Регистрация  |  

Окутанный облаками,

погруженный в неизвестность: горный дневник

Посвящается Сэнди Джекобе


Оглавление

Предисловие

Вода

И гора

Путь воды

Течение вместе с Дао

Реальность перевоплощений

Подлинный смысл кармы

Что, в конце концов, мы делаем на Земле?

Очарование звезд

О тантре

Искусство созерцания

Восторг бытия/небытия

Протогенезис


 

Searching for The Hermit in Vain

I asked the boy beneath the pines.

He said, «The master's gone alone Herb-picking somewhere on the mount, Cloud-hidden, whereabouts unknown».

Chia Tao (777— 841) Trans. Lin Yutang

 

Ищу отшельника напрасно

С вопросом обратился к мальчику меж сосен.

Ответил мне он: «Мастер в одиночестве ушел

И собирает где-то травы на горе,

Окутанной облаками, погруженной в неизвестность».

Цзя Дао (777 — 841) Пер. с кит. на англ. Лин Ютанга[1]

Предисловие

Взятое мною в качестве эпиграфа стихотворение китайского поэта Цзя Дао времен династии Тан отражает мое настроение и да­ет сборнику удачное название В последнее время я живу в одном из двух мест либо на пароме, который пришвартован у набережной Со-салито, штат Калифорния, либо в хижине у подножия горы Тамал-пайс, находящейся к северу от Сан-Франциско Тамалпайс — священ­ная гора местных индейцев, вокруг нее царит возвышенная и благодат­ная атмосфера В течение трех прошедших лет почти все, что я на­писал, было написано в этой хижине, включая мою недавно опублико­ванную автобиографию «На моем пути» и большое число коротких эссе, которые печатались в журналах «Плэйбой» и «Земля», а затем вошли в мой «Дневник» (он был издан небольшим тиражом и распро­странен по подписке) Лучшие из этих эссе включены в настоящую книгу, которая построена в виде дневника, — каждая статья в ней датирована определенным временем Я решил расположить эссе не в хронологическом порядке, а руководствуясь их содержанием, ведь моя мысль не идет вперед по прямой линии она движется по спирали

Кому-то может показаться, что я повторяюсь, но в процессе чтения лекций я обнаружил, что слушатели не понимают меня, если я не повторяю свои идеи многократно — используя разные аналогии и подбирая каждый раз новые сочетания слов, подобно музыканту, ис­полняющему вариации одной и той же мелодии Мимоходом замечу, что для меня понимание не сводится к согласию с ходом мысли друго­го человека — новое видение должно войти в плоть и кровь

Итак, настоящая книга имеет вид «горного дневника», в кото­ром идет речь о философии природы, экологии, эстетике, религии и метафизике При этом эссе в ней сгруппированы практически в таком же порядке Читатели же, которые отдают предпочтение хронологическому расположению, могут воспользоваться датами, чтобы пе­регруппировать эссе в соответствии со своим вкусом.

Алан Уотс

Цруид-Хайтс, Калифорния Весна 1972 года

Вода

Апрель 1970 года

 

С тех пор, как я вообще что-либо помню, цвет, запах, шум и движение морской волны казались мне чис­тым волшебством. Такое впечатление на меня производило не только море, но и самые незначительные приметы его близо­сти — летающие над прибрежной зоной чайки, густые ночные туманы и особый оттенок неба над холмами, за которыми от­крывается морской пейзаж. И если мне приходится иногда искать спасения от суеты — выражаясь словами китайского поэта, «уходить от людей, чтобы смыть с себя жизненные не­взгоды», — нет ничего лучше, чем забраться на скалу и си­деть на ней часами, видя перед собой лишь море и небо. Шум волн обладает некоторым ритмом, однако этот ритм не похож на тиканье часов. В нем нет ничего назойливого. И поэтому время, которое он отсчитывает, оказывается вневременным временем. Слушая шум прибоя, я понимаю, что он звучит без изменений многие миллионы лет. Поэтому неудивительно, что он помогает нам уйти из мира неугомонно тикающих часов. По той или иной причине часы, кажется, всегда идут в темпе мар­ша, а маршем, как мы знаем из истории, люди идут только на погибель. Между тем в движении волн нет ничего от марша. Оно напоминает наше дыхание. Оно не отсчитывает дни. Его пульс не имеет ничего общего с измерением и отсчетом остав­шегося времени. Шум волн есть дыхание вечности, величест­венное напоминание о том, как индийский Бог Брахма, вды­хая и выдыхая, вечно созидает и разрушает вселенные. Все это может выглядеть как скучные досужие рассуждения, пока ты сам не прислушаешься к шуму накатывающихся морских волн.

Случилось так, что я переселился поближе к воде. Мой кабинет, библиотека и спальня располагаются на старом паро­ме, который пришвартован у набережной Сосалито к северу от Сан-Франциско. Мне кажется, что это место больше, чем какое-либо другое, напоминает средиземноморскую рыбачью деревню. На крутых прибрежных холмах ютятся маленькие домики, а ниже, вдоль побережья залива, на фоне воды и за­росшего деревьями мыса почти незаметно покачивается целый лес мачт. Если присмотреться повнимательнее, можно заме­тить, что набережная имеет довольно неприглядный вид: это не просто пирсы и яхты, но и замызганные промышленные строения, мусорники и вся прочая «литтература»[2] нашей ци­вилизации. Однако живописная панорама моря и гор каким-то непостижимым образом смягчает вид этого безобразия. Са­раи и лачуги, кое-как сколоченные из старых досок и фане­ры, кучи бесхозного деревянного хлама, ржавеющие изуродо­ванные автомобили и гниющие остовы лодок — все это преоб­ражается в благодатном присутствии моря.

Рано поутру и ближе к вечеру, когда линия горизонта ста­новится нечеткой и небо плавно переходит в море, здесь мож­но наблюдать любопытное явление, вероятно связанное с осо­бенностями солнечного света. Все пространство приобретает жемчужно-серый оттенок, а затем становится опаловым и пе­реливчатым. При этом восходящая или заходящая луна вы­глядит желтой, как солома. Глядя в такие минуты на свалки и постройки, беспорядочно разбросанные по побережью, ка­жется, будто ты попал в сказку. На все это благословением ложится узор мачт, веревок и бортов стоящих на якоре яхт. При виде этой удивительной картины мне грезятся появляю­щиеся далеко на горизонте побережья неведомых стран и пу­тешествия, которые бывают только во сне.

Сейчас я смотрю вдаль и вижу в обширном пространстве до самого горизонта лишь воду и птиц на фоне едва различимых зеленых склонов, местами покрытых густым лесом. У самого края парома вода кажется подернутой сетью блестящих солнечных зайчиков. Под этой сетью жизнерадостно скользит стайка мелких рыбешек, к счастью оставаясь непойманной. А между тем отсюда рукой подать до лавок, торгующих семгой и крабами, которые в изобилии водятся в этих местах.

В этом парадокс океана. С одной стороны, это песок, сы­рой морской воздух, галька, ракушки, плавающие щепки, се­ребристая поверхность воды и невероятно ясное пространство, окаймленное у самого горизонта ослепительно белыми облака­ми на фоне неба, в бездны которого воображение может по­гружаться без конца. Однако под небом и под водой ни на миг не прекращается борьба. Люди и птицы охотятся на рыб то­гда как рыбы побольше охотятся на рыб, что поменьше. Му­чительный процесс жизни длится благодаря превращению од­них агонизирующих тел в другие. Все это, возможно, не так уж страшно для существ, которые не могут красочно предста­вить этот ужасный процесс взаимного поедания. Но как нес ча­стей в этом отношении человек! По сравнению с другими животными он преуспел в развитии у себя способности мыслить во времени и знать свое будущее, и поэтому он умирает много раз до того, как пробьет его час. Воображая зубы акулы, че­ловек содрогается задолго до того, как она его укусила. Чело­век боится болезнетворного вируса, хотя его пир еще даже не начался.

Как раз сейчас я вижу чайку, которая на мелководье по­добрала краба. Она бросила его на песок, и теперь краб изви­вается и ежится в панцире, который — тук! тук! тук! — огла­шается звуками мощных ударов клюва чайки. Кто стучится в дверь мою?

Мне кажется, можно считать, что скорлупа яйца, раковина улитки и панцирь краба заключают в себе вселенную :/тих существ. Если мы теперь вообразим себя на месте краба, мы должны будем представить себе, что слышим стук, который звучит все громче и громче, причем доносится не из какого-то одного направления — от двери, стены, пола или потолка, — а отовсюду. Да, представь себе звук, который приходит со всех сторон, отдается во всех уголках пространства и созна­ния и, подобно доселе неведомому измерению жизни, повсе­местно вторгается в наш известный и знакомый мир.

— Дай мне войти! Впусти меня! Я так люблю тебя, что с удовольствием съем тебя. Я люблю тебя до самой глубины и особенно — мягкие, сочные части, которые нежнее и вкуснее всего. Отдайся этой агонии, и ты преобразишься в Меня. Все мы будем преображены в один миг, в мгновение ока, в одно прекрасное утро под звуки торжествующих аккордов. Посмот­ри! Это Я пришел к тебе, стою у твоей двери и стучу!

Уйти из такой ситуации совершенно невозможно. Ведь мы не можем обвинить чайку в том, что она слишком прожорли­ва. Просто ее существование подразумевает поедание крабов. Морские птицы являются метаморфозами рыб; люди являют­ся метаморфозами пшеницы, цыплят и телят. Любовь к пище есть сама агония этой пищи. Возражать против этой взаимо­связи удовольствия и страдания, жизни и смерти означает выступать против самого существования. Однако, разумеется, мы не можем не возражать, когда приходит наш черед. Про­тивостояние страданию есть страдание. Насколько мы знаем, чайки и рыбы не рассуждают на философские темы. Мы видим лишь, что жизнь им приятна, когда едят они, и невыносима, когда едят их. Между тем они не размышляют о своей жизни так: «Как противно, что приходится с таким тру­дом зарабатывать себе на хлеб!» или «Нет ничего хуже необ­ходимости постоянно остерегаться этих проклятых чаек!» По­добные неприятности, я уверен, столь же естественны для них, как и то, что у них есть глаза, плавники или крылья.

Однако человек со своей удивительной способностью рас­суждать о жизни — смотреть на себя со стороны и делать выводы — выделился среди других существ и внес хаос в свое существование. Ведь чем более он чувствителен, тем сильнее ему кажется, что само существование требует от него идти против совести. Простые рассуждения убеждают его, что все­ленная устроена именно так, что он не может жить, не разру­шая другие жизни. И тогда ему кажется, что вселенная поя­вилась по ошибке — что она является не божественным творением, а дьявольским изобретением. Конечно, мы знаем миф о том, что когда-то все было по-другому, не было смерти, и ягненок тогда мог возлежать рядом со львом. Однако затем случилось грехопадение — была совершена непоправимая ошибка, которая повлекла за собой развращение всей приро­ды. Миф гласит, что все это случилось многие столетия тому назад и, возможно, в другой галактике, где условия жизни были совсем другими. Но, быть может, роковой ошибкой был именно тот шаг в эволюции человека, на котором он развил у себя возможность мыслить и рассуждать о существовании в целом? Ведь оказавшись способным стоять в стороне от жиз­ни и рассуждать о ней, он отделил себя от мира и почувство­вал его враждебность. Возможно, размышление о жизни и противопоставление себя ей — это просто два проявления од­ной и той же тенденции. Разве сами слова не подсказывают нам, что мы должны противопоставлять себя (to object) все­му, что становится объектом (an object)? Между тем разве мы не говорим иногда о предмете (a subject) — предмете книги, предмете, который я сейчас изучаю? Мне интересно уз­нать, можно ли подчиниться (to subject) жизни вместо того, чтобы противопоставлять себя ей? Что это — игра слов, или же за ней скрывается какая-то новая возможность?

Итак, если чайки и рыбы не рассуждают, они не осозна­ют, хороша или плоха жизнь в целом. Поэтому, когда мы фи­лософствуем и сочувствуем несчастным рыбкам, оказывается, что в действительности это наша собственная проблема. Со своей точки зрения мир растений, животных, насекомых и птиц не находит существование проблематичным. У нас нет ни малейших оснований полагать, что он подвержен такого рода напасти. В противоположность этому я склонен считать, что на самом деле все существа «живут припеваючи». Их безза­ботная жизнь длится до самого последнего мгновения, когда игра перестает стоить свеч. Я более чем убежден, что они не читают друг другу лекции о долге перед человечеством и не беспокоятся о том, что случится с ними после смерти.

Не является ли для нас, людей, громадным облегчением то, что мир растений и животных не мучается нашими проблемами и что мы напрасно теряем умственную энергию, когда делаем моральные заключения о нем? В то же время не вызы­вает сомнений, что мы не можем вернуться к нерассуждающе­му сознанию, характерному для животного мира, и при этом не стать монстрами в том смысле, в котором животные монст­рами не являются. Быть человеком как раз и означает распо­лагать этой дополнительной обратной связью, которая дает нам возможность знать о том, что мы знаем, и тем. самым иметь собственное мнение обо всех сферах своего жизненного опыта. Ошибка, которую мы совершили, состоит в предполо­жении, что наша дополнительная обратная связь, наша способ­ность иметь мнение о своем существовании означает, что мы фактически непричастны к жизни в мире и отделены от всего видимого в нем. Именно эта ошибка является грехопадени­ем человека, если вообще имеет смысл подобное представле­ние. Таким образом, мы чувствуем, что нашим подлинным «я» является сущность, которая знает, что она знает. Мы счита­ем, что наша индивидуальность сосредоточена в человечке, который рассуждает о жизни. Подобные заблуждения возмож­ны, потому что мы привыкли не принимать во внимание, что самоосознание является одним из многих аспектов всего фи­зического организма — ментальным подобием большого паль­ца, который противостоит другим пальцам, и тем самым рука оказывается в состоянии держать предметы. Скажи теперь, большой или указательный палец ты считаешь в большей мере собой?

Давай проследим, как устанавливается это размежевание, и выделим несколько уровней абстракции. Вначале организм отмежевывается от своего окружения, и тогда у него появля-ются знания об этом окружении. Затем наступает черед отде­ления знающего знания от знания самого по себе. Однако в действительности здесь, как и в случае с большим и указатель­ным пальцами, речь идет о различии, которое не разделяет. Большой палец не парит в воздухе рядом с остальной частью руки. У своего основания все пальцы соединены вместе. Мы тоже «у своего основания» соединены с окружающим миром. Конечно, ты можешь возразить, что природа и вся вселенная — это одна большая абстракция. Но скажи, разве апельсин не является абстракцией, тогда как реальны лишь молекулы, входящие в состав его кожуры, долек, пленок и сока?

Как мне кажется, наша трудность в том, что мы чувству­ем свое сознание слишком поверхностно, словно наши ощуще­ния сосредоточены в кончиках пальцев, а не в ладони. Наши рассуждения о жизни недостаточно уравновешены ясным осоз­нанием того, что в действительности мы рассуждаем о себе, причем речь идет о «нас» в намного более фундаментальном и подлинном смысле, чем дополнительная обратная связь, ко­торая знает о том, что мы знаем. Или, быть может, нас ввело в заблуждение то, что мы свободно движемся по земле и не привязаны к ней точно так же, как деревья — к почве, а паль­цы — к руке? Если бы мы отстояли друг от друга так же да­леко, как отстоят друг от друга атомы апельсина, нас, долж­но быть, разделяло бы не меньшее расстояние, чем расстояние между Землей и Луной или Землей и Марсом. Однако мы знаем, что атом, молекула, клетка и любой другой орган каж­дого организма является тем, что он есть, благодаря его месту и роли в структуре целого. Так, кровь в пробирке очень скоро утрачивает свойства, которые у нее были в кровеносных сосу­дах. Эта аналогия наводит на мысль о том, что человек дол­жен остерегаться, как бы ему не перестать быть человеком, ведь он постоянно проводит различие между субъектом и объ­ектом и тем самым физически отделяет себя от видимого мира.

Вот почему, думается мне, я люблю океан. Дело в том, что океан является частью окружающего мира, которую труд­нее всего отождествить с символическими построениями отчу­жденного сознания. Впрочем урбанизированный и национали­стически мыслящий человек довольно легко справляется с этим затруднением. И все же, в непосредственной близости от океана легче, чем в других местах, просыпается наше глубин­ное осознание оснований жизни. Ясность пространства пленя­ет нас больше всего именно на океанском побережье, потому что свет и цвет здесь объединяют, а не разделяют.

Да, кстати, только что я обнаружил, что тот отзывающий­ся эхом в сознании стук в стены моего мира — это... стук сердца.

И гора

Август 1970 года

О воде мы уже говорили, обратимся теперь к горе.

(По-китайски два иероглифа «гора» и «вода» вме­сте означают «пейзаж».) Иногда я наведываюсь в небольшую хижину с одной комнаткой, затерявшуюся на склонах горы Тамалпайс, которые можно обозревать с парома. Хижина на­ходится в роще высоких эвкалиптовых деревьев. Из нее от­крывается живописный вид на длинную долину, противопо­ложная сторона которой покрыта густым лавровым, дубовым и мандроньевым лесом. Все деревья в этом лесу имеют почти одинаковую высоту, в результате чего противоположный склон похож на щетку. Из хижины не видно ни одного чело­веческого строения, а в лесу поблизости обитает дикая коза, которая живет здесь уже не менее десяти лет. Время от вре­мени она выходит и танцует на вершине громадной скалы, ко­торая возвышается над лесом. Здесь редко встретишь челове­ка. Я доходил до опушки леса и видел там лужайку, пригод­ную для занятий стрельбой из лука. Думаю, что в один пре­красный день обследую весь этот лес, хотя, впрочем, может быть, и не стану этого делать, ведь есть места, в которых люди появляться не должны.

В наши дни перенаселенности и многочисленных общест­венных проблем, которые нуждаются в немедленном разреше­нии, может показаться, что негоже покидать толпу и жить в одиночестве — даже если речь идет о толпе бродяг и хиппи, «тусующихся» на побережье океана вблизи Сосалито. Однако я почти не верю — можно сказать, даже совсем не верю — в исторический идеализм, который твердит о «прогрессе челове­чества». Как и сама планета, человечество вращается по кру­гу. Бывают рассветы надежды и закаты печали, много раз повторяется весна вдохновения и осень отчаяния — причем не исключена возможность того, что человек сможет видеть в осени приближающуюся весну. Этим я не хочу сказать: «Да пошли они к черту, все эти люди!» — будто я в чем-то лучше обычного человека (common man). Понятие common man в действительности означает «Человек, присутствующий в каж­дом из нас» (the Man common to us all) и являющийся тем самым — да простит мне читатель санскритский каламбур — атманом (atman), нашим общим сверхличностным Я.

Бывают ситуации, когда человек, находясь в одиночест­ве, приносит другим благо хотя бы тем, что не мешает им. Более того, отшельники нужны обществу точно так же, как ему нужны почтальоны, врачи и рыбаки. Анахорет уходит из него, но затем приносит или присылает обратно нечто — при­чем даже в том случае, когда он, не оставив после себя ни слова, исчезает без следа. Отшельники необходимы для здра­вомыслия общества точно так же, как пустыни и леса, куда никто не ходит, и водопад в далеком каньоне, который никто не слышит и не видит. Человек ведь не видит своего сердца.

Между тем я не собираюсь быть обычным отшельником, потому что как парадоксальный человек я люблю также ино­гда находится в обществе людей — мне нравится чередование ухода и возвращения. Живя на горе, я наблюдаю Дао, путь природы без человека (если вообще такая природа существу­ет). Вслушиваясь в себя, я обнаруживаю, что в действитель­ности никогда не был вне Дао, потому что природа «челове-чится» точно так же, как она «лесится».

Чтобы постичь это, человек должен выйти за пределы того, что разобщает нас и делает одного не похожим на дру­гих, — за пределы наших мыслей и представлений. Скажу прямо, в чем, по моему мнению, наша основная ошибка. Мы безо всяких на то оснований верим, что наши идеи отражают природу. В результате у нас создается впечатление, что мы отличны от нее и являемся независимыми наблюдателями. Между тем деревья не могут быть символическим изображе­нием рыб, хотя и деревья, и рыбы потребляют свет и воду. Смысл сказанного, пожалуй, в том, что наши мысли и идеи пребывают в природе точно так же, как волны — в океане, а облака - в небе. Мысли рождаются во внутреннем мире че­ловека точно так же, как трава - в поле. Однако, поскольку я могу думать о мыслях так, будто являюсь абстрактным мыс­лителем, рассматривающим их со стороны, возникает беско­нечный цикл мышления о мышлении, но это возможно лишь потому, что «я» само по себе является мыслью, а мысли, как и деревья, растут сами по себе. В одиночестве мыслям легче оставить себя в покое. Это значит, что стремление избавиться от мыслей по сути ошибочно, ведь кто будет их изгонять, как не другие мысли? Но когда мысли перестают возбуждать друг друга, на уме становится светло.

Путь воды

25 января 1971 года

После дождей горный ручей, текущий внизу в долине, можно слышать на протяжении всей ночи. Его никто не подталкивает сзади, он просто следует собственному тяго­тению. Когда слышишь его на расстоянии, он вздыхает; вбли­зи же он плещется и булькает, бормочет и фыркает. Водово­роты остаются на одних и тех же местах, почти не меняя очер­таний, однако вода все течет и течет.

Сегодняшняя вода и завтрашняя вода Текут сейчас и вечно будут течь, следуя друг за другом.

Panta rhei, — изрек Гераклит, — все течет, и невозмож­но дважды войти в один и тот же ручей. Течение воды, ветра и пламени очевидно так же, как и течение мысли Течение земли и скал менее очевидно, но в конечном счете твердое оказывается таким же жидким, как и все остальное. Ручьи и волны никогда не прекращают движение и тем не менее все­гда спокойны и успокаивают того, кто к ним прислушивается Они не торопятся достичь конечной цели, которой на самом деле у них просто вообще не существует

Когда я стою у ручья и наблюдаю за ним, я почти не ме­няюсь, тогда как вода оставляет след в моей памяти, который наводит на мысль о постоянстве человека по сравнению с бы­стротечностью воды. Это, конечно же, иллюзия, потому что я тоже теку и, подобно воде, не имею конечной цели ведь разве можно вообразить себе нечто законченное, как форму жизни? Моя смерть будет исчезновением одного из рисунков на поверхности воды.

Внимательно вникая в свои ощущения и осознавая свои переживания на всех уровнях и во всех измерениях, я не на­хожу ничего, кроме течения. И если я задаюсь вопросом о том, что есть это течение, я не могу вообразить себе никакого ответа, несмотря на то, что определенно чувствую, как Это — некоторая энергия или основополагающая субстанция — течет во всех потоках: потоках камней, света, воздуха и сознания. И в то же время Это не отличается от самого течения и его очертаний так, как глина отличается от формы того или иного глиняного сосуда. Оно не является тем веществом, в котором распространяются волны. В действительности, нет возможно­сти мыслить и говорить об Этом — и важность подобного вывода не столько в том, что в мире присутствует некоторое немыслимое трансцендентное Это, сколько в том, что никто не в состоянии находиться вне Этого, чтобы получить о нем объективное представление. Вполне может быть и так, что Это является мной, если мной называть относительно ста­бильный центр моих переживаний. Но если так и есть, тогда оказывается, что я ничего не могу сказать о себе, и чем боль­ше я стремлюсь составить о себе хоть какое-то представление, тем яснее сознаю, что все во мне течет. При этом я наблюдаю в себе всевозможные вибрации и разнообразные напряжения, которые лишь условно отличаются от зрительных и слуховых ощущений внешнего мира. И если это «я» попытается остано­вить поток и управлять им, возникнет еще одно бесполезное напряжение, но цель так и не будет достигнута.

Однако напряжение, которое возникает при стремлении воспрепятствовать потоку, является для нас привычным, а разочарование, которое оно влечет за собой, стало хрониче­ским. Если я верю в то, что хочу избавиться от этой привыч­ки, само мое желание избавиться представляет собой еще одну форму того самого напряжения, которое свидетельствует о принципиальной невозможности приблизиться к Этому с по­мощью усилий. Все мы напоминаем сумасшедших, пытающихся уколоть булавкой ее собственный кончик. Вот почему имен­но наши героические усилия, направленные на переустройст­во мира к лучшему и установление контроля над всем проис­ходящим снаружи и внутри наших тел, являются причиной большинства наших затруднений. Любое усилие — это напря­жение против потока.

В наши дни везде можно встретить людей, увлеченных проектами переустройства мира и совершенствования себя. Между тем своей деятельностью они просто изменяют форму проблем, которых пытаются избежать. Подобное утверждение не означает, что человеческая жизнь неизбежно является кру­говоротом трагических неприятностей. Оно означает, что че­ловеческая жизнь — как и любая жизнь вообще — не может протекать гармонично, если мы пытаемся заставить ее быть та­кой, какой она в действительности не является. Причина это­го чрезвычайно проста: подобный подход к жизни основыва­ется на представлении о том, что я, который желает контро­лировать события, стою в стороне от самих событий. Подоб­ное представление является галлюцинацией, которая опирает­ся на почти незыблемое общественное мнение. Ты, с одной сто­роны, ответствен за то, что Ты делаешь,— с другой. Считать или чувствовать как-то по-другому нельзя — на это наложен строгий запрет. Это называют пассивностью, инертностью, мягкотелостью и бесхребетным фатализмом. Однако важные открытия делаются там, где ставятся под сомнение самые оче­видные формы здравого смысла.

Что происходит с потоком жизненных впе­чатлений, когда ты постигаешь, что фактически им никто не управляет? Когда ты видишь, что он просто течет сам по себе, ничего его не подталки­вает и не притягивает к себе? (Вот что значат ки­тайские иероглифы, написанные на полях этой страницы: Дао, путь природы, течет само по се­бе.) Ты можешь почувствовать, как это происхо­дит, если дышишь и не делаешь ничего, чтобы помочь своему дыханию. Просто выдохни, а за­тем дай возможность вдоху случиться тогда, ко­гда он этого пожелает. Затем выдохни снова, когда почувствуешь, что пришло время. Продолжай делать так до тех пор, пока подобное дыхание не станет для Тебя полно­стью естественным. Вскоре Ты заметишь, что его ритм замед­ляется безо всяких усилий с Твоей стороны — и в то же вре­мя оно становится несколько более глубоким. Так происходит потому, что Ты теперь вместе с дыханием, а не вне его, как контролирующий. Нечто подобное случается, когда Ты даешь возможность мыслям, чувствам и другим переживаниям сле­довать своим чередом. В действительности в жизни так и про­исходит, и Ты не можешь при всем своем желании существен­но изменить поток переживаний. Поэтому, если возникает ка­кое-то противодействующее напряжение, убедись в том, что оно также возникает само по себе, — и наблюдай за тем, что оно желает сделать. Просто наблюдай, как движется поток, и не делай больше ничего. Если Ты обнаружишь, что начал спрашивать себя, кто созерцает поток и зачем, прими эти мыс­ли как еще один вихрь потока.

Мы склонны считать, что при таком отношении поток со­бытий выйдет из берегов, — и если мы уцепимся за это мне­ние, так на самом деле и случится. Особенно ярко это можно проследить на примере людей, которые полагают, что естест­венное и спонтанное поведение подразумевает действия вопре­ки социальным условностям. Однако, если человек демонстра­тивно ведет себя не так, как все, он по-прежнему позволяет социальным условностям детерминировать свою линию пове­дения. Между тем у потока не спрашивают, как он собирает­ся течь — его направление не определяется ни принятием свет­ских норм, ни отказом от них. Почти невероятным кажется то, что если ты не будешь контролировать поток извне, он начнет управлять собой изнутри, причем у тебя не будет впечатления, что тебя уносит. Ведь на самом деле ты есть этот поток и никогда не был ничем другим. А теперь понаблюдай за тем, как ум будет изобретать причину за причиной для того, чтобы ты так и не поставил этот эксперимент. Вот почему существу­ет так мало тех, кто успешно осуществил его, так мало приме­ров естественного течения потока и, следовательно, такая сла­бая вера в то, что это возможно.

Оказывается, что ни одно воистину творческое или кон­структивное действие не может быть совершено, если дейст­вующий не понимает, что волевые усилия, направленные на улучшение себя или мира, бесплодны. До тех пор пока чело­века вводят в заблуждение политические и духовные методы переустройства происходящего в соответствии с его сокровен­ными желаниями, он будет разочарован, озлоблен или угне­тен — и так до тех пор, пока первым шагом в любом начина­нии не будет ясное видение того, что ничего не может быть сделано. И дело не в том, что ты — жертва судьбы, а в том, что не существует внешнего наблюдателя потока — «тебя», который может стать его жертвой. Ведь когда иллюзорность внешнего наблюдателя становится очевидной, ты оказываешь­ся в состоянии двигаться вместе с потоком и не теряешь боль­ше сил на то, чтобы бороться с его течением. Это напоминает восстановление равновесия в танце или дзюдо. Подлинная сво­бода не может существовать наряду с ложной свободой, но отказ от последней на первый взгляд оставляет тебя в состоя­нии, которое напоминает смерть. Но ведь именно в этом тай­на гётевского «Stirb und Werde», «Умри и возродись». На должность сострадающих в больном обществе могут претендо­вать лишь мертвецы.

Можно возразить, что свобода плывущих облаков и теку­щих ручьев — это не что иное, как поэтическая метафора, ведь разве облака не послушны ветру, а вода не следует силе тяжести? Подобные возражения свидетельствуют о том, на­сколько важно перестать смотреть на мир как на последова­тельность воинских приказов — которые передаются из про­шлого в будущее целым штабом незыблемых законов приро­ды. Требуется еще больше поколебать здравый смысл, чтобы увидеть, что настоящее не подчинено прошлому и что мы на­прасно ищем причину возникновения вселенной, удаляясь во времени назад. Сверхточные наблюдения и расчеты восстанав­ливают ее историю развития в течение миллиардов лет, но рано или поздно мы обязательно зайдем в тупик. Пусть вна­чале был Большой Взрыв... а до этого? Ребенок интуитивно чувствует это, когда спрашивает: «А кто сделал Бога?» Измени немножко вопрос, принимая во внимание, что Бог вечен, и спроси: 4Кто делает Бога?» Ты.

Если считать Бога верховным владыкой, который сотво­рил мир в самом начале времени, Он окажется твоей выдум­кой, равно как и представление о том, что ты находишься вне потока своих переживаний. Возможно, эту идею изобрели твои далекие предки, но ведь именно ты купил ее у них. Однако, если ты поймешь, что в действительности не являешься глу­пым грустным эго, которое тщетно пытается управлять миром извне, Бог будет создан другим «тобой». А именно, «т бой», который не просто творит Бога, но и является Им — хотя, чтобы не иметь дело с политическими и военными ассоц 1ация-ми, лучше говорить о Дао, поскольку «Дао, которое можно определить, не есть вечное Дао».

С этой необычной точки зрения легко видеть, в каком смысле ты творишь мир или, лучше сказать, мир творит себя. Точно так же, как деревья дают возможность услышать ветер, точно так же глаза человека являют свет солнца. Структура человеческого организма, органов чувств и нервной системы наделяют мир всеми его ощущениями и измеряемыми качест­вами — ведь камень является твердым только по отношению к коже. Все знания, весь жизненный опыт можно описать как состояние нейронов нервной системы, и мозг при этом высту­пает не просто в роли приемника и хранилища чувственной информации. Он влияет на эту информацию, потому что, про­ходя через органы чувств и нейронные системы, входной по­ток данных подвергается существенной переработке. Подобно этому арфист, прикасаясь к отдельным струнам, порождает благозвучную мелодию там, где есть лишь ряд монотонно на­строенных струн, которые сами по себе не звучат. Так же и мозг порождает ощущения, возбуждая вибрации струн, ко­торые мы традиционно называем реальным внешним миром. Каждый мозг «исполняет» свой уникальный мир, и тем не менее мозги с похожей структурой «исполняют похожие ми­ры, тогда как мозг какой-то иной структуры породил бы прин­ципиально иную совокупность вибраций и тем самым воспроизвел бы мир, который довольно сильно отличался бы от на­шего.

Однако сам мозг тоже находится во внешнем мире, явля­ясь его частью и составляя в нем некоторую совокупность виб­раций. Поскольку организм как целое функционально неотде­лим от мозга, оказывается, что организм неотделим и от окру­жающей среды, от системы вибраций, из которой он может сделать конкретную выборку, воспринимаемую им как ощуще­ние себя в живых. Таким образом, тонко сбалансированная окружающая среда на этой конкретной планете в Солнечной системе в нашей Галактике порождает человеческие организ­мы точно так же, как дерево приносит плоды. Плод, в свою очередь, содержит семечко материнского дерева. Что появи­лось прежде, плод или дерево? Вообрази, что оба эти процес­са происходят одновременно — дерево выращивает на себе плод, а плод проявляет в себе дерево — и ты почувствуешь, как мозг порождает окружающий мир, а мир порождает мозг. Тем самым мы неуклюжим языком говорим, что это — один процесс. (Организм так отличается от окружающей среды, как одна сторона ленты Мебиуса «отличается» от другой. Благо­даря тому, что лента перекручена, ты можешь прикасаться к одной и той же стороне двумя пальцами, соприкасающимися «по разные стороны» бумаги.)

Это взаимное порождение мира одновременно организмом и окружающей средой происходит в настоящем. Верно и то, что вокруг имеются свидетельства — непоколебимые свиде­тельства — о прошлом, о вибрациях, которые были извлече­ны раньше, о вековых холмах и памятниках древней архитек­туры. Между тем эти останки прошлого и воспоминания о нем вновь звучат и воспринимаются нами как вибрации настояще­го. Оказывается, что творение мира — это не какое-то особен­ное событие в прошлом, предопределяющее и объясняющее все последующие события. Оно совершается в вечном настоя­щем, тогда как прошлое волочится за ним, подобно чему-то отжившему и бездействующему, и оказывает влияние на на­стоящее лишь постольку, поскольку мы настаиваем на том, что подобное влияние действительно прослеживается. Мы воскрешаем к жизни прошлое в надежде, что история укажет нам путь туда, где мы должны оказаться в будущем. Такое отно­шение к прошлому напоминает способ вождения автомобиля, при котором шофёр не отрывает глаз от зеркальца заднего обзора. Да и сама история представляет собой не что иное, как предание о наших повторяющихся неудачных попытках кон­тролировать поток происходящего извне. Она свидетельству­ет о том, что мы постепенно разочаровываемся в собственных силах, и так будет продолжаться до тех пор, пока мы не пре­кратим диктовать себе и миру направление движения и не предоставим всему возможность следовать своим чередом.

Это не означает, что нужно «смотреть в будущее» в том смысле, в котором обычно понимается эта фраза, потому что любое будущее, о котором мы знаем, или думаем, что знаем, — это продолжение прошлого. Реальное будущее неизвестно. Пророчества загрязняют его прошлым — вот почему освобо­жденные безразличны к астрологии и другим предсказаниям судьбы. Так же и счастливый странник путешествует по миру и не становится рабом карт, путеводителей и расписаний, ис­пользуя их, но не давая им возможности сделать путешествие неинтересным.

Очевидно, что во всем сказанном мной здесь прослежива­ется некая парадоксальность. С одной стороны, ты не делаешь ничего и не можешь ничего сделать: все случается само по себе подобно тому, как течет ручей. С другой стороны — ты есть не что иное, как весь поток, как бы отчетливо ты ни вообра­зил себя отдельной деталью этого потока, которой иногда буд­то бы удается управлять им, но чаще всего приходится просто беспомощно плыть по течению. Но парадокс исчезает, когда ты осознаешь, что субъективный, или произвольный, аспект жизненного опыта не существует, если мы не выделяем его на фоне объективного, или непроизвольного. Как и все «пары противоположностей», эти два аспекта являются полюсами одного процесса, и наша ошибка в том, что мы отождествляем себя с одним из них — с волевым. Тем не менее легко видеть, что все произвольные действия основываются на процессах, которые совершенно не зависят от нашей воли, — на кровообращении и деятельности нейронных цепей. В то же время, если подлинное «я» охватывает оба эти полюса, то произволь­ный и непроизвольный аспекты твоего мира в равной степени представляют собой твою карму, или «действие».

Хотя все это не дает человеку никаких конкретных ука­заний на то, как он должен действовать, подобный подход изменяет наше отношение в миру и привносит в нашу жизнь нечто новое. Изменение в данном случае подобно тому, как меняется смысл слов в зависимости от тона, которым они про­износятся, — от не допускающей возражений команды до доб­рожелательной просьбы. Для того чтобы описать это измене­ние точки зрения, можно еще раз использовать аналогию с восстановлением равновесия в танце или дзюдо, ведь произ­вольный и непроизвольный аспекты жизненного опыта подоб­ны правой и левой ногам, которые образуют треугольник с вершиной вблизи пупка, где находится «центр движения» тела. Вот почему йогу иногда называют созерцанием пупка — этот оборот речи подразумевает смещение центра тяжести в точку, выходящую за пределы дуализма эго и не-эго, которые в действительности взаимосвязаны.

Здесь написано много слов, но общая идея наших рассу­ждений была когда-то емко и недвусмысленно выражена мас­тером Дзэн, которого ученик спросил:

— Как войти в Дао?

— Ты слышишь журчание ручья? — спросил Мастер.

— Да, и что? — снова спросил ученик.

— Это путь, чтобы войти.

Течение вместе с Дао

10 июля 1970 года

Китайские иероглифы, которые я написал на этой странице, от­крывают книгу, которая называется «Путь и его добродетель» и известна как сочинение Лао-Цзы «Дао-Де-Цзин» Я пишу по-китайски не очень хорошо, жителю Востока достаточно беглого взгляда на мои каракули, чтобы понять, что они выполнены рукой западного чело­века И все же иногда они говорят, что образцы моей каллиграфии выглядят не­плохо (как для западного человека), а молодые японцы, ко­торые нынче пишут не кистями, а шариковыми ручками, счи­тают даже, что они выглядят очень хорошо Однако эти люди очень вежливы, и, что бы они ни говорили, я прекрасно знаю, что моя техника написания иероглифов не идет ни в какое сравнение с каллиграфией великих мастеров, хотя я и играю с кистями уже многие годы.

Я всегда любил китайское письмо Каждая картинка, или иероглиф, представляет собой символическое изображение од­ного аспекта мира природы — другими словами, Дао, или Пути развития вселенной Если перевести написанное мною китайское изречение дословно, оно звучит, как телеграмма «Тао can tao not eternal Тао", или «Путь о котором можно го­ворить — не вечный Путь» В отличие от английского, не говоря уже о немецком или японском, китайский язык очень лаконичен как при выговаривании, так и в написании. Если последователи Мао Цзэ-дуна полностью перейдут к письму с помощью алфавита, как они сейчас заявляют, они поставят себя в очень невыгодное положение, ведь их собственная ки­тайская пословица гласит: «Одна картинка стоит тысячи слов».

Само написание китайских иероглифов доставляет эстети­ческое удовольствие. Каллиграф должен располагать заост­ренной кистью с бамбуковой рукояткой, волоски которой не­множко пропитаны клеем. Существует великое разнообразие кистей всевозможных размеров и исполнений — от крохотных прутиков для вырисовывания иероглифов размером с отпеча­ток ноги паука до огромных трехдюймовых щеток для напи­сания лозунгов. Тушь производят из сажи, клея и благовоний в виде твердых плоских брусочков, на которых золотой крас­кой делают оттиск названия сорта, а также дракона, паряще­го среди облаков, или бамбука, растущего у ручья. Качествен­ный старый брусочек китайской или корейской туши на япон­ском рынке может стоить ни много ни мало 500 $ — причем я имею в виду небольшой черный объект, размеры которого не превосходят 15 х 5 х 2.5 см. Чем это объясняется? Несравнен­ным эстетическим и созерцательным удовольствием от расти­рания хорошей туши в лужице воды на тушечнице, которая обычно представляет собой черный прямоугольный камень с закругленными краями, напоминающий ванночку с коротким глубоким концом и длинным мелким. На камень наливают воды, а затем брусок туши начинают легко и с любовью тереть о мелкую часть ванночки, пока тушь не станет нужной конси­стенции и цвета. В отраженном свете черный цвет туши вы­глядит голубым, а брусок, скользя по камню, приятно прили­пает к нему. Растирание туши занимает не менее пятнадцати минут. Все это время художник или каллиграф вдыхает аро­мат сандалового дерева или алоэ, что помогает ему достичь расположения духа, необходимого для начала работы. Расти­рание туши — это разновидность дза-дзэн, или дзэнской ме­дитации, в ходе которой вербальное и концептуальное мышление временно прекращается. Недалекие каллиграфы дают растирать тушь своим ученикам. В бутылках же тушь покупа­ют лишь очень плохие и развращенные каллиграфы.

В Киото есть улочка под названием Тэра-мати (или Хра­мовая улица), на которой в маленьких магазинчиках каждый может купить принадлежности для чайной церемонии, старин­ную посуду, четки, древние книги, грибы и самый лучший чай в мире. На этой улочке есть также паб в британском стиле. Но самый большой магазин здесь продает писательские принад­лежности: кисти, чернила, качественную бумагу и благовония. Тэра-мати — мой рай, и поэтому, оказавшись в Киото, я сра­зу же отправляюсь сюда, чтобы купить тушь, кисти и благо­вония, которые делают из древесины алоэ — и которые, по словам доктора Судзуки, источают запах самого буддизма. Я просто не могу устоять перед этими вещами. Когда я был в Киото последний раз, мне попался маленький брусочек алой туши, завернутый в золотой лист. Эту тушь нужно растирать рано поутру на подоконнике, используя в качестве воды ка­пельку росы.

Считается, что овладеть каллиграфией «довольно труд­но», однако это означает всего лишь, что искусство китайско­го письма должно расти в человеке в течение многих лет. Мы говорим «Это довольно трудно» о задачах, которые требуют приложения усилий и при выполнении которых мы потеем, кряхтим и ухаем. Между тем вся трудность китайского пись­ма состоит в том, чтобы предоставить возможность кисти пи­сать самой по себе. Даосы называют это искусство у-вэй — словом, которое можно перевести по-разному: как искусство «катиться, куда толкнули», «течь вместе с потоком», «дости­гать своего без труда», «не прилагать усилий» или, более бу­квально, искусство «не подталкивать». Мне кажется, что даосский образ жизни является полной противоположностью «силового христианства» Билли Грэхема. У-вэй подразумева­ет понимание того, что энергия следует тяготению, и, стало быть, каллиграфия, танец, дзюдо, хождение под парусом и даже скульптура на практике сводятся к движению по тече­нию. Возможно, что Лао-Цзы был современником удивительного и, к сожалению, непонятого греческого философа Герак­лита. Интересно, что они оба учили одному и тому же: Panta rhei — «Все течет». Вот почему понять воду означает понять жизнь. Тогда как огонь — это вода, которая падает вверх.

Еще одно преимущество китайского языка состоит в том, что, несмотря на краткость, он дает нам много значений каж­дой фразы. На сегодняшний день существует не менее вось­мидесяти переводов книги Лао-Цзы на один только англий­ский язык. Все они различаются между собой, однако боль­шинство из них в какой-то мере верны. Давайте сравним раз­личные варианты перевода первых шести знаков.

Путь, который может быть описан, не есть великий Путь. Предмет, о котором можно рассуждать, не есть вечный Предмет.

Вес, который можно взвесить, не есть подлинный Вес.

Поток, которому можно следовать, не есть настоящий Поток.

Энергия, которая активно действует, не есть истинная Энергия.

Сила силящаяся не есть сила.

Любопытно, что четвертый и пятый иероглифы можно увидеть на Дальнем Востоке в самолетах и поездах в сочета­нии с еще одним символом — с простым квадратом, обозна­чающим «рот» или «дверь». Все три взятые вместе, эти иерог­лифы означают «Аварийный выход». Таким образом мы по­лучаем еще один вариант перевода сентенции Лао-Цзы:

Выход, через который можно выйти, есть аварийный Выход.

Большинство ученых склонны переводить второй иерог­лиф «tao» (дао) как «говорить о», хотя Дайвендак указывает на то, что это значение вошло в обиход после написания трак­тата. Мое личное мнение в отношении точности всех приведен­ных здесь переводов таково: лаконичный и емкий китайский язык лучше всего передавать, приводя одновременно несколь­ко вариантов прочтения древнего текста, ведь его смысл охва­тывает все возможные значения. Чтобы исчерпать смысл ки­тайского предложения, такому линейному языку, как английский, немецкий и санскрит, нужно свить длинную вереницу слов. Поэтому включение в английский язык слова Дао (на­ряду со словами «карма» и «кз-рри») можно считать вполне оправданным. Те же англоязычные люди, которые произносят tao как «тэй-оу» могут утешить себя тем, что в Пекине это слово читают «дау», в Кантоне — «тоу», а Токио — «доо». Заметим, что само «Токио», конечно же, тоже звучит как-то так: «Тоокьо».

Итак, начиная с этого места, мы не будем больше выде­лять курсивом — как инородное — слово «Дао», которое обо­значает энергию Вселенной, путь, поток или течение природы. Для Дао характерны не только спонтанность, но и разумность, однако оно не личностно, подобно западному христианскому Богу. Молиться или поклоняться Дао бессмысленно, потому что Дао есть твое подлинное естество, та самая энергия, кото­рая образует твои кости, мышцы и нервы. Лао-Цзы начинает свое описание Дао утверждением о том, что его нельзя опре­делить — по той простой причине, что ты не можешь сделать объектом знания свое подлинное Я. Ты не можешь стать в сто­роне от него, чтобы рассмотреть его как нечто внешнее. И хотя мы не можем определить Дао, мы не должны считать его чем-то бесформенным типа «слепой энергии» ученых-рационали­стов XIX века. С точки зрения каждого человека его собствен­ная голова представляет собой пустое место. Однако, если бы это было не так, мы бы видели лишь хитросплетение нейро­нов, а не горы и деревья. (И тем не менее, когда это хитро­сплетение нейронов рассматривается изнутри, оно становится горами и деревьями!)

И все же, хотя Дао не может быть приперто к стенке и изучено извне, для него характерно особое настроение, кото­рое можно почувствовать в образе жизни дальневосточных поэтов, художников и мудрецов. Это настроение называется по-китайски фан-лю, а по-японски фу-рю — словосочетанием, которое означает «течение вместе с ветром», или «следование ветру». Фу-рю переводят также как «элегантность», однако это не совсем верно, потому что элегантный в английском по­нимании человек болезненно чувствителен и суетлив, от него веет высокомерностью и презрением — тогда как китайский поэт иногда бывает навеселе, бесцельно бродит по горам и долам, смеясь при виде осыпающейся листвы. Нетрудно дога­даться, что в наше время такого рода человек в Китае оказал­ся вне закона. Типичным представителем подобного индивида является Бу-дай — тучный, улыбающийся будда-бродяга, не­сущий на плече сучковатую палку, а на ней — большой ме­шок с множеством мелких ненужных вещей, которые он раз­дает детям.

Китайские поэты Су Дунпо и Ду Фу были ближе к эле­гантности, как ее понимаем мы, поскольку они позволяли себе просыпаться в середине дня и наслаждаться неторопливыми чаепитиями, причем чай для этой цели подбирался самый изы­сканный, а вода — самая чистая родниковая. Чай готовили на тщательно отобранных дровах и подавали в фарфоровой по­суде, покрытой эмалью цвета яшмы. И в то же время я слы­шал следующую историю. Молодой американский буддист долго искал в горах Японии известного отшельника, который напоминал одновременно даосского святого и лесного волшеб­ника. Когда американец в конце концов встретился с ним, тот угостил его горячей водой без чая. К счастью, молодой чело­век смог оценить эту любезность по достоинству. Философ и востоковед Фредерик Шпигельберг тоже посетил похожего на Бу-дая даосского отшельника, который живет на одном из ост­ровов вблизи Гонг-Конга. Когда Шпигельберг представился как американский преподаватель университета и профессор, который путешествует за счет Рокфеллеровского фонда, что­бы выяснить, жива ли еще на Востоке прежняя духовность, отшельник начал немножко улыбаться. Через несколько минут он уже оглушительно хохотал, причем его тучное тело при этом содрогалось, как желе. Дальнейший разговор не состоял­ся.

Более древний даосский мудрец, имени которого я не помню, однажды получил приглашение от императора занять пост государственного советника. Он очень вежливо отклонил это предложение, однако, когда посланник ушел, не замедлил промыть уши себе — а также ослу, на котором имел обыкновение ездить. Был также китайский дзэнский монах, который прославился как великий художник. В отличие от других свя­щенников у него были длинные волосы, и когда он напивал­ся, он макал свои волосы в чашу с чернилами, а затем водил ими по бумажному свитку. На следующее утро, глядя на ве­чернюю мазню, он устраивал себе тест Роршаха и выделял в ней горы, реки и леса, которые требовали всего лишь несколь­ких дополнительных штрихов кистью, чтобы предстать перед взорами людей. Однажды меня пригласил на чайную церемо­нию художник и изготовитель гравюр Сабуро Хасэгава. В ходе неторопливой беседы он обратил мое внимание на утон­ченную красоту сигаретного пепла на изразце, сделанном Дж. Б. Бланком, который мы использовали в качестве пепельни­цы.

Эти небольшие наброски призваны дать некоторое пред­ставление о том, что такое атмосфера следования Дао. Основ­ная идея гармонии с Дао известна также тем, кто катается на серфе, ведь некоторые из них прекрасно знают, что серфинг представляет собой разновидность даосской или йоговской ме­дитации. Главное здесь — научиться накапливать огромную энергию, действуя сообща с окружающим миром, исповедуя на практике принцип у-вэй. Для этого нужно осознать свое един­ство с водой, следовать ее тяготению, ведь еще Лао-Цзы ска­зал, что тяготение есть источник легкости.

Реальность перевоплощений

Январь 1972 года

Сколько я себя помню, мысль о смерти всегда завораживала меня Мне кажется, что это свойственно мно­гим детям «Если я умру прежде, чем проснусь » Состояние, в которое переходит уснувший и никогда не проснувшийся, немыслимо, между тем оно неотразимо пленяет воображение Мы вынуждены согласиться с Альбером Камю в том, что единственный действительно серьезный философский вопрос звучит так совершать или не совершать самоубийство При этом самоубийство не сводится просто к уходу навсегда в тем­ноту, как мы воображаем себе состояние слепого или заживо похороненного человека Оно означает не только то, что бу­дущего больше не существует и что наступает состояние пол­ного отсутствия, оно подразумевает также такое преображе­ние, после которого человек осознает, будто он никогда не жил вообще, будто у него нет настоящего и никогда не было про­шлого После смерти я буду чувствовать себя так, словно не только я, но и вся вселенная никогда не существовали. И при этом не будет никого, кто бы скучал по миру, сожалел об ухо­де из него или пытался что-либо изменить. Никаких проблем вообще.

Такой подход в крайнем случае не противоречит здраво­му смыслу Мы скептически относимся к идеям о посмертном существовании личности, потому что они не могут быть надеж­но подтверждены и наводят на мысль о том, что, рассматри­вая проблему смерти, мы принимаем желаемое за реально сушествующее. Большинство разумных и критически мыслящих людей так не поступают. Они убеждаются в том, что о пол­ном отсутствии сознания нельзя сказать вообще ничего, пожи­мают плечами и выбрасывают все это из головы. Но я нико­гда не мог так легко отделаться от этого вопроса. Я всегда продолжал, как завороженный, созерцать состояние (или, луч­ше сказать, отсутствие состояния) ухода в пустоту, пытаясь вообразить его.

Когда я задаюсь бессмысленным на первый взгляд вопро­сом о состоянии, в котором меня нет и никогда не было, я вспоминаю в первую очередь о том, какой представляется для моих глаз моя собственная голова. Ведь, исходя из одних лишь зрительных ощущений, сразу же за моими глазами нет ни темного пространства, ни расплывчатых очертаний. Когда я пытаюсь понять, что находится там, я положительно осоз­наю пустоту — что довольно существенно отличается от отри­цательного представления о пустоте как о пространстве, в ко­тором ничего нет. Ведь в конце концов я вижу из этой пусто­ты.

Вторая идея, которая приходит мне в голову, — это мысль о том, что когда я умру, я буду (или «оно» будет) в точности таким, каким я был (или «оно» было) до моего рож­дения. В обоих этих состояниях — до зачатия и после смерти — я ощущаю себя так, будто меня и всего остального вообще никогда не существовало. Здесь опять большинство людей по­жимают плечами и говорят: «Мы выходим из пустоты и ухо­дим в пустоту — вот и все». Но я не могу просто согласиться с ними и забыть об этом. Ведь мне кажется крайне удивитель­ным то, что в один прекрасный момент я откуда ни возьмись появился из пустоты. Если я родился из пустоты один раз, я не понимаю, почему я не могу возникнуть из нее еще раз. Ведь если я действительно неожиданно для себя появился из пус­тоты когда-то — что несомненно имело место, — тогда о ней можно сказать по крайней мере то, что она обладает немысли­мо большими возможностями.

А теперь я объединю эти две идеи о том, на что похожа пустота. Я пытаюсь вернуться в своих воспоминаниях в прошлое к тому состоянию, в котором я был до рождения, и на­хожу полное отсутствие. Я пытаюсь повернуться и рассмот­реть, что находится сразу же за моими глазами, и тоже обна­руживаю полное отсутствие. В обоих случаях у меня имеются другие доказательства в пользу того, что там что-то есть. Ведь до моего рождения жили мои отец и мать, существовали Зем­ля, Солнце, Луна, звезды, Галактика и вся энергия Вселенной — и, кроме того, пространство, еще один пример кажущегося отсутствия. Все то, что существовало до моего рождения, от­сутствует для меня теперь, потому что у меня нет ни воспоми­нания о нем, ни возможности почувствовать его в том виде, в котором оно пребывало когда-то.

Подобно этому я знаю, что за моими глазами находится невидимый для меня мозг. Я не знаю, какой он, и не помню, как мне удалось вырастить его, или как это сделали мои ро­дители — я вообще не ощущаю его. Поэтому мой мозг кажет­ся будто бы отсутствующим. Между тем мое видение выходит из него подобно тому, как мое существование вышло из моих родителей — а также из вселенной за ними и из пространства «за» вселенной. Подобно тому, как через мои глаза видит мой невидимый мозг, через мое тело воспринимает мир мое про­шлое, о котором у меня нет воспоминаний, но которое, тем не менее, существует в виде всего того, что меня окружает.

Итак, когда я обращаюсь к пустоте, которая существова­ла до моего рождения и из которой я возник, я обнаруживаю эту реальную и развивающуюся вселенную. У меня есть так­же все основания полагать, что вселенная будет такой же ре­альной и развивающейся после того, как я умру, потому что я видел, как другие умирают и рождаются, а она по-прежнему существует.

Где теперь во всем этом мне следует искать место для сво­его «я»? Большинство из нас без особых дискуссий согласит­ся, что мой невидимый мозг в большей мере относится ко мне, чем мои глаза, поскольку слепой продолжает чувствовать, что он жив. Но где мне поместить свое «я» с учетом того, что все­ленная чувствует с помощью моего тела точно так же, как мозг видит с помощью моих глаз? Другими словами, мое тело и все другие тела порождены вихрем энергии, который мы называ­ем вселенной, точно так же, как листья вырастают на дереве, рыба — в океане и, что самое удивительное, звезды — в про­странстве.

Таким образом, если я отождествляю свое «я» исключи­тельно со своим телом, я отделяю его от вихря энергии, на котором оно выросло, и, кстати, продолжает расти, используя воздух, тепло, свет и воду из окружающего мира. Но если я отождествляю себя со всем вихрем (что очень даже разумно) люди говорят: «Кем ты, черт возьми, себя считаешь? Ведь ты же не управляешь вселенной!» На что я отвечаю им: «А кем вы, черт возьми, себя считаете? Ведь вы не знаете, как рабо­тает ваш мозг. У вас нет даже приблизительного представле­ния о том, как вырос ваш скелет!» Следовательно, отождеств­лять себя со всем вихрем энергии можно с не меньшими осно­ваниями, чем те, которые имеются у нас для отождествления себя с одним лишь телом, потому что человек не управляет сознательно ни тем, ни другим. Я не подогреваю галактику. Я не проектирую свою нервную систему. Это случается само по себе точно так же, как и мое рождение. Мое «я» не управляет собой как чем-то внешним по отношению к себе — например, автомобилем или печатной машинкой. Итак, если я не управ­ляю собой — даже определив себя как это тело — ничего не мешает мне отождествлять себя со всей вселенной. Принимая во внимание все обстоятельства, второе определение себя вы­глядит куда более разумным.

Очевидно, к тому же, что вселенная является системой, которая с помощью живых существ осознает себя — но не пол­ностью, а лишь в некоторой мере. Подобно тому, как сущест­вует пустота сразу же за глазами и как Ты не можешь поце­ловать свои собственные губы, Вселенная не может осознать себя полностью с помощью одних лишь органов чувств. Если бы она могла сделать это, невозможны были бы никакие не­ожиданности, и жизнь стала бы неинтересной. Существование напоминало бы тогда секс с пластиковой женщиной.

Помня обо всем этом, мы можем провести очень последо­вательное рассмотрение проблемы смерти. Тем самым я хочу сказать, что мы можем разобраться с этой проблемой, не при­влекая к рассмотрению все то, что можно назвать «привиденчеством», — божественные откровения, парапсихологические переживания других людей, утверждения духовных учителей сомнительной надежности и все прочие виды очковтиратель­ства, которые мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть. В нашем рассмотрении мы не будем использовать того, в чем точно не уверены: мы не будем предполагать, например, что существует нечто, подобное бессмертной душе. И при этом мы сможем, в частности, убедительно показать, что древняя и распространенная идея о перевоплощениях совсем не противо­речит здравому смыслу.

Я не стану утверждать, что могу доказать реальность пе­ревоплощений, но скажу, что подошел очень близко к этому и считаю свою точку зрения подтвержденной намного лучше, чем многие другие мнения, которые кажутся нам само собой разумеющимися.

Чтобы изложить свои мысли, мне нужно будет восполь­зоваться новым глаголом «я-влять» (to I), который вместе с местоимением «я» (I) образует пару слов, по своему смыслу близкую паре «глазеть» (to eye) и «глаз» (eye).[3]

Начиная со следующего абзаца, я буду писать изобретен­ный мной глагол без кавычек, чтобы избежать появления в тексте громоздких слов. Итак, вселенная «я-вляется» точно так же, как дерево «яблочится», а пространство «звездится» (Существительное всегда можно превратить в глагол, потому что каждая вещь может быть представлена как некое событие Так, например, кирпич есть «кирпичение».)

Мое тело, Твое тело, тело любого животного существа — это я-вление Вселенной Оставляя позади частности и предрас­судки, мы можем сказать, что она я-вляется в виде множества различных существ, которые приходят и уходят Разнообра­зие — украшение жизни Поскольку тело каждого человека — это я-вление Вселенной, он или она осознает себя как «я» Очевидно, что после смерти отдельно взятого тела рождаются другие тела, и, появляясь на свет, каждое из них чувствует себя возникшим из пустоты так же, как Ты и я Таким обра­зом, когда Вселенная перестает я-вляться с помощью моего тела — этого моего тела — она продолжит делать это с помо­щью всех других тел, каждое из которых в отдельности осоз­нает себя «собой» так же, как я осознаю себя сейчас.

Итак, я знаю, что после моей смерти родятся другие тела, другие я-вления Но фактически это означает, что после того, как я умру, я снова появлюсь на свет ребенком — каким-то неизвестным мне, но лишь одним ребенком — подобно тому, как это случилось со мной в этой жизни, придя в которую, я ничего не помню о своих предыдущих приключениях Дело в том, что каждый, кто утверждает, что после смерти будет лишь вечное отсутствие, в действительности говорит, что по­сле его смерти Вселенная перестанет существовать Но мы знаем, что Вселенная живет и дальше после смерти любого человека, и поскольку именно она осуществляет я-вление, на самом деле она представляет собой мое «я» в гораздо большей степени, чем это тело Если какое-нибудь яблоко достигнет глубинного понимания своей природы, оно скажет «Я есть действие дерева» Итак, если Вселенная может я-влять меня в этот раз, она сможет сделать это еще раз Чтобы подчеркнуть свою мысль, я использовал в предыдущем предложении слово «меня» Если же эта мысль вызывает у Тебя сомнение, вы­черкни его, и тогда утверждение будет истинным вне всяких

сомнений. И смысл его будет почти тем же — поскольку «я-влять» означает порождать «меня».

Но чтобы иметь основания для веры в перевоплощения, нам нужно показать, что существует определенная связь между различными я-влениями, которые не перекрываются во времени, как отец и сын. Если я утверждаю, что Вселенная я-вит меня вновь, я тем самым предполагаю, что она породит другое тело и другую жизнь, которые так похожи на мои по виду и характеру, что можно будет утверждать о новом вопло­щении Алана Уотса. «Все это звучит не очень-то утешитель­но, — возможно, возразишь Ты, — потому что вновь родится кто-то другой, даже если он будет твоим точным двойником». И тем не менее, я могу показать, что между этим другим Ала­ном Уотсом и мной сейчас можно проследить не меньшую связь, нежели между мной сегодня и мной вчера.

Все зависит от того, что мы условимся считать связью. Присмотрись к какой-нибудь журнальной репродукции через увеличительное стекло. Живые и непрерывные линии превра­тятся в несвязанные друг с другом точки. Или давай пойдем в другом направлении. С небольшого расстояния наша галакти­ка кажется множеством хаотически разбросанных звезд, и в то же время взглянув на нее издалека, мы увидим отчетливую спираль. При этом в пространстве не видно «веревочек», ко­торые соединяли бы звезды между собой. Их объединяет ме­жду собой в одно целое то, что они входят в состав одной структуры, подобно тому, как точки на бумаге вместе образу­ют одну журнальную фотографию. Структуры — это не про­сто конфигурации в пространстве, но и ритмы во времени, и поэтому сами по себе они являются вещами, формами и собы­тиями объективного мира, такими же реальными и существен­ными, как и все, что мы наблюдаем вокруг. Твердая сталь представляет собой пульсирующий сгусток движущихся элек­тронов и нуклонов, разделенных огромными пространствами, и физики все никак не могут решить, что они такое — части­цы или волны.

Непрерывные временные структуры можно также полу­чить, если провести замедленную съемку растущих растений, а затем просмотреть процесс роста на экране в увеличенном темпе. Еще одну аналогию можно получить, если ускорить луч проектора в планетарии до такой степени, что планеты ока­жутся непрерывными линиями на небесном своде. На экране растение движется так, будто оно делает какой-то формальный жест — похожий на разжимание кулака, — который в реаль­ном времени никто не видит. В планетарии становится нагляд­ной вся траектория движения планеты, или ее орбита. Так же обстоит дело и со всем сущим, доступным нашему восприятию, — оно длится во времени и представляет собой не столько неподвижную материю, сколько повторяющийся ритм, или вибрацию.

Хотя технически невозможно показать за короткое время всю картину развития многочисленных человеческих жизней от, скажем, 10 000 года до н.э. вплоть до настоящего време­ни, отсюда вовсе не следует, что если бы мы смогли это сде­лать, мы бы не проследили определенной связи между от­дельными элементами всей картины. Мы могли бы, например, выделить последовательность жизней, начинающуюся с перио­да от 10 000 года и до 9 930 года, а затем продолжающуюся от 8 500 года до 8 430 года и от 8 300 года до 8 240 года, вклю­чающую в себя земное существование трех различных инди­видов, которые проявили очень похожие модели поведения. При высокой скорости просмотра они бы показались нам по­добными трем встречам с одним человеком с интервалом, ска­жем, в семь лет. Ведь согласованная целостность жизни одно­го человека во многом подобна водовороту в реке — водово­рот остается там же в каждый последующий день, хотя вода в нем никогда не стоит на месте. Можно даже сказать, что не существует такой сущности, как водоворот, а в действитель­ности это всего лишь «завихряется» река подобно тому, как Вселенная я-вляет, а растение цветет.

Ты можешь возразить, что никаких подобных связей или продолжаемости жизней не может существовать без наблюда­теля или некоего подобия камеры, которая могла бы их запе­чатлеть. Но тогда, чтобы быть последовательным, Тебе при­дется признать, что спиральная структура галактики тоже не существует в природе, если ее никто не наблюдает. Продол­жая рассуждать в том же духе, можно прийти к выводу, что продолжаемость двух жизней не может наблюдаться, если она не «записана» в чью-то память. Но тогда Ты вынужден будешь признать, что дерева в безлюдной долине не существует до тех пор, пока кто-нибудь его там не увидит. Если Ты и дальше будешь последовательно рассуждать в том же духе, ты в кон­це концов придешь к тому, что провозгласишь себя Богом, который воображает себе эту вселенную. Возможно, что при этом Ты будешь не далек от истины, однако образованные и критически мыслящие люди, как правило, не спешат стано­виться на подобную точку зрения.

Ты можешь также возразить, что даже при наличии на­блюдателя никакой целостности проследить не удастся. Но это очень маловероятно, потому что даже в таких, казалось бы, случайно собранных совокупностях объектов, как небесные светила, нам удается увидеть галактики, созвездия и солнеч­ную систему. Мы находим привлекательными облака и мор­ской прибой, слышим музыку в журчании ручья. Это стано­вится возможным, скорее всего, благодаря структуре наших органов чувств и нервной системы, но они, в свою очередь, являются частью всей Вселенной. Она познает себя в процес­се я-вления — восприятия посредством наших органов чувств.

Если Ты внимательно следил за ходом моих рассуждений вплоть до этого времени, Ты, должно быть, уже перестал бо­яться смерти. Ведь теперь Ты понимаешь, что быть или не быть — это не вопрос, поскольку в действительности Ты пред­ставляешь собой периодически повторяющийся процесс я-вле­ния, осуществляемый Вселенной — системой, которая пре­красно справляется со своими проблемами уже как минимум 10 миллиардов лет. И принимая во внимание то, что с помо­щью смерти она дает себе возможность время от времени ос­вежиться — забыть о происшедшем и потом снова вспомнить — и что она созерцает себя в таких невероятных проявлени­ях, как жирафы и туканы, Ты можешь быть спокоен: она (то есть Ты) никогда не соскучится.

Итак, я попытался показать, что процесс перевоплощений с большой степенью вероятности может быть реальным, и при этом я не опирался на сведения из сферы глубинной психоло­гии и парапсихологии, в которой работают такие компетент­ные исследователи, как Ян Стивенсон, проанализировавший много случаев наличия у людей ярких воспоминаний о том, что они называют прежними жизнями. (Доктор Стивенсон занимает должность заведующего Отделением неврологии и психиатрии Медицинской академии при университете Вирджинии и является автором книги «Двадцать случаев, указы­вающих на возможность перевоплощений», опубликованной в 1966 году Американским обществом психологических исследо­ваний.) Для многих ученых это свидетельство все еще кажет­ся подозрительным, потому что, во-первых, человеческая пси­хика является благоприятной сферой для процветания галлю­цинаций, а, во-вторых, на сегодняшний день не существует приемлемой и научно обоснованной теории, которая могла бы объяснить все стороны этого явления. Но даже если д-р Сти­венсон может доказать наличие хотя бы у одного человека вос­поминаний о предыдущей жизни, которые он не мог приобре­сти понятными для нас способами (а я считаю, что он доказал это более чем в одном случае), нам осталось всего лишь по­строить удовлетворительную с научной точки зрения теорию, которая обосновала бы этот феномен.

В качестве занимательного отступления следует отметить, что приемлемость с научной точки зрения обычно определяет­ся академической традицией. Когда выдающийся австрийский энтомолог д-р фон Фриц доказал вне всяких сомнений, что пчелы общаются между собой на определенном языке, другой энтомолог из Калифорнийского университета заявил о своем «категорическом неприятии» его выводов. Откуда такая эмо­циональная реакция? Дело в том, что в научных и исследова­тельских кругах принято воздерживаться от высказываний, которые могли бы напомнить коллегам о религии, мистициз­ме, магии или о чем-то, свидетельствующем о существовании нечеловеческих разумных форм жизни, — это дело чести, часть ритуала и требование академического этикета. В определенной мере такую ситуацию следует считать нормальной, и я не собираюсь выступать против нее, а лишь напомню уче­ным о том, что они слишком пристрастно отстаивают свои точ­ки зрения. Как бы то ни было, пока я предпочитаю играть, придерживаясь их правил.

Выше я объяснил теорию взаимосвязи между объектами, или структурами, которые находятся в пространстве (такими, как электроны, нуклоны и звезды), а также во времени (та­кими, как отдельные импульсы музыкального тона или косми­ческого луча). Я указал также, что еще более удаленные друг от друга во времени события — такие, как отдельные челове­ческие жизни или появления и исчезновения звездных систем — могут быть рассмотрены как импульсы в одной временной структуре. Это согласуется с предположением британского биофизика Ланселота Л. Уайта о том, что объединяющим на­чалом всех систем может считаться их форма (или структура). Эту простую и красивую идею чрезвычайно трудно объяснить тем, кто вбил себе в голову, что мир напоминает бильярдную партию, в которой твердые шары вещества толкают друг дру­га. При таком подходе все объяснения должны сводиться к выяснению, «кто кого толкнул». В подходе Уайта нет ничего ненаучного, потому что формы можно изменять, исчислять и описывать, тогда как чистое недифференцированное вещество вообразить себе совершенно невозможно.

Теперь мы видим, в чем состоит главная причина того, что никакие воспоминания о предыдущих жизнях не могут быть объяснены «научно». Хотя некоторые ученые и знают об истинном положении вещей, многие из них — особенно инже­неры и даже некоторые физики — по-прежнему разделяют представление о том, что физические процессы, включая и явления переноса информации, должны происходить на осно­ве какой-то фундаментальной субстанции. Это означает, что для объяснения перевоплощений должно быть введено в рас­смотрение некоторое неуничтожимое вещество или субстанция, которая, подобно фотопленке, могла бы выступать в роли но­сителя воспоминаний. Но это мнение в точности соответствует прямолинейному традиционному представлению о душе или духе, которых ни я, ни научное сообщество не желаем пред­лагать для рассмотрения.

Однако, если мы не имеем права использовать представ­ление о душе для истолкования воспоминаний о предыдущих жизнях, мы не можем пользоваться им и для объяснения вос­поминаний о том, что было в прошлый вторник. Ведь у нас не возникает затруднений с объяснением воспоминания о том, что было в прошлый вторник, потому что мы по умолчанию под­разумеваем, что эти события запечатлелись в веществе мозга и тела. Между тем этого вещества не существует точно так же, как не существует соединений между звездами в галактике и электронами в атоме. Подобно тому как физикам никогда не удавалось наблюдать духовные сущности, мы можем сказать, что они никогда не обнаруживали и никакого материального вещества. Они находили лишь измеримые очертания, структу­ры, формы и вибрации — все это, окруженное пустым про­странством. При этом они никогда не встречали недифферен­цированного желе, из которого эти формы были бы «сдела­ны», как горшки сделаны из глины. Если Тебе когда-либо удастся обнаружить такую субстанцию, что Ты скажешь о ней? Она не будет укладываться ни в какие формальные и структурные описания. В течение всего времени своего суще­ствования представление о фундаментальной субстанции было таким же предрассудком, как и страшные истории об оборот­нях и привидениях. Ведь в качестве вещества мы фактически воспринимаем не что иное, как нечетко видимые очертания, потому что невозможно детально разглядеть структуру ваты или глины, если под рукой нет микроскопа. Но под микроско­пом это уже больше не бесформенное и желеобразное вещест­во — видимое нами становится прозрачным, как кристалл.

Таким образом, когда ученый вроде Яна Стивенсона об­наруживает человека, который помнит предыдущую жизнь, ему ничего не остается делать, как проверить на правильность рассказа этого человека — как он проверил бы чье-то сообще­ние о том, что было в прошлый вторник. Маленький мальчик в Таиланде или Японии приводит нас в деревню, в которой он никогда не был, показывает нам все местные достопримеча­тельности и знакомит со своими старыми друзьями. Все схо­дится — он помнит. Но нам не хочется признать это (и мы ссылаемся на то, что не можем этого объяснить), хотя истина состоит в том, что, несмотря на все свидетельства в пользу перевоплощений, подобное представление противоречит нашей теории. Но мы ведь не приходим к выводу, что звезды не су­ществуют на том основании, что по теории свет не может рас­пространяться через пустое пространство, где нет ни эфира, ни какого-либо другого вещества, которое могло бы быть сре­дой для распространения электромагнитных волн. При этом мы не должны исходить из предположения, что свидетельства о перевоплощениях ложны либо выдуманы, пока это не дока­зано, пока мы не узнали больше о нервной системе и о взаи­мосвязи мозга и субъективного мира человека. Так и получа­ется, что в культурной среде, которая не приемлет представ­ления о множественности жизней человека, это представление оказывается ересью и с научной, и с религиозной точек зре­ния. Неудивительно, что мы не спешим прислушиваться к тому, что говорят об этом маленькие дети.

Подводя итоги, отмечу, что в этом эссе пытался показать теоретическую убедительность гипотезы о перевоплощениях, не опираясь при этом на аргументы из парапсихологии и даже не подтверждая свои выводы наличием у некоторых людей памяти о предыдущих жизнях. Я преднамеренно не привлекал к рассмотрению никаких соображений, связанных с моралью и воздаянием, потому что они не могут считаться убедитель­ными и потому что я не считаю, что обстоятельства одной жизни можно удовлетворительно объяснить с помощью сведе­ний из предыдущей. Если кто-то пытается строить такие объ­яснения, — я чувствую, что он просто запутывает ситуацию, — так происходит всегда при попытках свести настоящее к прошлому. Один лишь интеллектуальный предрассудок меша­ет нам признать не такой уж невероятной возможность того, что у каждого из нас имеется больше, чем одна эта жизнь. С таким же успехом можно считать невероятным и то, что у нас она есть. Еще более невероятным представляется предположе­ние о том, что случившееся один раз не может повториться вновь.

Подлинный смысл кармы

25 февраля 1971 года

Индуистско-буддийская теория кармы одновременно и проще, и сложнее, чем ее обычно представляют Как правило, карму считают почти механической системой воздая­ния действующему субъекту в этой или последующих жизнях Воздаяние предполагает получение плохих последствий за плохие поступки и хороших — за хорошие. Таким образом, плохое отношение к другим людям является результатом про­шлых неправильных действий человека и в то же время обре­кает его на дальнейшие несчастья Хорошие действия, с дру­гой стороны, представляют собой кармическую награду тому, по отношению к кому они были совершены, и одновременно гарантируют действующему награду в будущем. Обычно кар­ма не рассматривается как нечто, предопределяющее судьбу человека, потому что в любой момент человек может по собст­венной воле улучшить свою карму хорошими или плохими действиями независимо от того, какая карма тянется за ним из прошлого Таким образом, карма считается моральным зако­ном причины и следствия, который встроен в структуру Все­ленной.

В действительности же слово карма означает просто «дей­ствие», или «поступок», и не подразумевает, что во Вселен­ной работает безличностная система установления моральной справедливости, которая функционирует в соответствии с че­ловеческими представлениями о хорошем и плохом Так, если мы говорим, что кто-то погиб в авиакатастрофе и это была его

карма, подлинный смысл этого высказывания состоит в том, что эта кажущаяся случайность является его собственным дей­ствием и действием всех остальных людей, пострадавших в инциденте. Более того, буддийская философия не признает реальности существования никакого отдельного эго, которое может быть творцом кармы или тем, кто претерпевает на себе ее воздействие. Кажущееся присутствие существа, которое яв­ляется одновременно действующим субъектом и объектом дей­ствия всего остального мира, с этой точки зрения рассматри­вается лишь как относительно стабильная структура в потоке происходящего. Хорошей аналогией в данном случае могут послужить волны, расходящиеся по поверхности воды во все стороны вокруг того места, куда был брошен камень. При этом часть воды, которая входит в состав волны, не движется в на­правлении от места падения. Вода волны качается вверх-вниз в направлении, перпендикулярном поверхности, а горизон­тальное движение происходит через воду, которая при этом никуда не перемещается. Таким образом, горизонтально дви­жущийся круг воды не содержит воду, которая находилась в его центре в момент падения камня, в чем можно легко убе­диться, брызнув на поверхность воды краской, — при распро­странении волн краска будет оставаться в том же горизонталь­ном положении. Поэтому буддисты считают иллюзией «я», которое едет по жизни в теле, как пассажир в поезде. По ана­логии с этим мы видим мнимое вертикальное движение линий на вывеске парикмахера, которая представляет собой вращаю­щийся столб со спиральной бело-красной окраской.

Таким образом, моя карма — это действие или поведение временно существующей структуры, во многом подобной вол­не, которую именуют Аланом Уотсом и в 1971, и в 1950 году, хотя лучше было бы называть ее Алано-Уотсиньем. Эта струк­тура составлена в одинаковой мере из того, что — по общему мнению — она делает, и того, что рассматривается как слу­чающееся с ней. И то, и другое составляют ее поведение и описывают ее движение, ведь я бы не смог ходить, если бы солнце не согревало меня. Мои телесные очертания в равной мере определяются твердостью костей скелета, эластичностью

мышц и давлением окружающего воздуха. Или, другими сло­вами, моя структура является результатом влияния как наследственности, так и окружающей среды. Подобно этому структура реки определяется в равной мере свойствами воды и формой поверхности Земли.

В чем же тогда смысл высказывания о том, что все слу­чающееся со мной — по моей воле и вопреки ей — является моей собственной кармой, или действием? Во-первых, оно оз­начает, что не существует того, что можно было бы назвать мной, если нет того, что будет рассматриваться как не-«я». Другими словами, это значит, что мы не можем указать, что человек делает преднамеренно, если мы в то же время не до­говоримся о том, что случается с ним непроизвольно. Теперь мы можем пойти дальше и сказать, что, во-вторых, поскольку карма, действие или структура, называемая «Алан Уотс», включает в себя оба эти аспекта, она является ими обоими. Если моя карма — это и то, что я делаю, и то, что делается со мной, тогда я не есть, как я думал раньше, лишь один аспект этого процесса. Я не являюсь лишь той частью происходяще­го, которая делает-и-получает, но включаю в себя и то, что происходит далеко за пределами моего тела и обычно не ото­ждествляется со мной. .Мы слишком односторонни в своем мышлении и внимании и, как давно уже показала гештальт-психология, замечаем только рисунок и пренебрегаем фоном. Но эта новая целостность, или «я», которое мы получаем, когда учитываем и преднамеренный, и непреднамеренный ас­пекты кармы человека, выходит за пределы всего, что может быть в первом приближении обозначено как Алан Уотс или Джон Смит. Если я не могу быть этим своим «я», не прини­мая во внимание другие «я» и все то, что меня окружает, мы оказываемся в ситуации, когда каждая различимая структура во Вселенной подразумевает существование всех остальных структур. В философии буддизма Махаяны это называется дхармадхату — взаимосвязанность и взаимозависимость всех вещей и событий: одно во всем, и все в одном.

К тому же выводу можно прийти, исходя из позиций ин­дуистской философии, которая приписывает эго по крайней

мере некоторую степень реальности, рассматривая его в каче­стве пуруши или дживатмана — свидетеля всего, что человек переживает. Но в этом случае рассуждение будет несколько иным. Если я постигаю, что все случающееся со мной — вся остальная Беленная — является моим действием, или кармой, тем самым я осознаю, что мой конкретный дживатман в дей­ствительности является атманом, сверх-личностным Я, кото­рое тождественно Брахману, Я Вселенной. Если центральное «я» и все, что окружает его, — как бы явно ни было для нас их различие — в действительности взаимосвязаны — это зна­чит, что у них единая глубинная сущность. То, что на поверх­ности дуально (двайта), у своих истоков недуально (адвай-та). Таким образом, независимо от того, с какой точки зре­ния мы исходим — буддийской или индуистской, — вывод один и тот же: постижение реальности означает достижение «космического сознания», в котором сознание человека не ог­раничено отождествлением с волевым, центральным и индиви­дуальным аспектами кармы.

Пока имеется это ограничение, мы занимаем позицию во­левого аспекта и пытаемся неограниченно распространить его влияние. Мы считаем своим действием то, что мы делаем, но не признаем своим действием то, что происходит с нами. При этом мы продолжаем расширять ту часть происходящего, ко­торую мы можем контролировать и считать своей. Технология, которая процветает в наши дни, является одним из главных способов такого расширения. И в то же время мы начинаем видеть, что подобное распространение волевого аспекта озна­чает также распространение и непроизвольного аспекта, пото­му что наше поведение с каждым днем все больше определя­ется природой и структурой наших технических средств. Наша еда, одежда, жилье, путешествия и образ жизни вообще ста­новились с каждым днем все более зависимы от машин — пока мы не достигли состояния, когда мы уже больше не можем жить без них. Можно даже вообразить себе, что скоро мы окажемся в ситуации, когда машины создадут на планете об­становку, в которой одни только машины и смогут жить. В результате человечество с его волевым аспектом кармы окажется в плену у технологических средств, которые в конце концов уничтожат все живое на Земле окончательной регла­ментацией жизни и отравлением атмосферы. Действиям ма­шин и роботов не мешают эмоции и утонченные переживания. В противоположность этому наша сильная сторона в том, что мы способны сопереживать и отождествляться со всем, что нас окружает. Таким образом, если машины не смогут трансцендировать различие между «я» и не-«я», они уничтожат себя быстрее, чем люди.

Ориентация на один только волевой аспект кармы — это невидение (авидъя) того, что он неразрывно связан с другим. С другой стороны, невидение проявляется в привязанности к этому аспекту и страстном стремлении (тришна) распростра­нить его на все сферы жизни, что является, согласно учению Будды, источником страдания. Его дхарма, или образ жизни, в противоположность этому, является Срединным Путем со­страдания — сочувствия обоим аспектам, которое означает приятие, понимание и включение в себя хаотической и, на первый взгляд, непроизвольной стороны нашей кармы. Такое отношение к ней подразумевает возрастание терпимости к не­ожиданным и непредсказуемым событиям, к формам жизни и мировоззрениям, которые сильно отличаются от наших собст­венных, и ко всем извилистым, ненадежным, своенравным и непостоянным вещам, которые сильно отличаются от того, что плоско, привычно, упаковано и расклассифицировано вопре­ки нелинейной структуре мира природы. Возможно, музыка Генделя сделала нас бесчувственными в отношении ужасного пророчества Исайи:

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сде­лайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и вся­кая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими. (Исайя 40, 3-4).

Ныне это имеет место повсюду в Калифорнии.

Когда мы воюем с окружающей средой и не осознаем ее частью себя, наши методы и оружие становятся ее продолже­нием — проявлением непроизвольного и неуправляемого аспекта кармы. Как в сказке об Ученике Волшебника, такова судьба всех игр с могуществом не только в сфере материаль­ной власти, но также и там, где речь идет о психических или духовных возможностях. Вот почему важно не быть введен­ным в заблуждение многими разновидностями интеллектуаль­ных и психологических методов, которые обещают полный контроль над мыслями и эмоциями, а также магические спо­собности. Все такие методы — если они специально не пред­назначены для того, чтобы продемонстрировать свою абсурд­ность, и тем самым положить конец стремлению приобретать новые возможности, — являются просто «эгоистическими пу­тешествиями» довольно утонченного и «продвинутого» типа. Однако иногда они дают такие сенсационные и быстрые ре­зультаты, что люди с легкостью начинают верить псевдо-гуру, которые с радостью сбывают им свой товар. Даже тибетские буддисты, с которыми романтически настроенные искатели истины связывают красочные фантазии о духовной магии, де­лают четкое различие между Путем Сверхъестественных Спо­собностей и Путем Мудрости, утверждая, что как бы далеко человек ни ушел по первому из них, он никогда не достигнет просветления, или Буддовости.

Итак, Путь Мудрости подразумевает осознание, что все происходящее с тобой является твоей собственной кармой — твоим собственным действием, а не наказанием за плохие по­ступки и наградой за хорошие (ведь в действительности вооб­ще нет ни «хорошей», ни «плохой» кармы). Дело в том, что на этом пути ты приходишь к пониманию, что подлинное «я» включает в себя как контролируемые, так и неконтролируемые аспекты твоего жизненного опыта. Как бы мы ни презирали «первобытных» за их тотемические верования, вследствие на­личия которых они считают горы, реки, деревья и животных во всем подобными людям, — оказывается, что они находятся на правильном пути, ведь одушевление природы (в отличие от ее технологизации) — это шаг в направлении признания ее такой же частью нас самих, как наш мозг, тело, желания и мечты, потому что природа является нашим общим бессозна­тельным продолжением. Однако образованные люди вбили себе в голову, что за пределами тела человека все неразумно и что воздух, вода, земля и огонь — это просто глупые и без­жизненные сущности. Поэтому не удивительно, что они при­выкли чувствовать, что вся совокупность происходящего в мире совершенно не зависит от их сознания.

Конечно же, я не хочу сказать, что природа действует це­ленаправленно в том смысле, в котором мы можем сознатель­но выбирать направление приложения усилий, используя при этом словесные формулировки и математические методы про­гнозирования. Природа целенаправленна в таком понимании лишь в человеке и как человек, подобно тому, как она имеет желтый цвет, длинную шею и черные пятна только в жирафе. Во всех других случаях целенаправленные действия ей нуж­ны не больше, чем ножки — змее. И тем не менее невозмож­но отрицать, что она разумна. Мы сами не ставим себе цели родиться; мы не планируем, как нам дышать, не вычисляем, как лучше организовать мозг. Просто удивительно, как нам удается не замечать, что мы не могли бы и подумать о цели, если бы нас не окружали многочисленные чудесные проявле­ния бесцельности и непреднамеренности. Нам даже в голову не приходит, что могут существовать формы разума, которые не используют для своей работы линейные, зависимые от вре­мени методы обработки информации, характерные для наше­го сознательного внимания. Мы не должны путать реальный мир с нашим линейным представлением о нем (в виде слов, чисел и других последовательностей символов) точно так же, как мы не принимаем изображение президента на телеэкране за самого президента.

Я — и другие — в течение многих лет говорим, что унич­тожение окружающей среды связано с нашим презрением ко всему, находящемуся за пределами человеческой кожи, с не­способностью видеть, что точно так же, как поля рождают цветы, планеты рождают людей. Люди не осознают, что океа­ны, воздух и сама Солнечная система являются нашими столь же жизненно необходимыми органами, как сердце и желудок. Мы не окружены природой — мы есть природа. Но как хо­зяева технических средств, мы боремся с окружающей средой, так что создается впечатление, будто мы считаем себя при­шельцами на Землю, ниспосланными сюда из теоретических, идеальных и духовных Небес. Странно, что люди, называю­щие себя натуралистами и материалистами, оказываются отъ­явленными идеалистами и, если судить по их действиям, чрез­вычайно последовательными разрушителями материального.

Таким образом, мы приходим к выводу, что идеалисты (или менталисты) и материалисты (или механицисты) являют­ся сторонниками сходных философских учений. Их учения во­площают в себе противоположные представления реальности, тогда как реальность — природа — не является концепцией. Она не материальна, если «материальность» отрицает духов­ность, и не духовна, если слово «духовность» не подразуме­вает материальность. Можно, наверное, сказать, что шум при­боя — это духовное переживание, а абстрактно-математиче­ские построения — это физические процессы в нервной систе­ме. Это еще раз свидетельствует о том, что наши идеи о ре­альности представляют ее, но не охватывают ее в целом, по­скольку все концептуальные точки зрения — идеализм, мате­риализм, волюнтаризм, детерминизм, витализм, механицизм и др. — являются односторонними отклонениями от Среднего Пути, на котором ветер — это наше дыхание, а невысказан­ные мысли — облака в небе.

Что, в конце концов, мы делаем на Земле?

Октябрь 1970 года

Выражение «вернуться на землю» в обычной речи оз­начает обратиться к реальности, взглянуть в лицо фактам и поступать практично С другой стороны «витать в облаках» означает быть мечтателем и фантазером, хотя, как это ни странно, в христианской традиции Небеса — обитель Бога и, стало быть, средоточие окончательной реальности, обычно изображаются как место на небе, 1де все парят в воз­духе Помню, как еще ребенком я распевал христианскую пе­сенку

Я должен свято долг блюсти

И Бога не забывать,

Чтоб душу вечную спасти,

Вернуть на Небеса

Между тем немногие из нас догадываются, что земля веч­но пребывает на небесах, а пространство так же реально, как и все, что в нем пребывает Ведь плотность и протяженность — это два полюса одною спектра, как красный и фиолетовый цвета.

Нас, граждан Соединенных Штатов, жители других за­падных стран часто упрекают в том, что мы материалисты, хотя у нас принято гордиться этим и называть себя практич­ными Когда же обстоятельства заставляют нас «вернуться на землю» к своим проблемам, — оказывается, что наша прак­тичность сводится к зарабатыванию денег. Но нет ничего бо­лее абстрактного, ненадежного и иллюзорного, чем система накопления-и-регистрации, которая называется у нас денеж­ной. Золото, серебро, долларовые купюры и кредитные кар­точки бесполезны в пустыне — по сравнению с умением охо­титься с помощью лука, добывать огонь и готовить пищу, с умением ловить рыбу, ходить под парусом и выращивать рас­тения и травы. Если откажет Con Edison, развалится Pacific Gas & Electric и взлетит на воздух или умрет от удушья Stan­dard Oil, большинство из нас окажутся беспомощными, — а все это в один прекрасный день вполне может случиться. Ведь если мы решаем жить физически в пространстве и времени, реальными оказываются мышцы и нервы.

И вот мы, приземленные, знающие всему цену, реали­стичные и практичные люди, совсем недавно израсходовали миллиарды долларов и невообразимое количество энергии, нервных усилий и материалов на то, чтобы со свистом слетать на Луну и обнаружить, что, как и предсказывали астрономы, это всего лишь куча космического шлака. Теперь мы знаем точный, научный, этимологически подтвержденный смысл то­го, что означает быть «лунатиком»: to cry for the moon — желать невозможного.

Воображаю себе, как президент Соединенных Штатов, на­пример, Ричард Никсон, произносит речь, в которой сообща­ет, что тщательно изучил желание и устремления «безмолвно­го большинства», поскольку как его верный избранник он ви­дит в этом свой долг. Я обнаружил, сообщает он, что оно же­лает снова обратить негров в рабов, отменить первые десять поправок к Конституции, заключить всех беспокойных студен­тов колледжей и длинноволосых молодых людей в концентра­ционные лагеря, понизить налоги, вернуть штатам суверени­тет и преодолеть сопротивление благоразумных политиков, которые не дают стереть с лица земли всех «неугодных» в Юго-Восточной Азии, а также истребить или подчинить пра­вительству Соединенных Штатов население Китая и России. Поэтому вполне естественно, продолжает он, что как хороший бизнесмен и ваш покорнейший слуга, я счел своим долгом приблизительно оценить, во сколько обойдется нам это начи­нание, причем не только в смысле денег, но и в смысле време­ни, беспокойства, энергозатрат и ядерных боеголовок. Как это ни прискорбно, отметит он, должен сказать вам, что если вы хотите, чтобы наше правительство взяло на себя обязанности контролировать Китай, мне придется отправить туда вас, и тогда вам придется довольствоваться чоп-сьюи вместо биф­штекса-филе и яблочного пирога. Придется также принять особые меры по утилизации огромных куч гниющих и воняю­щих трупов, ведь в противном случае по всей Земле распро­странятся болезни. Статистика показывает нам, продолжает дальше он, что 75% парней, посылаемых нами во Вьетнам, привыкают к марихуане и заражаются разновидностью гоно­реи, перед которой бессильны наши антибиотики. Кроме того, поскольку атмосферные массы над нашей планетой медленно перемещаются на восток, сброс ядерных бомб на Китай рано или поздно приведет к тому, что молоко кормящих матерей в Америке будет заражено стронцием-90, как уже сейчас оно за­ражено ДДТ. Я также попросил своих поверенных, скажет он, подсчитать приблизительно, во что выльется содержание за решеткой всех негров, и с великим сожалением должен сооб­щить вам, мои дорогие сограждане, что вы будете неприятно удивлены, когда вам преподнесут счет.

Что же с нами происходит? Основная проблема цивили­зации, будь она американской, немецкой, британской, китай­ской или японской, состоит в том, что мы путаем систему сим­волов и обозначений с реальным естественным миром, вселен­ную представленную (the universe represented) со вселенной присутствующей (the universe present), деньги с богатством, цифры с фактами, идеи с событиями, эго с организмом, а кар­ту с территорией. В действительности мы не можем на словах объяснить, что такое реальный мир, потому что, пока человек говорит и пишет, а также слушает и читает, — он находится в сфере символов, даже если для этой цели он использует фи­зические звуки и знаки на реальной бумаге. Само представле­ние о том, что энергетические образования являются «физиче-

скими» — или «материальными и реальными» — также пред­ставляет собой философское утверждение, которое в свою оче­редь является символом. Так, слово «вода» не может быть вы­пито, а в формуле Н2О не поплывет ни один корабль.

Обратите внимание на различие между двумя картами планеты Земля — физической и политической. На первой на­рисована чарующая асимметричная картина, которая пестрит голубым, зеленым, коричневым, желтым, а кое-где и белым цветом. На второй изображена та же самая планета (с обшей атмосферой), однако она варварски пересечена прямыми ли­ниями и испещрена яркими контрастирующими красками, от­деляющими друг от друга владения разных гангстерских груп­пировок — особенно это бросается в глаза в Северной Амери­ке. Какой из этих рисунков более напоминает Землю, види­мую из космоса?

Цивилизованные люди вообще и люди Запада в частно­сти всегда пытаются все выпрямить и придать всему четы­рехугольный вид. Эта традиция восходит к древнегреческому предрассудку о том, что пространство трехмерно, и к прими­тивным фантазиям Евклида о том, что мир состоит из точек, прямых линий, гладких поверхностей, шаров и кубов. Совре­менного образованного западного человека трудно убедить в том, что Евклид был всего лишь фантастом и что так назы­ваемая гео-метрия не имеет ничего общего с измерением Зем­ли, а является всего лишь порождением довольно косного и недалекого ума древнего грека. Земля изгибается, вода течет и волнуется, вся природа в целом кружится в танце, но ум Евклида никогда не выходит на биологический уровень. Он остановился на самой примитивной стадии эволюции, и теперь поколение за поколением детям в школе вбивают в голову, что прямая линия проще и, стало быть, разумнее кривой. Так и получается, что, начиная со школьных лет, люди постоянно придают своим переживаниям, представлениям и действиям линейные очертания, которые, согласно общему мнению, бо­лее понятны и практичны.

Вода и даже свет, как и другие разновидности энергии, следуют тяготению, перемещаются в направлении наименьшего сопротивления, и само пространство тоже, говорят, искрив­лено. Формула Е=МС2 в действительности означает, что энер­гия — это тяготение. Ньютон, Эйнштейн и многие другие со­временные физики не могут этого понять, так как считают, что энергия — это сила, которая в стремлении следовать по пря­мой линии прорывается через препятствия. При некоторых условиях прямая линия действительно может быть самым ко­ротким и неутомительным путем следования из одной точки в другую. Однако путешествовать «по прямому и узкому пути» совсем не интересно. Неужели Река Жизни напоминает обыч­ную сточную канаву? В Сан-Франциско мы понастроили до­роги, которые поднимаются прямо на холм, хотя ни одному опытному альпинисту не придет в голову карабкаться на Эве­рест по прямой.

Сочетание евклидовой геометрии, римского права (а так­же дорог) и протестантской этики создают у нас вполне опре­деленное впечатление, что следовать по пути наименьшего со­противления аморально. Будь мужчиной! Встань! Но можешь ли ты по своей воле вызвать у себя эрекцию? Что касается меня лично, я становлюсь на четвереньки, когда пересекаю ручей по дереву, которое перекинуто через него на некоторой высоте. При этом я не боюсь загрязнить руки и не стремлюсь развить у себя смирение. Я не разделяю мнения о том, что мужчина должен всегда стоять вертикально, потому что пре­одолел евклидовскую иллюзию, которая предписывает видеть небеса вверху, а преисподнюю внизу, и утверждает, что зло появилось в мире вместе с грехопадением человека. В конце концов, человек влюбляется[4], и поэтому живущих на земле не убывает. О гениях также говорят, что они «фундаментальны», потому что проникают на глубинные уровни бытия.

Далее, во всех сферах нашей жизни, и особенно в фило­софии и науке, наблюдается тенденция использовать слова для систематизации всего и вся, для раскладывания вещей по ящичкам. Ты есть, или тебя нет? Ты — животное, растение или минерал? Истинно или ложно? Дошло до того, что даже на анкетах стали рисовать квадратики, в которых следует ставить галочку! Основным проявлением упорядоченности яв­ляется стремление держать все вещи в нужных ящичках, то есть постоянно подгонять их под евклидовские принципы. Эта навязчивая тенденция объясняет бесконечный конфликт отцов и детей. У нас с женой есть сверхинтеллектуальный сиамский кот по имени Солстайс, с которым я общаюсь на некоем подо­бии велеречивого японского языка. Недавно я убедился, что наш кот совсем не пользуется евклидовскими представления­ми. Мы никогда не обучали его ничему, кроме привычки не лазить по столам и умения пользоваться песочным ящиком, между тем он сопровождает нас в велосипедных прогулках по горам, прыгая туда-сюда и подбегая по команде так же, как собака. Дело в том, что организм, то есть структура нервов и мышц, намного сложнее и разумнее, нежели логические сис­темы арифметики, геометрии и грамматики — которые на са­мом деле являются весьма посредственными приспособления­ми.

Сама жизнь постоянно танцует, ведь что такое деревья, папоротники, бабочки и змеи, как не изощренные танцеваль­ные фигуры? Даже структура древесины и костей при при­стальном изучении напоминает текущую воду, которая (как указал в 400 г. до н.э. Лао-Цзы) получает свою великую силу от следования тяготению и стремления занять «самое низкое место, которое люди презирают». В танце я не считаю мыслен­но свои шаги, и поэтому некоторые женщины говорят, что у меня нет чувства ритма, однако моя дочь (которая никогда не брала уроков хореографии) может следовать за мной так, буд­то она — моя тень, или я — ее. Весь секрет жизни и созида­тельной деятельности состоит в том, чтобы следовать тяготе­нию. Даже когда наш кот прыгает и играет, он идет вместе с ним. Именно поэтому наша планета, да и вся вселенная, днем и ночью гудит, как пчелиный улей.[5]

А тем временем человек продолжает варварски обращать­ся с планетой, потому что пользуется своим евклидовским интеллектом, а не органическим мозгом. Он изображает и описывает природу в терминах прямых линий или упрощенных кривых — таких, как обычный круг. И хотя математики вроде топологов и специалистов по теории матриц способны на более изощренные изобретения, обычный человек Запада по-прежнему измеряет мир евклидовской прямой и десятичной арифметикой. Поэтому в наш век экологических проблем лю­ди разделились на два враждующих лагеря. С одной стороны есть те, кто известен своей прямизной, правильностью, консер­вативность, систематичностью, дипломированностью и обеспе­ченностью. Они живут в маленьких ящичках, построенных по современным требованиям из различного мусора, они возделы­вают клумбы и предпочитают разглаживать вещи до состояния плоского ничто. С другой стороны есть богема, бродяги, бом­жи, битники, свихнувшиеся, чудаки, куртизанки и хиппи (это слово не может не быть этимологически связанным с опасны­ми очертаниями бедер женщин — women's hips), которые хо­тят ощутить вселенную в ее торжествующем, экстатическом, кайфующем, тащащемся, рок-н-ролловском/умопомрачитель­ном, прущем и клёвом виде. Первая группа людей восхища­ется машинами и подражает им. Они сами думают подобно машинам, и поэтому сотворили машины по своему образу и подобию. Машины в свою очередь овладели ими и диктуют им линию поведения; Вторая группа более склонна подражать причудливым повадкам животных и диковинным очертаниям растений, поэтому не удивительно, что в глазах первых они выглядят нечистоплотными, обвисшими, праздными, бессис­темными, зверскими и даже дерьмистыми — потому что ведут не механический, а биологический образ жизни. Понятно, что эти люди отказываются от любой регламентации жизни — и здесь уместно напомнить первой группе, что их регламентированная военная тактика потерпела полную неудачу, когда они бросили вызов неграмотным крестьянам в Северном Вьетнаме. Единственная возможность одержать победу во Вьетнаме тре­бует, чтобы туда направили мистера Чистого с ядерной бом­бой, а затем заровняли всю страну бульдозерами, вернув ей вид доброй старой космической пустыни. Однако, если мы вспомним о древних рыцарских турнирах, такую войну едва ли можно назвать честным равным поединком. (Здесь умест­но вспомнить о тактике, которую использовали американские революционеры в борьбе против «красных мундиров».)

Давайте теперь обратим внимание на то, во что евклидов-ский ум превратил нашу обычную жизнь. С каждым днем все труднее купить настоящую пищу. Мы начинаем есть машины. Хлеб теперь напоминает пластиковую пену. Цыплята имеют вкус папье-маше, потому что их разводят в исполинских ин­кубаторах и кормят химикалиями. Молоко нынче производят гомогенизированное, а настоящей сметаны днем с огнем не найдешь. Сыр все больше напоминает упругую безвкусную массу. Ученые бьются над тем, как вывести сорт кубических помидоров, чтобы из лучше было упаковывать в прямоуголь­ные ящики и хранить в прямоугольных шкафах, и как вывес­ти сорт кур без оперения, чтобы не нужно было их ощипы­вать. Желательно также, чтобы эти куры несли яйца без скор­лупы в полиэтиленовых пакетиках, ведь так из удобнее про­давать. Кроме того, нужно вывести деревья без ветвей, кото­рые можно было бы выращивать в искусственной питательной среде для того, чтобы получать из них прямую древесину без сучков.

Хотя мы прекрасно знаем, что монотонные занятия быст­ро надоедают, почти все виды производственной деятельности — банковское дело и работа па фабрике — крайне однообраз­ны. Большинству работающих за то и платят деньги, что они терпят эту скуку, укладывают все в ящички и записывают свои наблюдения на расчерченных на квадратики листах бу­маги, или же за то, что они собирают из квадратных бетон­ных и стеклянных панелей большие ящики, в которых моно­тонными занятиями будут заниматься другие люди. Во имя чего мы ведем такую жизнь? Во имя крайне необходимых, но абстрактных и несъедобных денег, с помощью которых мож­но купить себе один ящик, чтобы в нем жить, а другой, чтобы в нем ездить (посмотри на любую машину сверху) в универ­сам и покупать продукты в ящичках, вкус которых наводит на мысль о том, что они состоят не из органических клеток, а из других, еще меньших ящичков.

Даже главари — политики и гангстеры, которые заправ­ляют этим всем в России, Китае, Западной Германии и Соеди­ненных Штатах — тоже несчастны. Чаще всего это грубые люди, которые не могут отличить сыра от мела, которые пре­красно знают, чего боятся и что ненавидят, однако не видят ничего, кроме статистических сводок, и не имеют ни малейше­го представления о том, что любят. Некоторые из них имеют огромные коллекции порнографических картинок, другие — плюшевые гаремы фригидных женщин. У некоторых в распо­ряжении яхты и реактивные самолеты, чтобы посещать места, не отличающиеся от тех, где они живут. Некоторые держат огромные количества лошадей лишь для того, чтобы ставить на них на скачках. Они живут в постоянном страхе перед ворами, революциями, конкурентами, импотенцией, раком и повышением налогов.

Может показаться, что я говорю как проповедник или библейский пророк, но давай посмотрим на обычные религии, которые хотя бы иногда позволяют себе покритиковать образ жизни богатых и власть имущих — да и то не по существу. Ведь проблема богатых и власть имущих не столько .в том, что они порочны, сколько в том, что они не получают удоволь­ствия от жизни. Консерватор не может всласть покутить (А square can't have a ball), и поэтому великая проблема фило­софии сводится не к квадратуре круга (to square the circle), a к «скруглению» квадрата (to circle the square). Ведь наши религии проповедуют и запугивают, тогда как даже Фрейд говорил о «реальности как движущей силе» в отличие от евк-лидовского принципа «удовольствия как движущей силы». С другой стороны, как это ни странно, об Иисусе сказано, что при виде страждущих у него пришли в движение «внутренно­сти сострадания».

Наши религиозные начинания состоят целиком и полно­стью из разговоров — «обо всем понемногу» — о выполнении заповедей и о вере в словесные формулировки или учения, которые, как предполагается, могут выразить невыразимое. Практически ничего не делается для распространения безмолв­ной медитации, которая дает возможность переживать вечное, а не просто говорить о нем. Более того, подавляющее боль­шинство христиан убеждены, что человек не может постичь Бога при жизни, кроме, быть может, весьма неординарных обстоятельств. Поэтому они боятся «космического сознания» и других мистических переживаний как чего-то близкого к сумасшествию. Поскольку в таком случае религия опирается на словесные описания, ее противники тоже не идут дальше слов, и поэтому наши атеисты есть люди столь же недалекие, как и наши верующие. Ужасная и поучительная историческая истина состоит с том, что проповедь никого никогда не научи­ла любить, потому что любая разновидность внушенной люб­ви представляет собой замаскированное чувство вины, которое вызывает у того, к кому она обращена, одно только отвраще­ние. Если любовь и можно пробудить словами, то это можно сделать лишь с помощью поэзии, — то есть с помощью слов, которые стали музыкой.

Подлинная религия не имеет ничего общего со словами. Она подразумевает безмолвное, непринужденное и зачарован­ное сосредоточение на фундаментальной энергии, на глубин­ном музыкальном звучании мира — которое, как вполне мог сказать Фома Аквинский, «есть то, что все люди называют Богом». Практиковать религию следует так же легко, неспеш­но и радостно, как человек дышит, как он на заре прислуши­вается к пению птицы или скользит на серфе по динамическо­му центру огромной волны. Очаровательный беззаботный че­ловек Али Акбар Кхан, который — вместе со своей величест­венной и изящной напарницей Рави Шанкарой — является признанным исполнителем индийской музыки, как-то сказал, что все тайны музыки открываются тому, кто проник в звучание одной ноты. Такое представление есть религия с ее выс­шем проявлении. Теперь мы понимаем, почему йоги воспева­ют и просто произносят слог ОМ или АУМ (а дзэн-буддисты — звук МУ), — он заключает в себе весь диапазон звуков от гортанных до губных. Ты можешь с таким же успехом выго­варивать АМИНЬ (что значит «Да будет так!»), если хочешь замаскировать себя под христианина или иудея, или же АЛ­ЛАХ, если ты — мусульманин. Таким образом ты осознаешь жизнь таковой, какова она есть, — выходящей за пределы всех систем измерений, описаний и вычислений (не сводимой больше к количеству костей на счетах). В конце концов ты обнаруживаешь, что сам являешься не чем иным, как этой фундаментальной и вневременной энергией. Кстати говоря, Фома Аквинский на старости лет во время исполнения мессы прошел через одно такое переживание и сказал, что все его теологические писания в сравнении с ним подобны обычной соломе.

Обнаружив это, ты больше не беспокоишься о статусе, модных вещах, пачках денег, о том, чтобы прожить геометри­зованную жизнь, а затем быть забальзамированным и похоро­ненным в бронзовом гробу. Хорошо там, где ты есть. И  выживание больше не является для тебя проблемой. Конфуций сказал: «Человек, познавший Дао (Путь Природы) утром, мо­жет без сожаления умереть вечером». Когда я говорю об этом американцам, они неизменно повторяют: «Но разве это не подразумевает пассивного образа жизни?» А все потому, что они были воспитаны на таких песенках:

Проснись, душа, все нервы напряги

И не сдавайся до конца.

Служенъе Богу требует всех сил

И славы вечного венгра.

И поэтому мы слышим призывы: «Вперед, солдаты хри­стианства, маршируйте, словно на войну!» Да, кстати, кто со­гласится на «славы вечный венец»? Я не могу вообразить себе худшего ада, нежели необходимость постоянно носить на голове золотое кольцо и выслушивать слащавые комплименты ангелов.

Я просто не понимаю целей и средств Западного Образа Жизни, кроме таких второстепенных его достижений, как ане­стезия при лечении зубов (которую с успехом можно было бы заменить обычным гипнозом). В чем смысл Прогресса, если пища становится безвкусной, дома — непригодными для жиз­ни, одежда — неудобной, а религия — пустой болтовней, если воздух отравлен «Кадиллаками», работа скучная, секс закре­пощенный и механический, земля залита бетоном, а вода так загрязнена химикатами, что даже рыбы делают выбор в поль­зу не-бытия? Я все время задаю вопросы, которые не нужда­ются в ответах. Кто хочет служить в полиции, чтобы часами дежурить у мужских уборных и отлавливать гомосексуали­стов? Кто хочет работать сборщиком взятых напрокат вещей, чтобы в течение всего дня требовать что-то у людей? Кто доб­ровольно пойдет на то, чтобы стать тюремщиком или палачом? Можно, увы, задать и такой вопрос: кто пожелает потратить миллионы долларов на то, чтобы стать президентом Соединен­ных Штатов и после этого не иметь возможности отойти от те­лефона, ежедневно читать тонны удивительно неинтересных документов и пребывать в обществе агентов, телохранителей и человека, который день и ночь таскает за тобой черный че­моданчик с кнопкой, приводящей в действие ядерные бомбы?

Мы верим, что все такого рода занятия, какими бы отвра­тительными и опасными они ни были, являются очень ответ­ственными и славными делами, забывая изречение: «Все слав­ные пути кончаются в могиле». Однако в чем их подлинные смысл и цель? Куда ведет нас Прогресс? И вообще что, в кон­це концов, мы делаем на Земле? Никто не имеет об этом ни малейшего представления, кроме, быть может, нескольких простаков, которые живут, чтобы вдыхать аромат цветов, слу­шать шум прибоя, смотреть, как колышутся на ветру ветви деревьев, ходить по горам, есть pate de veau en croute,[6] пить малвазийское вино с Раби-Хиллз и ласкать любимых женщин. Забавно, что все эти занятия не требуют таких больших денег, как те миллиарды, что расходуются на Царство, Силу и Славу.

Уже не одно столетие война дает человечеству возмож­ность избавиться от избытка произведенных материальных благ, и с каждым веком люди ведут войну по все менее и ме­нее существенным причинам. У меня практически не вызыва­ет сомнений то, что американские солдаты сражаются во Вьет­наме, чтобы установить контроль над страной, занимающей первое место в мире по производству опиума. Однако ни один нормальный завоеватель не станет полностью уничтожать фау­ну, флору и женщин той страны, которую он желает заполу­чить. Он может быть алчным, но это качество редко сочетает­ся с глупостью. Энергии и средств, которые человечество рас­ходовало на ведение военных действий начиная с 1914 года, вполне могло бы хватить для того, чтобы согреть, одеть и на­кормить всех жителей планеты. Между тем мы продолжаем свои враждебные вылазки во имя таких нематериальных и бессодержательных фантазий, как религия, честь, идеология, прогресс, чистота нации и патриотизм. Последний представля­ет собой не любовь к своей стране, а любовь к идее своей стра­ны, к ее образам — флагу, гербу, иконе Ленина, маленькой красной книжечке Мао, кресту, полумесяцу, свастике и дру­гим абсурдным безделушкам.

Большинство наших проблем объясняется тем, что мы пу­таем человека как живой организм с различными способами произносить звуки и делать жесты — и насколько однообраз­на стала бы жизнь на Земле, если бы все делали это одинако­во! И поэтому мы воображаем, что на Земле живут такие су­щества, как американцы и русские, греки и римляне, индий­цы и китайцы, люди Востока и Запада, евреи и арабы, хри­стиане и язычники. В действительности их нет! Все это обыч­ная болтовня, и притом болтовня забавная, если не принимать ее за Нечто Возвышенное, Серьезное и Торжественное. К со­жалению, не все знают о том, что лучшие из ангелов носят свои нимбы небрежно и немножко набекрень. Даже самые удивительные научные исследования становятся несносными, когда ученые-теоретики начинают относиться к ним всерьез.

В этом случае они уподобляются теологам, которые сопят и вздыхают, бубнят себе под нос и ходят из угла в угол, зада­вая себе один и тот же вопрос: является ли гипотеза Такого-то действительно, доподлинно и воистину верной.

Тогда как в действительности это всего лишь звуки! Vox, et praetenea nihil.[7]

Древняя пословица утверждает, что путешествия расши­ряют кругозор. Она была верной, покуда, путешествуя по планете, человек мог знакомиться с другими культурами, язы­ками, животными и растениями. Однако в наши дни путеше­ствие скорее сужает мир, поскольку сводится к перемещению по герметическим трубкам из одного «места» в другое, причем все эти места — Нью-Йорк, Лос-Анжелес, Токио, Нью-Дели, Тель-Авив, Париж, Лондон — с каждым годом становятся все более похожими друг на друга. Везде мы видим, что абориге­ны преуспевают в засорении атмосферы выхлопными газами и понемногу привыкают носить неудобные европейские костю­мы, которые, надо полагать, являются для них символом на­шего процветания. Поэтому, когда в нашем распоряжении ока­зались сверхзвуковые пассажирские авиалайнеры, нам остает­ся лишь перелетать из одной евклидовской точки плоско-па­раллельного мира в другую. Когда я в последний раз был в Киото, мне случилось столкнуться с парочкой развязных мо­лодых людей из Техаса, которые приехали в город на четыре часа из Осаки, где их ожидал самолет. Они спросили у меня, что за это время можно «посмотреть», хотя по их виду было ясно, что они не увидят ничего, кроме американского бара в международной гостинице, где посидят некоторое время, пе­ребирая имена знакомых, которым расскажут, как много по­видали. (Конечно, в Соединенных Штатах живут и другие люди, они не ездят в далекие турне, потому что главное для них — порядок на клумбе, которую жарким летом порой при­ходится подкрашивать зеленой краской).

Очевидно, что сферой жизни, испытавшей на себе самое сильное влияние символических иллюзий, является область человеческих отношений, известная под названием «секс». О нем очень удачно высказался Маршалл Мак-Лухан в своем памфлете о рекламе, озаглавленном «Механическая невеста». В этом произведении юморист продемонстрировал, что в на­шем обществе на женщин смотрят как на машины, подобные тем человеческого роста надувным или заполняемым горячей водой девушкам, которых делают из резины или пластика и продают в магазинах Кобз и Марселя морякам, использующим их во время длительных путешествий по океану. Мак-Лухан показал, что женщин, как и машины, принято разделять на отдельные взаимозаменяемые части — прическу, губы, грудь, талию, бедра, ягодицы и ноги, — и каждая из этих частей может стать сексуальным фетишем. Современным идеалом женской красоты является худощавая дева с длинными пря­мыми волосами, переразвитой грудью, узкой талией и немно­го выступающими бедрами. В то же время девушки, изобра­женные на полотнах Ренуара и Энгра заметно полнее, тогда как доисторические изображения Венеры в Западной Европе обладают такими подчеркнуто женскими фигурами, что совре­менный человек, глядя на них, не раз вспомнит о слоновости. Меняются времена, меняются стереотипы.

Идеалом современного мужчины, одержимого погоней за властью, есть совокупление с пластиковой женщиной. Она не огрызается, лежит неподвижно и принимает ту позу, которая ему нравится. Если хорошенько разобраться, окажется, что цель современной технологии в том и состоит, чтобы превра­тить природу в пластиковую женщину — в одну большую массу податливого вещества, свойства которого установлены раз и навсегда.

Известно, что политический мир находится в руках лю­дей, которые, подобно Юлию Цезарю, никак не могут решить, быть им гетеросексуальными или гомосексуальными. Почему-то они не могут себе позволить чистосердечно быть такими и такими, и тем самым показать обществу, что «мужчины спо­собны на все». В Западной Европе и Северной Америке таких типов хоть отбавляй. Они совокупляются с многими женщи­нами и запоминают только число, уподобляясь пилотам истребителей, которые записывают на фюзеляжах количество сби­тых самолетов противника. Между тем настоящее сексуальное удовольствие они извлекают, когда выслеживают, преследуют и терроризируют других мужчин, которых они втайне любят. Они получают сладострастное удовольствие, глядя на агонию умирающих, потому что, как и у всех садо-мазохистов, у них установились нейронные связи между спазмами оргазма и кон­вульсиями агонии (надо сказать, что это весьма неглупое изо­бретение со стороны тех, кто вынужден много страдать!). Так, символическая необходимость быть настоящим мужчиной на­ходит свое выражение не только в гонке вооружений, но и в таких видах псевдо-спорта, как бокс (заметно отличающийся от дзюдо), американский футбол и бой быков. Во всех этих претенциозных родах деятельности сила используется для то­го, чтобы идти против тяготения, против ветра, против Дао. Почему бы не получать удовольствие от содроганий сво­ей жены или подруги в постели, когда она достигает подлин­ного экстаза ведьмы, несущейся на помеле? Мне кажется, что это удовольствие более достойно мужчины, нежели тайная радость, получаемая от уничтожения других людей и захвата их имущества, от убивания диких животных пресыщенными людьми ради развлечения и от громыхания в четырехколес­ных фаллосах по гоночным трекам. Почему бы не заняться чем-то типа серфинга, парусного спорта, плавания или даже хореографии? Кстати, я обратил внимание на то, что эти це­зари если и умеют танцевать, то лишь в закрепощенном клас­сическом стиле. А все потому, что они не могут позволить сво­им бедрам двигаться свободно, — ведь считается, что движе­ния бедрами могут делать только женщины. Еще мальчиками их приучили стоять по стойке смирно, держать равнение, хо­дить в строю, поворачиваться по команде и выполнять уста­новленные движения с оружием — другими словами, им при­вили самые неэффективные военные приемы. И хотя они одерживают победы (ценой великих потерь людей и военной техники, как это было во время мировых войн), эти победы по праву следовало бы считать поражениями.

Таким образом, традиционный военный стиль ассоцииру­ется с мужественностью лишь условно. Марширующий строй легко расстрелять из пулемета или поразить бомбой. Амери­канских солдат во вьетнамских джунглях сразу же вынюхи­вали по их мыльному запаху и опознавали по их светлым ру­мяным лицам. Заметим также, что военные всегда носят не­удобную одежду и тяжелую обувь, в результате чего они не могут бегать быстро, увертываться от нападения и делать пи­руэты в воздухе. Обратите внимание на то, что все раскован­ные движения считаются коварными уловками — и противо­поставляются способности встретить врага лицом к лицу в полный рост, «как подобает мужчине», когда солдат становит­ся превосходной мишенью. Вспомните об абсурдных криках «Бандзай!» во время Второй Мировой войны, под которые японские солдаты бросались на верную смерть под дулами американских пулеметов, лишь бы продемонстрировать свое самурайское мужество.

Dolce et decorum est pro patria mori — «Приятно и слав­но умирать за свою страну». Этой фразе вторит напыщенный и торжественный стих лорда Маколея:

И молвил отважный Гораций,

Сей страж у Великих Ворот:

«Всем нам, кто живет в этом мире,

Придет умирать черед.

Но может ли что-то быть краше.

Чем смерть пред лицом невзгод,

Во имя великих предков. За Божий и славный народ?»

Таким образом человек отдает жизнь во имя пепла в ур­нах и символических представлений о своем народе. Если бы меня попросили прочесть проповедь при закладывании фун­дамента новой церкви, я бы начал со слов Иисуса: «Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит

у него хлеба, подал бы ему камень?» (Мф. 7.9) Конечно. В наше время это называется конфликтом поколений.

Американские индейцы считали, что камни тоже наделе­ны жизнью, но в нашей культуре камень, и особенно надгроб­ный камень, символизирует смерть. Таким образом в камне запечатлен высший идеал мужественности — быть драматиче­ски убитым по имя славы, которая имеет исключительно вербальное и символическое значение. Интересно, что у Боба Дилана есть забавная двусмысленная фраза на эту тему: «Everybody's gotta get stoned». Итак, мы приходим к выводу, что так называемая мужественность, отвага, героизм и бесстра­шие означают очарованность смертью. Если ты выдержишь испытание, они высекут твое имя на стеле большого Мемориа­ла Славы, чтобы ты был твердым и несокрушимым всегда — хотя при жизни это давалось тебе нелегко.

Не Вольтер ли сказал: «II faut cultiver notre jardin» — «Нужно, чтобы каждый возделывал свой сад»? В этой же стране мы платим фермерам не за любовное обращение с рас­тениями и животными, а за уничтожение природы и повыше­ние количества производимых продуктов любыми средствами. Наша проблема в том, что мы не любим пышный и нелиней­ный растительный мир по-настоящему. Нам кажется, что он недостоин того, чтобы мы играли с ним, потому что мы увлек­лись сооружением огромных ящиков и выпрямлением всего кривого. Это отношение берет свое начало в грубой, антисек­суальной религии, которую мы навязали фермерам и которая базируется на Библии — прекрасной, но, к сожалению, непра­вильно переведенной древней книге. Поэтому неудивительно, что крестьянские дети при первой возможности убегают в го­род, где легко находят девушек, которые соглашаются поиг­рать с ними. Между тем недостаток любви к растительному, нежному, языческому и эротическому аспекту мира свидетель­ствует о приближении смерти. Клич «Назад, к Природе!» всегда почитался нереалистической сентиментальностью, но я хотел бы спросить, не становится ли он ныне актуальным, как никогда? В 40 году н.э. мудрый император Рима Август был

обеспокоен переселением людей в города и попросил Виргилия написать знаменитые строки:

О fortunatos nimium, sua si bona norint, agricolas!...

Воистину блажен лишь тот,

Кто принимает щедрый дар Земли

И пожинает радость землепашца

От ратных подвигов вдали.

После многолетних занятий чем-то средним между дзэн-ской и йоговской медитацией я начал чувствовать, что нет ничего унизительного и недостойного в том, чтобы пачкать себе руки, работая на земле. Как писатель, человек умствен­ного труда, я не могу похвастаться особой силой и выносли­востью, однако я не уверен, что для огородных работ сила вообще нужна, поскольку моя милая и с виду хрупкая се­мидесятилетняя соседка, поэтесса Эльза Гидлоу, прекрасно справляется с возделыванием огорода, овощей с которого хва­тает на всех ее знакомых. Подумайте, что может быть более мистически и эротически привлекательным, чем яблони, ров­ные ряды салата-латука, вьющиеся стебли гороха и небольшая грядка помидоров?

Однако человечество в двадцатом веке предпочитает про­изводить мусор и громыхающие механизмы — сверхмощное оружие, бетонных монстров, неисчислимые мили проводов и мириады «вещей», которые продаются в магазинах и которые у меня нет ни малейшего желания покупать. Почти все рабо­тающие в городе производят хлам или символы хлама. Гово­ря так, я не хочу бросить тень на технические достижения в обращении с огнем, металлами, электричеством и даже компь­ютерами, я всего лишь спрашиваю, что, в конце концов, мы делаем на Земле? Повторю то же самое другими словами: что нам нужно? Я продолжаю задавать этот вопрос везде и все­гда. Я предлагал, чтобы в качестве вступительного экзамена в колледж студенту давали задание детально описать, каким ему представляется рай. А затем профессор или ассистент долж­ны критически проанализировать его описание на предмет об­разности, убедительности и состоятельности. Я даже предла­гал организовывать групповые встречи (encounter group) для обсуждения того, каким могло бы быть самое приятное время­провождение здесь и сейчас; но люди, кажется, предпочитают беспокоиться о своих проблемах.

Мы не знаем, чего хотим, потому что лишь смутно осоз­наем, что может быть для нас удовлетворительным. Мы при­выкли вечно преследовать такие абстрактные и неконкретизируемые цели, как счастье, любовь, добро, служение другим, радость, слава, удача, власть, мир и Бог — однако для боль­шинства из пас это всего лишь слова, за которыми не стоит никаких переживаний.

Поэтому я собираюсь закончить это эссе описанием своих желаний, которые, надо сказать, на сегодняшний день в зна­чительной мере уже удовлетворены. Я хочу проводить время, сидя неподвижно или медленно прохаживаясь, и при этом на­слаждаться ощущением близости к тайне бытия, видеть чере­дование жизни и смерти, наблюдать за своим дыханием, вни­мать звукам окружающего мира и давать возможность обла­кам и звездам ласкать мне глаза. Я хочу полностью избавить­ся от беспокойства, превратив его в смех, и окончательно осоз­нать, что жизнь и смерть являются двумя сторонами одной монеты. Я хочу, чтобы у меня была подруга, которая будет поочередно таять в моих объятиях и бороться со мной, согла­шаться со мной и возражать мне, восхищаться мной, а затем неожиданно показывать, что она умеет делать многое лучше меня. Я хочу писать книги и читать лекции увлеченным лю­дям, очаровывать их и играть с их вопросами, но в то же вре­мя я хочу слушать людей, которые умеют, не надоедая, рас­сказывать о том, чего я не знаю. Я хочу подолгу смотреть на то, как вода воплощает в себе различные меняющиеся качества ветра и света, как возле нес обитают чайки, пеликаны, крач­ки, чомги и дикие утки. Я хочу сидеть на высокой одинокой скале или на безлюдном берегу, слушать шум волн и наблю­дать, как на рассвете в небе меркнут звезды. Я хочу посылать

из лука стрелы так высоко в небо, чтобы казалось, что они превращаются в птиц. Я хочу бродить по предгорным лесам, смотреть на взмывающие ввысь горные вершины и слушать в сумерках, как неподалеку плещется вода невидимого водопа­да.

Я хочу иногда садиться за печатную машинку и внима­тельно и скрупулезно облекать в слова свои ощущения — ко­торые в действительности не могут быть выражены словами вообще. Я хочу отправиться на роскошно убранную и просто­рную кухню, чтобы приготовить новый суп или жаркое, или попытаться сварить рыбу на пару, или попробовать готовить, как это делают китайцы, — с помощью специальной сковород­ки под названием веж. Это напоминает мне о том, что я хочу иногда поиграть с самыми изысканными китайскими кистями для написания иероглифов и ароматной тушью, которую вна­чале нужно растереть в воде, а затем, макая в нее кисть, тан­цевать ею по бумаге. Я хочу уметь снимать боль и исцелять болезни прикосновением руки. Я хочу поздно вечером разжи­гать огонь из древесного угля и бросать в него благовония из кедра и сандалового дерева, слушая классическую или совре­менную музыку и танцуя под нее, Я хочу видеть отражения света в стекле и кристалле и, лежа на земле, всматриваться в испещренное ветвями деревь­ев ясное голубое небо. Я хочу проспать под ними всю ночь и проснуться перед самим рассветом, когда звезды все еще вид­ны среди ветвей. Я хочу слышать звучание колокола в храме Нандзэндзи в Киото в четыре часа утра, которое напоминает скорее удары гонга, чем звон. Я хочу побывать в Сиккиме и Непале для того, чтобы посмотреть на Гималаи, но не для того, чтобы подниматься на них. Я хочу получать удовольст­вие от встреч с некоторыми своими друзьями, есть стилтоновский сыр, дыни, тяжелый черный хлеб и проскиутто, а также пить британский эль «Gardner's Old Strong», которого боль­ше не купишь.

И хотя мои желания вполне земные, они дают представ­ление о том, каким бы я хотел видеть рай.

Очарование звезд

Июнь 1971 года

В дали предо мной протянуты миры,

И, глядя в них, я вижу, какими они были

Не сегодня, а миллионы лет назад.

Лишь номера, не имена, имеют звезды там вдали

За этой сплющенной светящейся спиралью,

Которая раскинулась на столь великом расстояньи,

Что сгущается для нас во Млечный Путь

— Тот горизонт, к которому планета наша,

Кружась, несется дни и ночи напролет.

Волшебник добрый голосом певучим, который

Без эха звучит под темным сводом неба,

Речет мне имена светил, что ближе к дому,

— Имена, сама необычайность которых для слуха

Словно мерит бездны ночи до Альдебарана,

Златых рогов Тельца и до Арктура, что в Волопасе,

До Бетельгейзе и Ригеля, брильянтов Ориона,

До Веги, что играет на Лире, и Данеба,

Который сияет на челе у Лебедя.

Посмотри на Разальхаг и Сабик, где поймана

Была Змея, и на Альфакку в Северной Короне,

НаЭтамин, который есть глаз Дракона,

На Ходар и Менкент, где пляшет Всадник,

На Фомальгаут, что в Рыбе, на юг плывущей,

И наАльтаир, блистающий в Орле парящем.

Мы смотрим вниз, не вверх на эту бездну,

Что кружится над звездной пустотой,

Невидимый которой затерялся центр

Между Щитом и Шаулой в пространстве,

Куда своей стрелою метит Лучник. О Алголъ,

Аламак, Элънат и Алъферац, Хамалъ и Мирфак, Антарес и Каф!

Немыслимые дали звучат в прекрасных ваших именах.

Какой волшебник музыкой такою наполнил небо?

Это стихотворение родилось в ночь, которую я провел в пустыне Южной Калифорнии в национальном парке Джошуа, где воздух столь чист, что, кажется, действует как линза. В нашем распоряжении был телескоп «Квестар». В ту ночь я впервые в жизни осознал и почувствовал нашу связь со всей Галактикой, и звезды перестали быть для меня огоньками, беспорядочно разбросанными над головой. Теперь я понимаю, почему мой друг-психиатр д-р Леонард Миллер использует астрономию для лечения своих пациентов. Земля пребывает на небесах. Она кружится, взмывает и парит в спиральной галактике. Земля не противопоставлена небу, она находится в нем наряду со многими другими светилами. Каждая из трех частей «Божественной комедии» Данте заканчивается словам «звезды». А каждый, кто читал комментарий Остина Фарре-ра к Апокалипсису под названием «Перерождение образов», знает, что в основе иудейского, христианского и мусульман­ского представления о небесах лежит мировоззрение астроло­гов и астрономов древности. Авторам четырех Евангелий по­ставлено в соответствие четыре «фиксированных» знака Зо­диака: Матфею — Водолей, Марку — Лев, Луке — Телец, а Иоанну — Феникс-Скорпион, которые часто изображаются на четырех оконечностях Распятия. К чему бы это?

Небеса всегда ассоциируются со счастьем и блаженством. Так, мы говорим: «Я чувствовал себя на небесах!» Почему христиане в молитве произносят: «Отче наш, иже еси на небе-си» и верят, что Иисус вознесся на небеса? Почему древние греки даровали бессмертие своим героям, назвав их именами созвездия?

Мы, цивилизованные люди, физически и чувственно бли­зоруки. Мы сосредоточиваем внимание на незначительных де­талях. Мы не ведаем о непреходящем и вечном и поэтому яв­ляемся «не-веждами» в отношении своей глубинной причаст­ности ко всему, что в небе, и многому другому. Мы прячемся в четырех стенах, пристально изучаем обрывки бумаг и вслу­шиваемся во всевозможные символические звуки, которыми люди обозначают то, что происходит в магазинах, офисах, гостиных и спальнях.

Но когда кот выходит на ночную прогулку, его манят не только любовные приключения. Он сидит и подолгу взирает на небо, он запоминает расположение звезд подобно тому, как ты запоминаешь расположение улиц своего города, и поэтому не удивительно, что он может (такие случаи известны) найти дорогу из Миннеаполиса в Туксон. Доказано, что перелетные птицы в своих сезонных миграциях также ориентируются по звездам. В отличие от людей они осознают свой космический контекст. Поэтому им не нужны многословные религиозные догмы, которые подменяют словами, идеями и символами то, что человек может видеть невооруженным глазом.

Многие ли в наши дни осознают, что пространство — это то же самое, что и сознание? Что глядя в бездны космоса, ты в действительности смотришь на самого себя? Что твой внут­ренний мир так же неотделим от огромного внешнего мира, как грудь немыслима без спины? Что эта и все другие галак­тики являются такой же неотъемлемой твой частью, как серд­це и мозг? Что твой приход и уход, пробуждение и засыпа­ние, рождение и смерть чередуются так же естественно, как яркие звезды и окружающий их мрак? Бояться жизни означа­ет бояться самого себя.

Конечно же, мы предприняли попытку упорядочить звез­ды, разместив их на воображаемой небесной сфере, разбитой по окружности на 360 градусов. Затем, рассматривая небо как одну большую кляксу, человечество занялось роршаховским тестированием и спроецировало все свои фантазии на небес­ный свод, сгруппировав звезды в созвездия. (Сомневаюсь, чтобы кошки и птицы поступали так!) Однако я предпочитаю смотреть на звездное небо так, как я смотрю на фонтаны брызг или пены, горы и облака, мрамор и дым. Все эти обра­зования подчинены некоему несимметрическому и невычисли­мому порядку. Этот порядок китайцы называют ли и изобра­жают иероглифом, который вначале обозначал прожилки в яшме и волокна в древесине. Мы инстинктивно осозна­ем этот порядок в перечисленных выше образованиях и понимаем, что он разительно отличает­ся от обычного беспорядочно разбросанного му­сора. И в то же время этот порядок не может быть измерен и просчитан в терминах нашей системы словесных и численных представлений, которые дают лишь грубое приближение к жизни. Более того, если бы мы и смогли с их помощью пред­сказать будущее во всех подробностях, тем самым это буду­щее стало бы уже известным, а значит прошлым и мертвым. Порядок звезд — ли — это порядок, который никогда не пре­кращает удивлять и который возможен как порядок лишь по­тому, что он переплетается со случайностями.

Вот почему говорят, что просветление-мудрость, или сатори, воплощенное в Дзэн-буддизме, представляет собой:

Прямую передачу без священных писаний;

Не зависит от слов и символов;

Указывает прямо на сердив...

Выражаясь в высшей степени неуклюжими словами, мож­но сказать, что оно указывает на реальность как не-вещь, ко­торая неописуема, неизмерима и немыслима — причем каж­дая частица «не» в данном случае подразумевает скорее утвер­ждение, нежели отрицание, скорее плюс, нежели минус.

И вот, сказав все это, я чувствую себя, как дурак! Воз­можно, я старею, и именно поэтому мне с каждым днем все больше кажется, что высказывания социологов, психологов и особенно философов и теологов начисто лишены смысла, включая также сухие и трескучие построения тех, кто имену­ет себя логическими позитивистами и научными эмпириками.

Иногда существование их произведений можно оправдать по­этичностью или красотой языка, которая преображает логику в музыку. В таком случае философский трактат можно читать с тем же удовольствием, с каким порой на заре слушаешь пе­ние птиц. Однако большинство академических философов в наши дни презрительно отмечают, что лепет мистиков и мета­физиков — это всего лишь поэзия, тогда как я склоняюсь к мнению Р.Г.Блайса и Поля Репса о том, что реальность есть поэзия.

Когда астрономия становится линейной и математизиро­ванной наукой, она сводится к высокопарному и официально­му отношению к звездам. Так же и астрология — когда она превращается в науку о предсказании будущего, она становит­ся столь равнодушной к реальному звездному небу, что боль­шинство астрологов, обложившись со всех сторон таблицами эфемерид, редко выходят ночью, чтобы посмотреть на звезды. Подобно этому играющие на бирже, как правило, не задумы­ваются над тем, чем занимаются люди в реальном физическом мире. (Они не знают, например, о том, что большая часть богатства и энергии Соединенных Штатов расходуется на то, чтобы дать возможность заработать деньги миллионам рабо­чих, которые мало-помалу стирают с лица земли флору и фа­уну Индокитая.)

Г. К. Честертон однажды сказал, что тогда как философ пытается поместить небеса себе в голову, поэт просит, чтобы ему дали возможность поместить голову на небеса. Поэтому неудивительно, что когда в наши дни человека спрашивают: «Чем ты думал? Где твоя голова?», лишь немногие могут дать идеальный ответ: «На небесах». Наша проблема в том, что большинство городских жителей отделены от неба потолком и толстым слоем смога. Люди забыли о том, что из каждого дома всегда может открываться по крайней мере один вид — вид на небо, — поскольку все мы живем на поверхности пла­неты, которая парит в пространстве.

Тем самым мы близко подошли к пониманию того, что все наши глубочайшие духовные, религиозные и психологические проблемы чрезвычайно просты. Достаточно выйти из дома и взглянуть на небо. Понять, где мы живем. Небо открыто для каждого из нас. Ситуация, в которой мы находимся, напоми­нает историю о парне, который страдал хроническим «шумом в ушах». Он пожаловался своему семейному доктору, но тот осмотрел его и, не найдя никакой болезни, отправил к отори-ноларингологу, который тоже не нашел никаких отклонений от нормы и отправил его к психотерапевту. С психотерапев­том парень в течение целого года два раза в неделю занимал­ся изучением символов, связанных с ушами, но шум по-преж­нему не прекращался. И вот однажды парень отправился в супермаркет купить себе новую рубашку. Продавец спросил его:

— Какой размер вы носите?

— Я всегда беру четырнадцатый, — ответил парень.

— Простите меня, сэр, — сказал ему продавец, который внешним видом напоминал пожилого дворецкого в британском стиле, — но как человек, который всю жизнь имеет дело с шеями мужчин, я считаю, что вы должны носить пятнадцатый номер.

Шея была измерена, и действительно оказалось, что она соответствует пятнадцатому размеру. Парень купил себе но­вую рубашку, и с тех пор шума в ушах у него как не бывало.

Теперь я, конечно же, теоретически знаю, что названия большинства звезд происходят из арабского языка и в перево­де на английский имеют вполне определенный смысл. К сча­стью, я не знаю арабского, и поэтому названия не потеряли своего волшебства. Китайские иероглифы на вывесках в То­кио или Гонг-Конге тоже кажутся сказочными тем, кто не умеет их прочесть и поэтому не знает, что они просто-напро­сто гласят «Парикмахерская» или «Свежая рыба сегодня». (Разумеется, еще не все потеряно, если ты только начинаешь читать по-китайски, или если иероглифы выполнены в краси­вом каллиграфическом стиле.) Между тем, что же случается, когда мы ценой невероятных усилий добираемся до Луны и обнаруживаем, что, как и предполагалось, она представляет собой всего лишь кучу безжизненных камней? Когда мы узнаем, что звезды — это всего лишь огромные радиоактивные газовые шары, окруженные планетами? И что существование само по себе представляет собой «не что иное, как» чрезвы­чайно сложный электронный механизм? В этом случае мы как бы теряем аппетит, или же будто чувствуем, что «все женщи­ны одинаковы в темноте». А ведь наша технологическая куль­тура тем и гордится, что потеряла аппетит, — доказав себе, что во Вселенной нет места магии и тайнам и что Матушка-Природа является обычной шлюхой. Поэтому неудивительно, что пища по вкусу напоминает пластик, вино — химреактивы, вода — раствор хлорки, а воздух — диоксид углерода.

Мы неизбежно и неизменно видим природу такой, каки­ми мы видим себя. Мы думаем о ней то же, что и о себе. Мне кажется, что можно не только возлюбить ближнего, как само­го себя, но с таким же успехом и возненавидеть его, как само­го себя. Поэтому — в той мере, в какой ты свел себя к мыс­ленному представлению, к отдельной личности, к сознательно­му эго, к жалкому грешному созданию (все грехи которого уже перечислены для исповеди) или к одному из нескольких психологических типов (все сны которого уже проанализиро­ваны), ты, пользуясь своим космическим всемогуществом, по­ставил себя на страже пустоты. Уловка раскрыта! Доказано, что волшебник — всего лишь шарлатан!

О тантре

10 апреля 1968 года

Ты сам есть вечная энергия, которая проявляется в виде этой Вселенной Ты не пришел в этот мир Ты вышел из него, как волна появляется на поверхности океана Ты здесь не чужой. В противоположность этому все происхо­дящее с тобой, все переживаемое тобой — это твоя карма, твое собственное действие Хотя эта идея формулируется в инду­изме и буддизме по-разному, она составляет ядро этих фило­софских учений, колыбелью которых является древняя Ин­дия

Очевидно, что «ты сам», о котором здесь идет речь, не есть твоя собственная личность, или эго, которое все знают как Джона Смита или Джейн Смит и которое не чувствует себя непосредственно ответственным за рост волос и сокращения сердца, не говоря уже о шелесте листьев на ветру и сверкании звезд Индуистские и буддийские садханы (или духовные практики) являются путями пробуждения осознания своей тождественности процессу, которые охватывает нечто боль­шее, чем наше обычное «я» — весьма ограниченный центр сознательного внимания и воображения, называемый лично­стью, или эго

Когда мы внимательно смотрим на что-то — например, на очертания прекрасной женщины — наше внимание приковывают к себе отдельные детали. Точно так же предвечная энер­гия Вселенной оказывается поглощенной отдельными структу­рами и событиями. При этом она всегда отождествляет себя с каждым конкретным «я», которое может быть человеком, животным или растением. Каждый раз, когда это имеет место, она на некоторое время забывает, что тождественна тому, что есть, и всему, что есть. Между тем во веки веков эта энергия пребывает «тем, для кого не существует больше кого-то».

Таким образом, каждый индивид представляет собой за­маскированного Бога, который в течение бесконечно длящего­ся времени играет с собой в прятки. С точки зрения индуизма слово «Бог» не обозначает монарха и хозяина мира, как в иудейской или христианской теологии. Здесь Бог, пожалуй, скорее напоминает Игрока, или Актера, который исполняет роли всех живущих в мире, причем так искренне и самоотвер­женно, что забывает о себе и отождествляется с каждой из своих ролей. При этом каждое обличье, которое он принима­ет, может наблюдать все другие обличья, и драма разыгрыва­ется так неподдельно, что аудитория «принимает ее всерьез».

В соответствии с индийской философией существует два главных пути, и идя по ним, ты можешь освободиться от оча­рованности игрой и пробудиться к осознанию своей предвеч­ной природы, которая является источником и основой миро­здания.

Первый и более известный путь подразумевает отказ от удовольствий, непривязанность и аскетизм. Эти начинания помогают преодолеть увлеченность отождествлением с одной конкретной формой жизни. Добровольный мученик, факир, лежащий на гвоздях, стремится достичь состояния, в котором ничто — даже самые ужасные в мире страдания — не смогут стать на его пути. Он возвращается к центру, глубоко прони­кая в свои ощущения боли, и при этом достигает окончатель­ного освобождения от страха перед страданиями и смертью.

Второй, менее известный путь, называемый Тантрой, яв­ляется противоположностью первого — он не подразумевает ухода от жизни, а наоборот, самое полное принятие всех мыслимых человеческих желаний, ощущений и обстоятельств.

Если ты есть Лик Божий, вселенское Я, очарованное одной конкретной жизнью Джона Смита, тогда просто будь собой и с полной самоотдачей делай все, что ты должен делать в этой жизни. Исследуй свою увлеченность идеями, желаниями и любовью во всех их проявлениях. Безоговорочно прими себя в качестве эго, которым ты себе кажешься, и сполна насладись жизнью.

Таким образом, последователь тантрического пути с голо­вой окунается в то, от чего отворачивается аскет. Он предает­ся любовным развлечениям, ест любую пищу, употребляет спиртные напитки и испытывает на себе все соблазны мирской жизни. Однако тантрист относится к удовольствия совсем не так, как обычный гедонист, который, как правило, одержим противоречивыми чувствами и всегда сомневается в том, пра­вильно ли он поступает. Тантрист же полностью отдается пе­реливу приятных-и-неприятных переживаний, который сопро­вождают обычное чувственное восприятие, концентрируя при этом свое внимание на тончайших вибрациях чувств. Он учит­ся играть на этих переживаниях подобно тому, как музыкант играет на флейте.

Глубоко проникая в свои чувственные переживания, он открывает для себя две вещи. Во-первых, то, что энергия, а значит, и жизнь, является по сути вибрацией, или чередова­нием наличия и отсутствия, «да» и «нет», сейчас-ты-видишь и сейчас-ты-не-видишь. Причем эта вибрация может бесконечно усложняться, что напоминает о возможности представить все числа последовательностью нулей и единиц. Тантрист пости­гает, что наличие или отсутствие «да» не может быть воспри­нято без отсутствия или наличия «нет», и что тем самым темнота и смерть являются не противоположностью света и жиз­ни, а скорее их источником. При этом страх перед смертью и пустотой исчезает без следа.

Сделав это неожиданное для нашего здравого смысла от­крытие, тантрист почитает божество не в мужском облике, а в женском. Ведь женщина на языке символов соответствует от­рицательному, темному и пустотному аспекту мира, без кото­рого положительный, светлый и наполненный не может проявиться и открыться нашему взору. Происхождение самого слова «Тантра» связано с искусством ткачества и указывает на взаимосвязь основы ткани и переплетенных с ней ниток утка[8] — одно не может существовать без другого.

Во-вторых, тантрист обнаруживает, что существование напоминает музыку или танец и является необычайно сложной энергетической структурой, смысл которой содержится в ней самой, ведь мы не просим объяснить значение фуг Баха и со­нат Моцарта. И танцуем мы не для того, чтобы добраться до какого-то определенного места на полу, а для того, чтобы про­сто потанцевать. «Энергия, — сказал Вильям Блейк, — есть вечный восторг». Поэтому нужно стремиться жить так, чтобы, погружаясь в арабеску ритмов, чувствовать от этого восхище­ние.

Образы тантрического изобразительного искусства, скульптуры и ритуальных действий естественно включают те­мы, отражающие особенности тантрического восприятия мира. Одной из таких повторяющихся тем является слияние мужчи­ны и женщины в медитативном половом акте. Каждый из них символизирует божество, почитающее с другом источник сво­его бытия. Среди тантрических символов существует также изображение бога или богини в виде многоликого и многору­кого создания, напоминающего своим видом космическую мно­гоножку. Каждый индивид представляют собой одну конеч­ность этого единого и вечного существа. Кроме того, чтобы указать, что Вселенная напоминает музыку и танец, в Тантре используются последовательности бессмысленных звуков и символов.

Таким образом, знакомство с Тантрой помогает преодо­леть некоторые крайности, характерные для нашей цивилиза­ции. Мы делаем слишком сильный акцент на положительном, считая отрицательное «плохим». Поэтому мы живем в страхе перед исчезновением и смертью, завершающей нашу «игру в жизнь», которую с видом почтенной и самодостаточной безза­ботности мы бы хотели продолжать вечно. Подобно оркестру, который стремительно исполняет симфонию, чтобы поскорее сыграть финал, мы живем завтрашним днем, не понимая, что природа есть музыкальное произведение, звучащее в вечном настоящем. Между тем, если мы глубже осознаем творческий потенциал отрицательных аспектов мира — женского начала, пустого пространства и смерти - мы сможем в полной мере пробудиться для жизни в настоящем.

Искусство созерцания

Апрель 1972 года

Индивид — это фокус, через который энергия Вселен­ной осознает себя, это вихрь вибраций, в котором она переживает себя как человек или зверь, цветок или звез­да. Причем каждый индивид при этом чувствует, что он не одинок, а находится в центре большого мира. Эти центры соз­нания не существуют, как может показаться, независимо от своего окружения: они находятся во взаимосвязи с ним подоб­но тому, как центр круга находится в связи с окружностью, а северный полюс магнита — с южным. Именно поэтому суще­ствование одного центра, где бы он ни был, подразумевает наличие других центров в иных местах. Таким образом, инди­вид является не каким-то одним центром, а всем окружением, которое сосредоточено вокруг него в это время. Вот почему астрологи пытаются определить характер индивида, исходя из состояния окружающей Вселенной, хотя остается открытым вопрос о том, умеют ли они делать это правильно.

Индивид и его окружение образует симбиоз, ведь ни один живой организм не может появиться даже на самое короткое время в отрыве от целого. А значит, используя неуклюжий язык существительных и глаголов, который произвольно про­водит различие между вещами и событиями, можно сказать, что индивид — это порождение всего мира и в то же время мир — это результат деятельности индивида. Эта взаимосвязь обычно не ощущается и не признается человеческим сознан Иг ем, которое очаровано кажущейся независимостью индивида от остального мира — и одновременно напугано ею. Индивид чувствует, что ограничен областью функций, которые подчи­няются его воле, тогда как все остальное представляется ему независимым от его сознания, не поддающимся его контролю и происходящим по воле кого-то другого. Он не понимает, что в действительности не мог бы ощущать себя действующим преднамеренно, если бы ничто не происходило без его вмеша­тельства, и осознавать себя (как центр) в отрыве от других (окружение) — подобно этому человек не в состоянии ходить без земли под ногами. Таким образом, ничто из того, что ка­жется отличным от меня, не отлично от меня в полной мере, потому что для «меня» и «тебя», для моих действий и случаю­щегося со мной характерно единство, которое напоминает вза­имосвязь полюсов магнита, а также гребней и оснований волн.

Система в целом выглядит как пустое пространство, за­полненное твердыми телами, или сгустками энергии. Сознание человека, ориентируясь на объекты, фактически игнорирует пространственный фон. Мы считаем, что пространство есть ничто, которое не обладает ни ценностью, ни важностью, но при этом мы забываем, что вне пространственного континуу­ма ни один из предметов не-мог бы рассматриваться отдельно или в сравнении с другими. Тем не менее между пространст­вом и объектами существует полярная взаимосвязь, подобная той, что, как мы уже упоминали, наблюдается между гребня­ми и подошвами волн. По этой причине ничто — это не про­тивоположность вещей или их отсутствие, а скорее их основа и источник. Мы непреклонно верим в принцип ex nihilo nihil fit — «из ничего может получиться только ничто» — и поэто­му не видим, что пустота необходима для любой формы суще­ствования. Возможно, нам легче было бы понять это, если бы мы представили себе, что пространство имеет какую-то струк­туру, скрытую от наших органов чувств.

И хотя существуют структуры и процессы типа космиче­ских лучей, которые недоступны для нашего чувственного вос­приятия, полезность и могущество пустоты, по словам Лао-Цзы, как раз в том и состоит, что она совершенно пуста. «Бы­тие и не-бытие возникают вместе». Поэтому невидение един­ства себя и остального мира — это страх перед жизнью, а не­видение общности бытия и не-бытия — это страх перед смер­тью.

Понимание общности и взаимозависимости полярных про­тивоположностей — бытия и не-бытия, центра и окружения, себя и других, сознательного действия и неожиданного собы­тия — можно назвать полярным видением. До сих пор я все время говорил о нем на сухом языке логики, с помощью кото­рой его природа может быть понята интеллектуально. Когда же полярное видение приходит в виде непосредственных ощущений и переживаний, его обычно называют мистическим опытом или космическим сознанием. В этом случае о нем луч­ше говорить языком поэзии и парадоксов. Так, обладать по­лярным видением означает чувствовать, что все твои действия случаются независимо от твоей воли, тогда как происходящее в окружающем мире делаешь ты сам. Кроме того, полярное видение дает возможность постичь, что смерть и пустота — это почва, из которой произрастает жизнь, и что человек как центр и окружение одновременно — это вечная Вселенная. Причем это ощущение, или переживание, приходит не в виде слов и идей, оно не зависит от самовнушения и игры фан­тазии. Оно больше напоминает состояние человека, который просто смотрит на голубое небо или чувствует, что он жив.

Это ощущение — или, лучше сказать, его источник — присутствует в сознании постоянно. Мы не осознаем его лишь потому, что увлечены другим, несовместимым с ним ощуще­нием отделенности от мира, которое все мыслящие люди при­обретают в детстве. С необычайной легкостью мы путаем сим­волы и знаки с тем, что они представляют. Мы говорим: «Это дерево», тогда как то, на что мы указываем, довольно сущест­венно отличается от звука «дерево». На более глубинном уров­не мы путаем то, чем на самом деле являемся как центр-и-окружение, или организм-и-среда, с именем, идеей или представ­лением о себе, которое не отражает нашей взаимосвязи с ос­тальным миром. Это представление мы называем «я», эго, личность или субъект (как нечто отличное от объекта). Мы рассматриваем его как действующее лицо во всех наших де­лах, которое мыслит наши мысли и ощущает наши ощущения. Этот образ не соответствует действительности по трем причи­нам.

Во-первых, это всего лишь концепция или мысленное представление, которое по этой причине не может ничего пред­принять подобно тому, как слово «вода» не может утолить жажду. Во-вторых, эго как представление является всего лишь жалкой карикатурой нашего организма в целом, по­скольку оно не включает в себя бессознательных процессов. И наконец, оно полностью игнорирует полярное единство орга­низма и Вселенной, не отражая то, что они составляют еди­ный процесс.

Пребывая под впечатлением, что эта чистая абстракция является животворным истоком и организующим центром все­го нашего существа, мы пытаемся напрягать «волю», когда выполняем сложные действия или преисполнены трудно сдер­живаемыми эмоциями. Поэтому, когда мы «глядим в лицо фактам» или внимательно вслушиваемся, у нас напрягаются мускулы в районе глаз и ушей. Мы чешем затылок, когда оза­дачены, и хмуримся, когда пытаемся сосредоточить внимание. Мы скрежещем зубами, подавляя боль, сжимаем кулаки, пы­таясь «внутренне собраться», и напрягаем мышцы живота, сдерживая беспокойство. Все эти действия тщетны и не помо­гают достичь желаемых результатов. Между тем они привыч­ны нам с детства и вносят весомый вклад в общее состояние телесного напряжения, часто ощущаемого в области между глазами. Этот чувственный опыт служит для нас основанием, подтверждающим реальность символического представления о личности, или эго, сводя тем самым воедино иллюзию и тщет­ность.

«Что же, в таком случае, нам следует предпринять, что­бы преодолеть это ложное отождествление и заменить его по­лярным видением и космическим сознанием?» На этот вопрос невозможно ответить в рамках понятий, с помощью которых он сформулирован. Все необходимое для космического сознания уже присутствует, и поэтому любая попытка добавить что-то к имеющемуся в наличии оказывается разрушительной и напоминает стремление выкрасить красной краской розу. Дру­гими словами, достаточно просто увидеть, что наше обычное «я» — это ложное и бессильное представление. Поскольку в действительности фантом не может прилагать усилия воли и делать что-либо, эго не в состоянии избавиться от себя. Ника­кое напряжение мышц или, наоборот, их расслабление, ника­кие повторения слов, самовнушения, упражнения для разви­тия воображения и психофизические тренировки ничего не сделают с ним — только, возможно, усилят его. Ведь малей­шее желание изменить или попытаться изменить наш уровень восприятия мира будет представлять собой всего лишь бес­плодное напряжение мышц (подобно попыткам поднять авиа­лайнер в воздух, прикладывая усилия к ремням безопасно­сти), которое подтвердит реальность отдельного эго. Обраща­ясь к вам как к эго, скажу, что вы не можете достичь поляр­ного видения или космического сознания. Оно может возник­нуть само по себе, будто по милости Божьей, однако не суще­ствует ничего — совсем ничего! — что вы могли бы предпри­нять, чтобы пробудить его в себе. Йоги и последователи Дзэн иногда постигают это после долгих лет героических поисков. Оказавшись в таком положении, делать тебе нечего — ос­тается только внимать тому, что происходит само по себе. При этом ты просто осознаешь происходящее вокруг — деревья за окном, уличный шум, тиканье часов, солнечный свет на ков­ре, дыхание, ощущения тела, мысленный разговор с самим собой. Обычный космический джаз. Он представляет собой все, что есть, и каждая его часть, включая факты и воспоми­нания, происходит в настоящем. Он возникает из пустоты по­добно тому, как звуки рождаются из тишины. Теперь тебе кажется вполне очевидным, что Вселенная всегда начинается в настоящем и оставляет следы в прошлом, как ручка, кото­рой пишут по бумаге. При этом запись — то есть кажущееся прошлое — всегда присутствует в сознании в настоящем, и только в нем.

Ты как эго не можешь изменить своих ощущений и одно­временно не можешь не пытаться их изменить. Все время при­сутствует лишь то, что происходит само но себе, включая эти конкретные мысли, образы и умственные усилия, приписывае­мые обычно призрачному эго, которое мыслит и действует. Как эхо, они повторяются снова и снова, однако, когда их суть постигнута, они начинают проявлять свою природу статичных состояний нервной системы и больше не кажутся действиями центрального эго. Интерес к ним пропадает, они угасают и исчезают сами по себе. Однако надежда на то, что они уйдут, еще более статична.

Если ты осознал все это, сейчас ты просто внимаешь то­му, что происходит вокруг. Мы можем назвать это состояние медитацией, или, еще лучше, созерцанием. Однако такой под­ход вовсе не означает, что за происходящим наблюдаешь ты. Само происходящее использует твой организм, чтобы наблю­дать себя. Речь идет о Вселенной, сосредоточенной в этом кон­кретном существе, хотя в данном случае важна не идея, а ощущение. Ведь слова подразумевают всего лишь использова­ние определенным образом звуков в воздухе, каракуль на бу­маге и вибраций в мозгу.

Когда это становится понятным, неизбежно прекращают­ся усилия, направленные на изменение собственного ума, а вместе в ними исчезает и иллюзорная личность, которая мни­ла себя независимым центром сознания, подверженным влия­нию внешних событий. Этот коллапс естественно является со­стоянием созерцания, постижением того, что все в мире еди­но. Я понимаю все теоретически, но при этом почему-то не происходит никаких изменений в ощущениях. Вот почему я ищу метод, который поможет мне перейти от теоретического к непосредственному, или интуитивному, пониманию. Однако мое стремление найти такой метод говорит о том, что я по-прежнему неявно предпринимаю абсурдные попытки изменить изменяющего, которые свидетельствуют о том, что я все еще руководствуюсь иллюзорным различием между мыслящим и мыслью, ощущающим и ощущением.

Пока это утонченное недоразумение не развеяно, челове­ка можно различными способами убедить в необходимости ме­дитировать. А компетентные гуру подскажут такую замысло­ватую методику, что ее абсурдность сможет обнаружить лишь тот, кто долгое время самозабвенно пытался ей следовать. Бо­лее того, энтузиазм и незначительные успехи других ищущих сотворят коллективную иллюзию, и то!да начнется соревнова­ние «кто более преуспел в медитации по новой методике» или «кто быстрее достигнет того, что обещает этот гуру». Однако намерение гуру, если он не шарлатан, состоит в том, чтобы истощить энергию, которая питается иллюзией. С этой целью он побуждает учеников снова и снова убеждаться в абсурдно­сти попыток изменить ум с помощью ума. Патриарх Дзэн Сэн-цань выразился об этом так:

Мудрый не прилагает усилий;

Невежда лезет из кожи вон...

Если ты пытаешься изменить ум с помощью ума,

Как тебе избежать великого заблуждения?

Когда все это объяснено, ты вполне естественно моя ешь спросить: действительно ли, чтобы развеять иллюзию, необхо­димо приложить так много бессмысленных усилий. Ты хочешь узнать, нужно ли проходить через все испытания, если ты за­ранее (теоретически) знаешь, что они абсурдны. Однако не свидетельствует ли сама форма вопроса: «Действительно ли, чтобы развеять иллюзию, необходимо...?» — о том, что он возник вследствие той же самой иллюзии? Если это не очевид­но, у тебя будет стремление пройти через все испытания и попытаться «нечто постичь», дабы достичь тем самым более высокого уровня духовного развития. Если же это ясно, ты, возможно, чувствуешь себя полностью разочарованным и по­ставленным в тупик, словно ты уподобился — как говорят в Дзэн — комару, пытающемуся укусить железного бкка. Од­нако это чувство как раз и является ощущением того, что нет и никогда не было никакого отдельного эго, которое может или не может что-нибудь предпринять, чтобы выйти из затруднительного положения. Между тем, если нет отдельного эго, приведенного в замешательство, может показаться, что поток ощущений просто продолжает течь сам по себе безо всяких по­мех. И вот стихотворение:

Голубые горы — сами по себе голубые горы; Белые облака сами по себе белые облака.

Течение потока ощущений без помех именуют Дао, путем природы, а переживание Дао называют состоянием непривя­занности — спонтанным, непринужденным и беспрепятствен­ным развитием событий. И все же возможность такого тече­ния как образа жизни возбуждает в нас беспокойство, ведь сразу же появляются сомнения, не вырвутся ли наружу наши внутренние тигры и демоны, если над ними не будет никакого контроля. Но подобные сомнения, опять-таки, являются отго­лосками той же старой иллюзии. А что если никакого контро­лирующего эго с самого начала не было вообще? Подумай так­же о том, можно ли существенно ухудшить состояние, в кото­ром люди живут сегодня, и обрати внимание на несносное поведение тех, кто верит в силу воли и возможность контро­лировать свой ум и судьбу. Гитлер был аскетом, Распутин обладал немыслимой властью над своими эмоциями. Самураи тоже нередко использовали Дзэн для совершенствования в во­инских искусствах, находились и такие самураи, как Миямо-то Мусаси, который в конце концов убедился в том, что игра не стоит свеч. Дао течет без помех независимо от того, знаем мы об этом или нет, ведь не-знание — это всего лишь один из вариантов течения. Другое дзэнское стихотворение говорит об этом так:

Если ты понимаешь, — вещи таковы, как они есть; Если ты не понимаешь, вещи таковы, каковы они есть.

В наше время широко распространено мнение, что люди, которые достигают освобождения от иллюзии отдельности, тем самым получают дар сверхъестественных способностей. И это верно в том очевидном смысле, что чудеса окружающего мира не отличны от индивида. Можно также сказать, что сверхъес­тественные способности в общепринятом смысле могут быть или не быть проявленными, так же как погода может быть хорошей или плохой. Во всяком случае, в окружении освобо­жденного гуру всегда найдутся набожные люди, которые в его присутствии излечат себя и припишут свое исцеление его влия­нию, а не своей вере в него. Кроме того, медитация является состоянием, в котором природные способности и потенциаль­ные возможности человеческого организма проявляются более продуктивно — однако этого не происходит, если их рост вы­нуждают силой. Дело в том, что пока мы стремимся к этим возможностям, мы все еще ставим своей целью контроль при­роды и тем самым лишь усугубляем свое и без того плачевное состояние. Нет нужды подчеркивать, что я говорю о внешнем контроле над природой. На самом деле утверждать, что при­рода контролируема, самоконтролируема или неконтролируе­ма было бы неверным, потому что идея контроля подразуме­вает разделение объекта на две составляющие, одна из кото­рых командует, тогда как другая добровольно или невольно подчиняется. Однако для природы и естественных процессов не характерно подобное разделение, поскольку причина и следствие, а также действие и противодействие являются дву­мя аспектами, или полюсами, одного процесса, двумя спосо­бами рассмотрения одного и того же. Причина отделяется от следствия лишь тогда, когда наблюдатель начинает описывать происходящее на дуалистическом языке.

Как правило, мистики или гуру, которые не собираются больше ничего достигать, продолжают формальную практику медитации. На художественных полотнах будды и бодхисаттвы обычно изображены, как и всякий начинающий последо­ватель, в падмасане, или позе лотоса. Однако для них меди­тация является ритуалом, совершаемым во имя самого ритуа­ла, — ведь есть же люди, которые получают удовольствие от игры на флейте, танца или встречи с друзьями за празднич­ным столом. В вопросе «Зачем медитировать?» слышится ка­кая-то ирония, потому что он предполагает, что медитация — занятие необычное, в чем-то напоминающее лежание на гвоз­дях. А зачем смотрят на звезды и плывущие облака? Зачем в открытом море плывут под парусами, куда глаза глядят? Фак­тически ничего нельзя объяснить, указывая причину или мо­тив действия, потому что, перебирая причины причин, рано или поздно мы зайдем в тупик. Подобно этому ребенок спра­шивает: «Почему? Почему? Почему?» до тех пор, пока его папа, как мастер Дзэн, не крикнет: «Да заткнись ты, в конце концов, и соси свою соску!»

Таким образом, созерцание как формальное «упражне­ние» представляет собой просто ритуал наслаждения фунда­ментальным ощущением происходящего, которое длится от мгновения к мгновению. По аналогии с этим танец во имя тан­ца может быть ритуальным танцем во время приготовления пищи или танцем ручки во время письма. Именно поэтому занятия медитацией с выражением суровой серьезности на лице противоречат ее духу. Такой подход иногда встречается в монастырях и религиозных общинах, которые фактически являются «приходскими школами» для подростков без глубин­ной склонности к созерцательной жизни. Парни изучают в них ритуалы так, как призывники в армии проходят курс молодо­го бойца. Детей ни в коем случае нельзя принуждать к таким занятиям, ведь мы не стали бы, например, требовать от них участия в половом акте. Не менее абсурдно также считать себя ребенком и заставлять себя созерцать на том основании, что это полезно для тебя. Ведь польза от созерцания — в созерца­нии, а не в результате, которого с его помощью можно дос­тичь.

И хотя существуют традиционные разновидности ритуа­ла созерцания, нет раз и навсегда установленного способа его проведения. Тем не менее опыт подсказывает, что при этом удобно сидеть, как Будда, — со скрещенными ногами или в позе лотоса. При этом спину следует без напряжения поддер­живать вертикальной, а вдох и выдох должны следовать друг за другом без сознательного вмешательства, словно воздух не выталкивается и втягивается, а сам выходит из груди и воз­вращается в нее обратно.

Развивая эту идею дальше, можно сказать, что не следу­ет специально прислушиваться к окружающим звукам — нуж­но просто слышать, как они возникают из тишины, и не прилагать никаких усилий для того, чтобы локализовать или идентифицировать их. Подобно этому не следует особо обра­щать внимание на свет, цвет и форму, которые играют в гла­зах, а лишь осознавать, как они каждое мгновение рождаются из пустоты. Так же нужно обращаться и с мыслями — поэто­му, если они появляются, просто наблюдай за ними без ком­ментариев. При этом ты будешь «слышать» их так, как чело­век слышит щебет птиц на крыше.

Когда медленный ритм дыхания установился, очень при­ятно позволить голосу с каждым вдохом произносить звук ОМ или мантру Ом-а-хум, слушая, как она вибрирует. Читать мантру можно под аккомпанемент гонга, которому дают воз­можность звучать, пока его звук не растворится среди прочих звуков. Существует много слов, которые можно использовать для такого ритуала воспевания. Можно произносить не толь­ко единичные протяжные звуки, но и целые ритмические фразы, такие, например, как широко известная мантра Хари Кришна. Здесь важен не смысл слов, а их звучание. Внима­тельно ощущай движения груди и губ и непосредственно чув­ствуй фундаментальную жизненную энергию, проистекающую из пустоты.

Возможно, в ходе созерцания возникнут видения или экс­татические состояния сознания. В этом случае возникает есте­ственное желание рассматривать их как цель созерцания. Од­нако попытки продлить эти ощущения или повторить их, ко­гда они померкнут, подобны напряжению мышц лица, чтобы лучше видеть. Такие усилия не приводят к требуемому резуль­тату, а лишь нарушают естественное течение жизни в настоя­щем. Во время созерцания может также возникнуть странная чувствительность к невысказанным мыслям и намерениям ок­ружающих, могут проявиться поразительные интеллектуаль­ные способности или ярко вспомниться давно минувшие собы­тия, однако эти феномены не должны рассматриваться в каче­стве свидетельств «прогресса», потому что подлинное созерцание прекращается, как только появляется стремление к ре­зультату. Искушения такого рода преследуют ритуальную ме­дитацию так же, как, скажем, и игру на музыкальном инстру­менте. Ведь можно исполнять музыку и не получать при этом удовольствия — так происходит, например, когда человек пы­тается превзойти себя или соревнуется с кем-то за вознаграж­дение.

Если человек уделяет слишком много времени созерца­нию, у него может развиться пассивное отношение к жизни и создаться впечатление, что он выпадет из вечного настоящего, занимаясь делами, которые требуют приложения напряжен­ных усилий. Дело в том, что вследствие напряжения мышц во время пристального разглядывания, внимательного вслушивания и приложения волевых усилий, которое воспринимается как свидетельство присутствия эго, у человека создается впе­чатление, что такие привычные физические действия, как бег, поднимание тяжестей и перенос предметов, не могут случать­ся «сами по себе». Забавно, что так происходит, например, когда человек пытается бежать, прилагая особые усилия, что­бы начать движение, в результате чего создается впечатление, что решение бежать — прямое свидетельство активности и потенциальных возможностей эго. С раннего детства мы при­выкли делать напряженный вид, совершая энергичные дейст­вия. Однако усилия, которые прилагаются для того, чтобы на­чать прилагать усилия, не просто не нужны. Они приводят к неестественному использованию мышечной энергии, а значит, препятствуют сами себе, то есть, являются усилиями против усилий. Ситуация напоминает напряжение трицепса против бицепса, когда человека что-то тянет на себя. Когда это избы­точное усилие прекращается, оказывается, что решение что-либо сделать, равно как и следующие за ним физические дей­ствия, случается сами по себе, как и все остальное.

Очевидно, что свободные действия не совершаются неким абстрактным «я». Они являются результатом деятельности всего организма в целом, как рост мозга и переваривание пи­щи. Свободные действия сопровождаются сознательным мыш­лением лишь тогда, когда оно является подходящим инструментом. Тот, кто отделяет организм от остальной вселенной и считает его «обусловленным» внешними факторами или «от­вечающим» на внешние воздействия, возможно, назовет такие действия биологически или физиологически «детерминиро­ванными». Между тем система индивид-и-вселенная не имеет внешних или внутренних составляющих. Мы вправе считать, что жизнедеятельность индивида зависит от естественных про­цессов лишь тогда, когда он выступает в отрыве от мира кон­текста, как нечто находящееся в своем окружении, а не со­ставляющее с ним единого целого. Законы и сознательные ограничения необходимы человеку только тогда, когда, вслед­ствие подверженности иллюзии отдельности, он теряет контакт с мудростью своего организма и чувствует себя чужим в своем окружении. Очевидно, что свободные действия, вырастающие из мудрости организма, не следует путать с фальшивой спон­танностью поступков, которые задуманы вопреки естественно­му порядку и законам общества. Теми, кто бросает вызов об­щественным порядкам, тоже движут социальные условности. В былые времена сведения, касающиеся практики созер­цания, считались эзотерическими, или — в Западной терми­нологии — еретическими. Однако не всякая ересь таила в себе тайну подлинного созерцания, а путь созерцания становился ересью всякий раз, когда предпринимались попытки описать его содержание. Говоря языком религии, можно сказать, что для созерцателя существует только Бог и ничего, кроме Бога. По очевидным причинам такая доктрина не могла быть при­нята ни духовенством, ни представителями власти. Ведь, с одной стороны, когда люди подвергаются эксплуатации и при­теснениям, важно внушить им рабскую психологию. А с дру­гой, когда люди алчны и корыстны, сама идея о том, что «все есть Бог», а добро и зло «полярны», может быть использова­на для оправдания преступных действий. Так, правительство запрещает исследования психоделических веществ, чтобы не­зрелые и полуцивилизованные индивиды не осквернили сво­им неведением великих духовных тайн. Кому приятно смот­реть, как благородными винами упиваются до потери челове­ческого облика?

Таким образом, ощущение тварности человека и страха перед Богом основывается на иллюзорном представлении о том, что отдельное эго, или личность, является реальным ин­дивидом. Политическим лидерам тоже выгодно, чтобы люди не осознавали полярности жизни и смерти и поэтому боялись хотя бы смерти, если не Бога. Но когда распространители иллюзии становятся ее первыми жертвами, они ищут для себя как личностей возможностей, которыми они уже обладали, будучи Богом, но о которых впоследствии забыли. В погоне за всемогуществом люди прибегают к помощи грубой мудро­сти, которую можно выразить с помощью последовательности знаков, слов или цифр. Они пытаются втиснуть в нее нелиней­ный и невообразимо сложный мир. Подобно тому, как лич­ность, линейное подобие человека, заменило для нас реально­го индивида, линейное понимание мира — с которым имеет дело линейная мудрость — воспринимается нами как мир ре­альный. В этом случае реальное живое окружение человека удается согласовать с требованиями линейной мудрости толь­ко путем насилия и беспощадного упрощения, упорядочива­ния, уплощения и упаковки в четко определенные категории. Тем самым, сбалансированные пропорции и взаимосвязи в природе нарушаются в ущерб не только птицам, зверям и рас­тениям, но и нелинейному мозгу и телу самого человека. В такой ситуации необходимо пойти на риск и заявить во всеус­лышание об иллюзии личности и ее последствиях, делая тем самым эзотерическое общеизвестным.

Итак, в ходе созерцания человек открывает, что он неот­делим от всего космоса в его положительных и отрицательных аспектах, в его появлениях и исчезновениях. Поэтому астро­номия и физика являются попытками теоретически описать доступные наблюдениям измерения нашего естества. Ведь мы не являемся второстепенными частями всей этой системы, но вся система в целом является нами в глубинном и единствен­но верном смысле. Обычно на уровне обыденных дел и эмо­ций мы видим это поверхностно — только в своих мыслях. Между тем в созерцании единство человека и мира так же реально и самоочевидно, как дыхание. Созерцание дает возможность взглянуть на обыденную жизнь в истинном свете — sub specie aeternitatis[9]в противовес обычной близорукости сознательного внимания, увлеченного примитивными теория­ми и мелочными играми.

Природа — то есть наша истинная сущность — прекра­щает нашу вовлеченность в сознательное преображение мира, доводя размах используемых технических средств до колос­сальных, доселе невиданных масштабов. Подкрепленные от­крытиями современной науки, наши устремления быстро дос­тигли уровня абсурдности и поставили на грань катастрофы все человечество, в результате чего их внутренние противоре­чия стали очевидными для всех. Ведь мы постоянно пытаемся достичь невозможного — иметь только положительное без от­рицательного — и при этом действуем вопреки принципам электричества, на котором зиждется сама наша технология. Однако наша цель так же иллюзорна, как и эго, стремящееся к ним.

Поэтому, когда мы понимаем, что цель недостижима, при­ходит время разоблачить эго, которое само по себе есть persona — маска, скрывающая великолепие нашего Подлинного Лица. Когда наступает весна, прорезываются сквозь шелуху и распускаются почки, устремляются к солнечному свету зеле­ные побеги растений и покидают яичную скорлупу птенцы. Когда же появляется трещина в Космическом Яйце, вот-вот должен родиться Будда.

Восторг бытия/небытия

1 сентября 1971 года

Недавно я познакомился с книгой Дж Спенсера Брау­на «Законы формы» (G Spencer Brown «Laws of Form»), и должен отметить, что хотя скромность и не позво­лила автору использовать в названии определеними артикль the, несомненно, эта работа является самым замечательным достижением западной философии со времен «Логико-фило­софского трактата» Людви1а Виттгенштейна (Wittgenstein «Tractatus») Я не собираюсь делать в этом ксе обзор книги Брауна, но использую ее идеи в качестве отправной точки для дальнейших рассуждении Между тем следует признать, что этот небольшой философский труд может быть назван подхо­дом к мистическому опыту с помощью математической логи­ки, поскольку он даст прекрасный пример утонченных рассу­ждении, которые проливают свет на глубинные истоки наше­го мышления

Спенсер Браун объяснясь что любая вселенная (universe) является «одним оборотом» (one turn) — от латинских слов ипi (один) и vertere (вращать) Сейчас пришло время твоего оборота У тебя в распоряжении только одна жизнь Гуляй Емеля — твоя неделя'

Однако любая вселенная начинается с разграничения Ты можешь провести грань где угодно, но где то ты все же дол жен ее провести  Стоит тебе однажды сделать это, и ты стано­вишься па путь, на котором возможностей для выбора у тебя с каждым днем становится все меньше. Когда ты был зачат и родился, ты стал кем-то одним. Между тем мы не можем по­нять смысл единицы, если не знаем, что такое нуль. Таким образом единица и нуль возникают вместе и становятся пер­вым разграничением. Можно сказать, что прежде, чем появи­лась единица, был нуль, но мы никогда не узнали бы об этом, если бы не возникла единица. Но как она возникла из нуля? Как Бог сотворил вселенную из пустоты? Чтобы понять это, тебе нужно сделать два оборота вместо одного, ты должен научиться поворачиваться не только налево и направо, но и вглубь себя, дабы увидеть, что находится за твоими собствен­ными глазами.

Это напоминает старинную притчу о трех желаниях. Когда загадываешь желание, будь внимателен — оно может сбыться. Поскольку ты не знаешь, что тебе действительно нужно, можешь не сомневаться — второе желание ты исполь­зуешь для того, чтобы отменить первое. Ведь чего бы ты ни пожелал, ты обязательно пожалеешь о непредсказуемых по­следствиях чудесного осуществления своего желания, когда увидишь, как оно отразилось на развитии событий. Вопрос, который напоминает дзэнский коан, состоит в том, что делать с третьим желанием. Мы еще вернемся к нему в ходе наших рассуждений.

Спенсер Браун доказывает, что система, которая может наблюдать себя, никогда не может наблюдать себя целиком, и поэтому, если наши телескопы становятся все более мощными, вселенная неизбежно должна расширяться. Если я есть неотъ­емлемая часть вселенной, если физические законы, управляю­щие процессами в моем теле, в точности такие же, как и в других местах космоса, тогда я так же связан с внешним ми­ром, как и с той частью тела, которую могу видеть. Без зерка­ла я не могу видеть свою спину и голову. С помощью зеркал я не могу видеть свой мозг, и даже если, подобно нейрохирур­гу, я буду изучать мозг другого человека, я не смогу наблю­дать свой собственный мозг во время этих экспериментов. Выхода из этой ситуации не существует, но у нее есть одно удивительное следствие, мимо которого невозможно пройти.

Ты сам есть вселенная, которую ты наблюдаешь. Когда ты любишь/ненавидишь других, в действительности ты стре­мишься объять себя. Я предоставляю тебе, читатель, возмож­ность самостоятельно совершить это великолепное путешест­вие — восстановить и изучить связь между разочарованием и его неожиданными последствиями. Здесь я лишь укажу, что грань твоего естества, которая не может быть увидена, не яв­ляется идеей, представлением и мнением о себе.

Итак, первое разграничение состоит в противопоставле­нии чего-то и ничто (или 0 и 1). Речь идет о полярности инь (отрицательного начала) и ян (положительного начала), кото­рая впервые была описана в «Книге перемен»-. Прочтя эту книгу в латинском переводе, Лейбниц выразил идею о том, что все числа можно представить в виде последовательностей ну­лей и единиц, так что для 1, 2, 3, 4 и 5 мы имеем 001, 010, 011, 100 и 101. Такое представление чисел в ниши дни широ­ко используется для представления информации в компьюте­рах.

Таким образом, практически любые сведения без труда могут быть представлены с помощью нулей и единиц. Подоб­но тому, как сигнал, принимаемый цветным телевизором, есть не что иное как последовательность импульсов, вся информа­ция в нашей нервной системе может быть выражена с помо­щью последовательности состояний нейронов, которые либо передают сигнал, либо не передают его. Идея такого представ­ления сразу же становится понятной, если посмотреть на чер­но-белую фотографию, на которой изображение построено с помощью одинаковых по размеру небольших точек краски и крохотных промежутков между ними.

Система чередования нулей и единиц может служить сво­еобразным языком, с помощью которого компьютеру можно сообщить, какой из четырех различных цветов нужно взять для печати каждой конкретной точки. Очевидно, что на таком языке цветные изображения, а также другие ощущения и идеи могут быть переданы последовательностями сигналов (ян) и промежутков между ними (инь), например, на магнитной лен­те. Такую магнитную ленту можно затем использовать для управления лазерным лучом, который будет вырезать из пла­стиковой болванки трехмерный образ. Напрашивается вопрос: если с помощью достаточно сложных технических средств мы можем представить все известное на языке двоичного кода — с помощью наличия и отсутствия сигналов — может быть, тем самым мы лишь воспроизводим то, что всегда происходило в мире и продолжается сейчас?

Тот же самый вопрос, как это ни странно, можно задать и в совершенно ином виде: когда мы достигнем полного кон­троля над событиями, происходящими в мире, не обнаружим ли мы, к собственному удивлению, что нечто подобное присут­ствовало с самого начала?

Кроме того, такое открытие даст нам понять, что все со­бытия, которые мы раньше считали внешними и независимы­ми от нашей воли, в действительности являются нашим собст­венным поведением. То же самое можно сказать и по-друго­му: если мы говорим, что событие должно неизбежно случить­ся, мы тем самым неявно утверждаем, что сами совершаем его. Последовательный во всех отношениях фаталист должен в своих рассуждениях прийти к выводу, что он — Бог и поэто­му обладает полной свободой воли. Тот же принцип являет ветка, которая сгибается, чтобы не сломаться, и человек, ко­торый уступает, чтобы победить. Кальвинисты (то есть пре­свитерианцы, верящие в предопределение) и мусульмане не прочувствовали свои идеи до конца. Они утверждают, что все происходит по воле Бога, но продолжают при этом считать себя отдельными субъектами, которые тем не менее подчине­ны этой воле. Таким образом, они являются довольно актив­ным и агрессивными людьми, и поскольку они рассматривают себя марионетками этой воли, их энергия зачастую устремля­ется в сторону сепаратизма, враждебности и стремления дока­зать свою исключительность.

Ведь если ты подчиняешься Богу вопреки своим желани­ям, ты будешь втайне ненавидеть его и неизбежно проявишь свою ненависть в отношениях с людьми. Но в исламской сре­де есть и «еретики», которых называют суфиями и которые знают, что не существует личности, которая может уступать или противиться Богу. Они убедились, что существует только один Бог-Аллах, имя которого напоминает игру слов: All... Ah!. Итак, суфии говорят: «Нет божества, кроме Него, равно как и нет можества[10] кроме воли Его». Поэтому не удиви­тельно, что суфии олицетворяют другую сторону мусульман­ства — не скучный Коран с его воинственными пророчества­ми, а музыку, танец, арабески и все то, для чего характерна атмосфера праздничности.

Давай теперь предположим, что внезапно на тебя низош­ло постижение, что у тебя нет личности, находящейся в сто­роне от сферы бытия/небытия и существующей независимо от нее. (Точно так же, как мы включаем во вселенную наряду с единицей и нуль, мы должны включить в нее наряду с жиз­нью и смерть, ведь как бы ты знал, что живешь, если бы ты никогда раньше не был мертв?) Это постижение одновремен­но волнует и пугает — ты чувствуешь себя так, будто только что начал жить и провел первое разграничение, решив стать кем-то. Вот как Спенсер Браун описывает это состояние:

«Кожа живого организма отделяет внешнее от внутреннего.. Внима­тельно прослеживая в себе процесс этого размежевания, мы можем восстановить с точностью и полнотой, которые приводят нас в благо­говейный трепет, первичные формы, лежащие в основе лингвистиче­ских, математических, физических и биологических представлений. При этом мы видим, что привычные законы описания нашего жиз­ненного опыта детерминированы исходным размежеванием. Само это размежевание постоянно присутствует в нашем восприятии — даже если мы его не осознаем — как наша первая попытка провести раз­личие между независимыми вещами в мире, где изначально границы могли быть установлены произвольно. На этом этапе вселенную нель­зя отличить от того, как мы действуем в ней, а мир может показаться подобным зыбучему песку под ногами».

Подобно этому, когда ты слышишь запись собственного голоса, который воспроизводится с запаздыванием в несколь­ко секунд, тебе кажется, парень, который передразнивает те­бя, вот-вот продолжит говорить дальше. Ведь мы привыкли считать и чувствовать, что мир состоит из чего-то или кого-то, отличного от нас самих, и поэтому переживание, при котором «Вселенную нельзя отличить от того, как мы действуем в ней», может показаться довольно неприятным[11]

Культурные традиции, которые возникли на почве иудей­ской, христианской и мусульманской религий, основаны на этом страхе «Страх пред Господом — начало мудрости» Есть люди, которые хотят, чтобы их тащили вперед, тогда как они при этом будут смотреть не перед собой, а в зеркальце задне­го обзора — ведь чему еще можно уподобить слепое следова­ние заповедям предков' Поэтому в среде таких людей пости­жение того, что вселенную нельзя отличить от того, как мы действуем в ней, является величайшим табу, грехом и свято­татством Они не могут даже представить себе, что любой че­ловек является таким же воплощением Бога, как Иисус, Ка-бир или Рамана Махарши Однако подобное постижение при­ходит так же естественно, как пробуждение после ночного сна, и, по мнению Спенсера Брауна, «относится к открытиям, которые, будучи сделанными один раз, ка­жутся чрезвычайно простыми и очевидными Впоследствии все люди в глазах открывателя выглядят глупыми (foolish), поскольку живут и не замечают этого да и сам он недоумевает, как раньше мог не видеть очевидного Люди склонны забывать что для символического изображения мира в зародышевом состоянии (то есть до его возник­новения) в древности использовался образ шута (fool) и что шутов­ство (foolishness) есть божественное состояние, которое не дает осно­ваний ни для стыда ни для гордости»

Вот почему в буддистской культурной среде Дальнего Востока можно встретить популярный образ Будды в виде тучного бродяги Хотэя, бесцельно скитающегося по стране и таскающего с собой большой мешок с безделушками, которые он раздает детям (Предание гласит, что в конце династии Тан был такой чудаковатый дзэнский священник В Америке и в Китайской Народной Республике XX века его бы задержали как беспризорного сумасшедшего и отправили бы в психиатрическую клинику.) Хотэй знает, каким должно быть третье желание, — оно должно быть желанием 'ничего больше не желать.

И действительно, когда ты видишь, что вселенную нель­зя отличить от того, как ты действуешь в ней, для тебя боль­ше не существует предопределения и свободы воли, «я» и не-«я». Для тебя в мире присутствует лишь одно всеобъемлющее Происходящее, в котором ощущение, что твой организм сей­час живет, имеет место так же естественно, как течет река, а далеко в пространстве сияют звезды. При этом перед тобой не стоит вопрос о том, подчиняться этому Происходящему или нет, принимать его и следовать вместе с ним или не делать этого. Ведь теперь все, что ты ощущаешь в себе и в качестве себя, неотличимо от Происходящего. Думать о подчинении или неподчинении Ему означает отделять себя от Него и нака­пливать в себе отрицательную и агрессивную энергию. Вечное Происходящее можно назвать Богом, Дао, или просто Вот-это-да! Можешь даже думать о Нем как о сознательном существе, но если ты делаешь так, пожалуйста, не вменяй ему в обязан­ность постоянно выслушивать потоки лести, извинений, про­шений, завываний и славословных гимнов. Св. Павел распо­рядился, чтобы женщины молчали в церкви, но сам при этом молился непрестанно. Если бы ты был Иисусом, разве ты не сказал бы ему: «Не мог бы ты немножко помолчать?»

Люди всегда боялись отказаться от представления о соб­ственной отделенности и подчиненности Богу, потому что опа­сались подорвать моральные устои общества. Однако мы не располагаем доказательствами того, что монотеисты обраща­ются друг с другом лучше, чем пантеисты. Если у нас и есть какие-то свидетельства, то они говорят как раз об обратном — ведь люди, которые видят в законах мироздания последова­тельность военных команд, оказываются несносными воителя­ми и империалистами. Они вечно наказывают и наставляют других для своего же собственного блага, при этом обдирая их до нитки. Не смотря на то, что Россия и Китай кичатся своим атеизмом, они являются теократическими государствами с ико­нами, священными писаниями и инквизицией — с тем лишь отличием, что их иконы представляют собой громадные и уродливые фотографии, а не изысканные художественные по­лотна, украшенные позолотой и драгоценными камнями.

Чтобы человек обладал достоинством, был уравновешен­ным и благоразумным членом общества — напоминал испо­линское дерево, грациозного льва или необъятную галактику, — он должен понять и почувствовать, что составляет нерас­торжимое целое со всем Происходящим и что его индивиду­альный организм является одним из многочисленных жестов этого Происходящего. Раньше я упоминал, что часть тебя, которую ты не можешь наблюдать как объект, не является идеей, образом или мнением о себе, которое ты разделял в прошлом или сможешь сформулировать в будущем. Вот поче­му Моисей и Магомет подспудно понимали, что человек не должен создавать образы Бога. Подобно чистейшему кристал­лу или линзе, пустота дает возможность проявиться форме, и поэтому пространство — которое человек воспринимает, но не может представить в виде образа — дает самое лучшее пред­ставление о Боге и о состоянии сознания, в котором человек постигает свою невидимую часть.

Постижение Происходящего имеет любопытные следст­вия. Так же как прозрачность и пустота придают ясность и от­четливость форме, я обнаруживаю, что чем глубже я осознаю свою неотделимость от мира — и убеждаюсь, что это осозна­ние не может быть иллюзией, — тем больше я начинаю ценить систематические занятия и формальные методики. Когда убе­ждаешься, что никому ничего не должен, почему-то чувству­ешь себя свободным делать все с любовью и на совесть. Если ты действительно не проводишь грани между вселенной и сво­ими действиями в ней, то, даже общаясь с другими людьми, ты имеешь дело с собой и при этом приобретаешь какое-то возвышенное чувство ответственности. И когда нам удастся развить (или взрастить) в себе дар чуткости и сострадания, который не имеет ничего общего с озабоченной обеспокоенно­стью, мы получим возможность жить без Государства, как уже сейчас учимся обходиться без Церкви.

Протогенезис

Семь тайных изречений Бога

1.       Еще до того, как «в начале сотворил Бог небо и землю, и земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт 1 1-2), Бог молвил Я ЕСМЬ СУЩИЙ (Иск 3, 14), и стало так

2.       Все еще пребывая в вечности, которая не линейна и не последова­тельна и в которой все происходит во вневременном настоящем, Бог молвил ГДЕ-НИБУДЬ ДОЛЖНО ПРОВЕСТИ ЧЕРТУ, и черта была проведена

3.       Однако это была не мерзкая прямая линия и не плоская стена, ибо Бог затем молвил ДА БУДЕТ КРУГ,[12] и тотчас возник шар, по об­разу и подобию которого были созданы звезды и планеты

4.       И тогда молвил Бог ДА БУДЕТ У ВСЕГО ДВЕ СТОРОНЫ и стало у всего две грани — внешняя и внутренняя, объектная и про­странственная истинная и ложная, взятая и оставленная, ибо гово­рится в писании «Одна берется а другая оставляется» (Матф 24 41)

5.       И молвил Бог ВСЕ ДОЛЖНО ПРОИСХОДИТЬ ВО ВРЕМЕ­НИ, и тотчас возникло время прошлое, настоящее и будущее, ибо паче говорится в писании «Так было прежде есть сейчас и пребудет вечно, во веки веков Аминь» (Lit St John Chrys )

6.       И еще молвил Бог ПУСТЬ ВСЕ ОБЛАЧИТСЯ В ПРОСТРАН­СТВО, и стало так что наряду с этим-и-тем а также сейчас и-тогда возникло здесь-и-там

7.       И воззрился Бог на «прочное сие основание» (Hymn 564) и мол­вил про себя СПРЯЧЬСЯ, и вот теперь есть ты.



[1] Приведем здесь перевод стихотворения Цзя Дао, выполненный В. Алексеевым и опубликованный в книге "Поэзия эпохи Тан", Москва 1987, стр. 387:

Ищу отшельника, не застаю

Под соснами где-то спрошу о нем ученика. Он скажет: учитель ушел собирать снадобья.

Он здесь пребывает, на этой самой горе. Но тучи глубоки, и где он — я так и не знаю.

(прим. перев.).

[2] От англ, to litter — засорять — (прим. перев.).

[3] Интересно отметить, что в английском языке слова «I» "(я) и «eye» (глаз) произносятся одинаково. Это с одной стороны толкает на философ­ские размышления, а с другой — дает возможность использовать эту особен­ность звучания как игру слов. Так, например, в сонете № 104 Вильяма Шек­спира есть строки:

То те, fair friend, you never shell be old,

For as you were when first your eye I eyed,

Such seems your beauty still...

которые в переводе Маршака звучат так:

Не нахожу я времени примет

В твоих чертах. С тех пор когда впервые

Тебя я встретил... — (прим, перев).

[4] Буквально: «falls in love» — падает в любовь. — (прим  перев )

[5] Упоминание о пчелах кому-то может показаться неуместным, но я хочу обратить внимание читателя на то, что они живут в шестиричном, а не четве­ричном мире. Между тем именно гексагональную структуру принимают об­разования пузырьков пены и камешков, собранные вместе под действием силы тяжести. Отсюда следует, как указывал Бакминистер Филлер, что две­надцатиричная (12 = 2-х 6) система счисления ближе к природе, чем деся тичная. Дело в том, что 12 делится как на 2, так и на 3, тогда как 10 делит­ся только на 2. В конце концов мы используем двенадцатиричную систему для измерения кругов, сфер и времени и тем самым сглаживаем углы, кото­рые возникают при пользовании метрами. Двенадцатиричный мир намного лучше десятичного.

[6] Кулебяки с рубленной телятиной (фр.) — (прим  перев.)

[7] Звук и предвечная пустота (лат.)

[8] «Уток» — поперечные нити в ткани, «основа» — продольные.

[9] Под срезом вечности (лат.) — (прим. перев.)

[10] Слово образовано он глагола «мочь». — (прим. перев.)

[11] Именно это ощущение приводит в ужас тех, кто преждевременно про ходит через переживание космического сознания используя ЛСД-25 и дру­гие психоделические вещества без должной теоретической подготовки

[12] Фразу HAVE A BALL (Здесь ДА БУДЕТ КРУГ) можно перевести и по-другому с учетом слэнгового оборота to have a ball - приятно проводить время, кутить спать (с кем-либо) — (прим перев )

Яндекс.Метрика