возможно, что папы, не пони­мая сути дела, не совсем удачно пытались сказать своим де­тям, что ЭТО не очень-то любезничает с ЭТИМ. Ведь ты не появляешься на сцене в роли ЭТОГО, потому что ты по своей сути есть ЭТО. А весь смысл сцены в том, чтобы скрывать подлинное лицо, а не показывать его. Выйти на сцену в виде ЭТОГО — играть роль Бога — означает играть ЭТО как роль. Однако так не бывает, потому что ЭТО никогда не может быть ролью. Когда ЭТО играет, оно исполняет и все остальные роли.

Литература

1.        Каждая из этих книг со своей точки зрения подходит к проблемам, затронутым в «Книге о Табу», и по-своему разви­вает ее основные идеи

2.        Reginald H. Blyth, Zen in English Literature and Ori­ental Classics. Button, New York, 1960.

3.        Norman O. Brown, Life Against Death: The Psychoana­lytical Meaning of History. Wesleyan University Press, Middletown, Conn., 1959.

4.        Richard  M. Bucke, Cosmic Consciousness. Rev.ed. Dutton, New York, 1958.

5.        Trigant Burrow, Science and Man's Behavior. Philo­sophical Library, New York, 1958.

6.        Wing-tsit Chan, The Platform Sutra of the Sixth Patri­arch. St. John's University Press, New York, n.d.

7.        S.P.R.Charter, Man on Earth: A Preliminary Evaluation of the Ecology of Man. Contact Editions, The Tides, Sausalito, Cal., 1962.

8.        Alexandra David-Neel, The Secret Oral Teachings in Ti­betan Buddhist Sects. Maha-Bodhi Society, Calcutta, n.d.

9.        Pierre Teilhard de Chardin, The Phenomenon of Man. Harper & Row, New York, 1959.

10.     John Dewey and Arthur F. Bentley, Knowing and the Known. Beacon Press, Boston, 1960.

11.     Georg Groddeck, The Book of the It. Vintage Books. New York, 1961.

12.     Rene Guenon, Introduction to the Study of the Hindu Doctrines. Luzac, London, 1945.

13.     Aldous Huxley, Island. Harper & Row, New York, 1962.

14.     William James, The Varieties of Religious Experience. Modern Library, New York. 1936.

15.     Raynor Carey Johnson, Watcher on the Hill. Harper & Row, New York, 1959.

16.     Carl G.Yung, Memories, Dreams, Reflections. Recorded and edited by Aniela Jaffe, Pantheon, New York, 1963.

17.     J.Krishnamurti, Commentaries on Living. 3 vols. Harper & Row, New York, 1956-60.

18.     Lin Yutang, The Wisdom of Lao-tse. Modern Library, New York, 1948.

19.     Sarvepalli Radhakrishnan, trans., The Bhagavad-Gita. Harper, New York, 1948.

20.     Sarvepalli    Radhakrishnan, trans., The Principal Upanishads. Harper, New York, 1953.

21.     D.T.Suzuki,   Zen Buddhism. Ed. William Barrett. Doudleday. New York, 1956.

22.     Alan Watts, Nature, Man, and Woman. Pantheon, New York, 1958.

23.     Raymond H. Wheeler, The Laws of Human Nature. Nisbert, London, 1931.

24.     Lancelot Law Whyte, The Next Development in Man. Holt, New York, 1948.

25.     Richard Wilhelm and Carl G. Yung, The Secret of the Golden Flower. Harcourt, Brace, New York, 1962.

26.     Ludwig Wittgenstein, Tractatus Logico-Philosophicus. Routledge and Kegan Paul, London, and Humanities Press, New York, 1961.

27.     John Z. Young, Doubt and Certainty in Science. Oxford University Press, New York, 1960.

28.     На русском языке выходили следующие из перечислен­ных книг:

29.     Людвиг Виттгенштейн, Логико-философский трактат, пер. с немецкого, сверенный с авторизованным анг­лийским переводом, И. Доброхотова и Д. Лахути, Москва 1958.

30.     Вильям Джеймс, Многообразие религиозного опыта. Санкт-Петербург, «Андреев и Сыновья»-, 1992.

31.     Дж. Кришнамурти, Проблемы жизни. Москва, «Ра­зум», 1993.

32.     Д.Т.Судзуки,   Дзэн-буддизм в книге Д.Т.Судзуки, К.Сэкида, Дзэн-буддизм, Москва 1994.

33.     Олдос Хаксли, Остров. Киев, «София», 1995.

34.     Пьер Тейяр де Шарден, Феномен человека. Москва, «Наука», 1987.

35.     К.Г.Юнг, Воспоминания, сновидения, размышления. Киев, «Air Land», 1994.

36.     К.Г.Юнг, предисловие к книге Ричарда Вильгельма Секрет золотого цветка, в сборнике работ Юнга О психологии восточных религий. Москва 1994.

 

 



[1] «Я не верю в то, что мы действительно получим ценные результаты, если будем исследовать свалку шлака, которая находится на поверхности Луны... Не стоит думать, что огромный бюджет НАСА свидетельствует о том, что в наши дни астрономия получает достаточную поддержку». Фред Хойл «Галактики, ядра галактик и квазары» — Fred Hoyle «Galaxies, Nuclie, and Quasars». Harper & Row, New York, 1965. (Здесь и далее, если не оговорено особо, прим. авт.).

[2] Это обсуждение точки зрения теолога Поля Тиллиха в статье «Библия- поле брани» - «The Battle of the Bible», «Look», Vol. XIX, No. /5. July 27, 1965, p. 19.

[3]  А Гилломонт и др (перев ) «Евангелие от Фомы» — A. Guillaumont and others (trs.) -«The Gospel According to Thomas». Harper & Roco, New York, 1956, pp. 17-18, 43. В этой книге опубликован недавно найденный коптский манускрипт, который, вероятно, является переводом греческой вер­сии текста, написанного не позже 140 года н э Очевидно, что местоимения «Я» и «Меня» относятся к скрытому Высшему Я мира

[4] Я говорю «как правило», потому что мне известны некоторые доволь­но яркие исключения как в Америке, так и в Индии

[5]  «Наблюдать, как солнце заходит за холм, покрытый травами и цвета­ми, идти вперед все дальше и дальше по огромному лесу, не задумываясь о том, пора ли возвращаться, стоять на берегу и видеть, как лодка исчезает из виду за далекими островами в море, созерцать полет диких гусей, которые были видны, а затем затерялись среди облаков» (Сэами). Все это югэн, но что общего имеют эти переживания?.

[6] Ананда Кумарасвами — ныне покойный индийский ученый, живший в Соединенных Штатах. Автор нескольких серьезных научных книг, в кото­рых различные аспекты индуизма и веданты освещаются в их связи с други­ми религиями (прим. перев.).

[7] Здесь автор цитирует стихотворение английского поэта Р.Л. Стивенсо­на (1850 — 1894) «Реквием» (прим. перев.).

[8] Еще одно слово того же корня! (прим. перев.)

[9] Основоположники. Штирнер, Ницше, Зиммсль — (прим  ред).

[10] «До середины XVII века китайские и европейские научные теории были сродни друг другу. И только после этого европейская мысль сделала большой скачок вперед. Но хотя она вначале шла под знаменем картезиан-ско-ньютоновской механики, этот подход не мог долго удовлетворять нуж­дам науки. Пришло время, когда на физику стали смотреть как на науку о малых организмах, а на биологию - как на науку о больших В этой ситуа­ции Европа (или лучше будет сказать, что теперь это уже был весь мир) вновь столкнулась с необходимостью верну гься к очень древним и очень глу­боким философским идеям, которые в сущности никогда не были европей­скими». (Нидхэм «Наука и цивилизация в Китае» — Need ham «Science and Civilization in China». Cambridge University Press, 1956, vol. II, p. 303.).

[11] Слова из американской конституции   — (прим  перев )

[12] Автор, вероятно, имеет в виду Гималаи — (прим  перев )

[13] Все это не следует рассматривать как полное неприятие «современного искусства». Скорее речь идет о том, что неправилен его главный принцип: человек искусства должен представлять свое время. Вот и получается, что поскольку настало время свалок, афиш и фешенебельных трущоб, многие люди искусства — полностью лишенные какого-либо таланта — делают себе имя, заключая в рамку или возводя на пьедестал типичные предметы город­ского мусора.

[14] Генри Миллер — американский писатель XX века, автор широкоизве­стного скандального романа «Тропик Рака» (1932) и многих других прозаи­ческих произведений оригинального жанра. — (прим. перев.).

[15] Нутка — народ, населяющий территорию острова Ванкувер в Канаде и северо-запад штата Вашингтон в районе мыса Флаттери в США — (прим. перев.).

[16] Эту аналогию я почерпнул из книги Оувена Барфилда «Спасение ви-димостей* (Owen Barfield, •(Saving the Appearances» Faber & Faber, Lon­don, 1956).

[17] Дэвид Бом «Квантовая теория» — «Quantum Theory». Prentice-Hall, New Jersey, 1958, pp. 161-162.

[18] Эрвин Шрёдингер «Мое видение мира»- — Erwin Schrodinger. «My View of the World». Cambridge University Press, 1964, pp. 21-22.

[19] Там же, pp. 22.

[20] Г.К.Честертон   «Песня   странного   аскета»   в   «Сборнике   стихов» (G.K.Chesterton, «Collected Poems». Dodd, Mead, New York, 1932, pp. 199).

[21] Мейстер Экхарт (1260 - 1328) и его ученик Иоганн Таулер (1300 -1361) — великие немецкие мистики, члены доминиканского ордена. Анабап­тисты (перекрещенцы) — последователи радикального христианского уче­ния, которое распространилось в XVI в. в Западной и Центральной Европе, исторические предшественники современных баптистов. Левеллеры (уравни­тели) — радикальная демократическая партия времен Английской буржуаз­ной революции 17-го века. Братья Свободного Духа — последователи орде­на, существовавшего в Западной Европе в XII — XIII вв., которые верили в скорое пришествие на землю Святого Духа и наступление эпохи полной ду­ховной свободы — (прим. перев.).

[22] Артур Эддингтон, «Природа физического мира* (Arthur Eddington, «The Nature of the Physical World*. J.M. Dent, London, 1935, pp. 280-281).

[23] Идрис Парри, «Кафка, Рильке и Румпельстильтскин» — Idris Parry, «Kafka, Rilke, and Rumpelstiltskin». The Listener. BBC, London, December 2, 1965, p. 895.

[24] Академическая философия упустила великолепную возможность пой­ти по новому пути, которая была «и предоставлена в 1921 году. В этом году был впервые опубликован «Логико-философский трактат» Людвига Виттген-штейна, заканчивающийся следующими словами: «Правильным методом фи­лософии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, — следовательно, кроме постулатов естествознания, т.е. того, что не имеет ничего общего с философией, — и затем всегда, когда кто-то захо­чет сказать нечто метафизическое, показывать ему, что он не придал ника­кого значения некоторым знакам в своих положениях. Этот метод был бы неудовлетворителен для нашего собеседника — он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строго научный метод. Мои предложения поясняются тем, что тот, кто меня понял, в конце концов уясняет их бессмысленность, если он поднялся с их помощью — на них — выше их. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу после того, как взберется по ней наверх). Он должен преодолеть эти предложения, лишь только тогда он правильно увидит мир. О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Это был критический момент. У всех академических фи­лософов был шанс воздержаться от суждений и довести свою науку до уров­ня чистого созерцания, примером которого может служить практика медита­ции в дзэн-буддизме. Однако даже сам Виттгенштейн вынужден был и даль­ше продолжать говорить и писать. Иначе как по-другому может философ доказать, что он работает, а не просто бездельничает?

[25] Энантиодромия — «переход в антитезу» (греч.) (прим. перев).

[26] С пластинки «Бард и арфист» («The Bard and the Harper*) записей Джеймса Братона и Джоэла Эндрюса. LP-1013, Ассоциация звукозаписи, Со-салито, Калифорния, 1965.

Яндекс.Метрика